pig blood soaked fucking homecoming queen

на заднем вечно разбросан хлам. нагретые солнцем сидения из клеенчатого кожзама почему-то пахнут поджаренной рыбной чешуей, а в щелях у спинки чего только не забилось. тоджи смахивает часть хлама вниз – на поддоне тачки уже не видно коврика за мусором. сукуна пялится на него молча, но осуждающе, как будто четырехмесячные пустые пачки сендвичей это единственное доставшееся ему от погибшей в пожаре семьи. вот только семья у сукуны жива-живёхонька и ничего ему в наследство предоставлять не стала бы – даже измазанный майонезом пластик. тоджи смотрит на этого местного джейсона дина, стоящего снаружи, и спрашивает – мне с заднего до руля тянуться, или может быть ты сядешь и поведёшь?  сукуна смотрит на него дальше – так смотрят стоящие над свежевырытой могилой люди. он как будто готов сказать что-то по типу «прах к праху, все мы там будем» – не самое праздничное настроение. он перекатывает крупную гальку под подошвой, засунув обе руки в карманы дермантиновой куртки – кажется, у него и куртка и сидения в машине из одного и того же отсосного материала. искусственный цветок в его бутоньерке клонит тканевые лепестки по ветру. – ты так сильно туда рвешься?  – почему нет?  – почему да? нам не платили за цирк уродов на этом мероприятии.  – допустим. но я скорее думаю о /них/ как о бесплатном цирке уродов для себя. а что ты хочешь делать? я уже уморился пить пиво дома сутками.  сукуна прерывает его речь, захлопывая дверцу – тоджи немного отшатывается от резкого звука, но затем улыбается, смотря как сукуна садится на водительское и проворачивает ключ зажигания.   – я не буду давать обещания, что не разобью какому-то хуеглоту бутылку об голову. учитывай мои слова сейчас. больше меня никто не увидит в этой сточной канаве, так что я буду использовать все свои последние возможности раздать каждой твари по заслугам.  – там было по «паре», а не по «заслугам». тоджи перехватывает закатывание глаз сукуны через внутрисалонное зеркало и растекается по сидению, довольный собой до усрачки. под полувытянутыми ногами сминается банка пепси, полная пустоты. – каждой твари по паре разбитых бутылок об голову. так сгодится?  – вполне себе. но ты слишком привязался к этим бутылкам. становишься алкоголиком?  – с твоей помощью им не станет только истлевший до состояния пыли труп. тоджи смеется, чешет затылок потираниями об спинку. на розовом небе уже видно полупрозрачный полный круг молочной луны – будто через кальку. они доезжают когда ещё не стемнело, но все уже оказываются напившимися из своих протащенных в школу отцовских военных фляг. девочки выглядят как дешевые подделки на куклы барби, продающиеся в их нищем местечковом молле. нежно-розовые комки ситца на ярко-розовом атласе и пластиковые диадемы в серебряном лаке. все парни воняют как лошади в своих тяжелых пиджаках, которые мужские особи их семей носят на похороны и свадьбы по очереди. и спортивный зал воняет потом, алкоголем и духами – все девчонки источают флёр духов бритни спирс или чего-то ещё более дешевого, туалетная парфюмерия из волмарта и five below. сукуна так сильно сжимает зубы – тоджи кажется, что он их раскрошит. но держит себя в руках, что похвально. на всякий случай тоджи говорит ему:  – эй, – и шлепает над локтем. – не будь первым, кто начнет здесь анархию. хорошо?  – здесь и так все выглядит как блядушник. школьная постановка на мулен руж, аж смотреть смешно.  о, это сразу видно. как у сукуны бегают глаза по помещению, как его грудь вздымается и падает, по виску течёт капля пота. страшно. как загнанное животное, которое накинется на любого. всегда защищается нападением. тоджи сжимает свою руку над его локтем и тянет материал прокопченой временем куртки на себя.  – мы просто уйдем отсюда в один момент. нужно поставить точку, ты понимаешь? даже если нам не с кем прощаться здесь.  сукуна смотрит на него скошенным взглядом но в конце-концов выдыхает, его спина расслабляется и сутулится в привычное положение.   шепотом, вжавшись в угол, на который пьяные подростки совсем не смотрят, сукуна говорит ему и так всем известную информацию.  – мне кажется, не будь тебя рядом, я бы здесь всех закрыл и поджог как в «кэрри». или растрелял как в «что-то не так с кевином», я не знаю.  тоджи улыбается. ему нравится комплимент. это греет душу и растекается по внутренностям приятнее, чем прокисший пунш. не обходится без происшествий и они убегают через пару часов, запираясь в машине со скоростью прыгающих на собаку блох – сукуна дает по газам и шины свистят как пули от трения по земле.  всего-то несколько набитых рож – ничего особенного. какой выпускной обходится без маленькой потасовки? накачанный адреналином склоки и немного поддатый, сукуна вытворяет на дороге такие кренделя, что тоджи скатывается с сидения и тошнит в позе эмбриона. а потом поднимает себя и смеется, смеется так, что в ушах звенит. а на небе звездно. – я удивлен, – пробиваются слова тоджи через ужасный, хрипящий смех. – я удивлен, что ты всё-таки не пырнул кого-то. но ёб твою маму, должно быть, ты ждешь похвалы за это?  – жду! – рявкает сукуна. машину почти что сносит в кювет, а тоджи опять смеется.  – люблю… тебя. – тоджи выхаркивает это вместе с мокротой и тошнотой, сплевывая под ноги.  руки сукуны вцепляются в руль так сильно, будто их заживо настигло трупное окоченение. тоджи спускает стекло с окна и высовывает голову наружу, как запревшая в духоте собака, разве что не высовывает язык. его щеки красные, губы синие из-за смеха. мокрая челка прилипла ко лбу и глаза слезятся. пятно рвоты на грязно-белой рубашке выглядит почти как как нарисованный маленьким ребенком пятилистный цветок.  сукуна жмурит глаза. то ли он слышит визг скорой, едущей к их старой школе, то ли в ушах пищит инопланетным сигналом.  он бы убил их всех, но его искусанный и разбитый чужими руками рот дергается в ответном признании. – я тебя не ненавижу.