Ты можешь лучше

Они говорят это друг другу каждый раз, когда что-нибудь идет наперекосяк. Когда он в первый раз во дворе дядюшкиного загородного дома пробует взлететь и падает с метлы: «О, Сириус, хватит хныкать — ты можешь лучше!» Когда она яростно пытается трансфигурировать Кикимера в летучую мышь, и ничего не получается: «И это все, на что ты годишься? Я думал, это раз плюнуть! Ты можешь лучше, разве нет?» Так странно, что они не говорят это никому больше. Будто тайная безмолвная договоренность. Он вряд ли может вспомнить, как и от кого это прозвучало в первый раз — но самый яркий момент отчетливо врезался в память. Ему — одиннадцать; вечер распределения, Хогвартс, Большой зал; остроконечная шляпа так и мелькает над головами встревоженных первокурсников в полной беспокойства и нетерпеливых ожиданий толпе… «Слизерин! — Слизерин! — Гриффиндор — Слизерин!» — Волнуешься? — украдкой толкает его под локоть Джеймс Поттер. — Что будешь делать, если тебя отправят к этим змеиным выродкам? — Брошусь в озеро, чтобы меня слопал гигантский кальмар, — манерно тянет Сириус, но на душе скребут кошки. В самом деле, что он сделает, если случится нечто подобное? Это не то чтобы было совсем уж невозможно. Вся его семья была там. Матушка из Слизерина, отец — староста факультета, дядя, кузины... и Беллатриса: она сидит за слизеринским столом под знаменем змеи, полотнище ниспадает вдоль каменной стены, блики серебра и зелени инфернальным огнем вспыхивают в короне струящихся волос. Она смотрит на него, чуть опустив тяжелые веки: ждет, когда все решится; кажется, змея изгибается кольцами за ее спиной. — Блэк, Сириус! — отчетливо вычитывает строгий голос. Змея таинственно покачивается, в ответ на другой стене грозно трепещет знамя льва. — Удачи! — шепчут несколько голосов за спиной. Удача? Если бы! В этой игре нельзя победить. Сириус знает, чего он хочет: лев, алый с золотом, распахивает грозную пасть и зовет его с собой. Но выиграть тут значит проиграть в другом — закрыть дверь дома, предать семью, отказаться от рода, забыть... — Гриффиндор! Алый с золотом стол взрывается громом аплодисментов, грохот их перекрывает даже разочарованный вздох, доносящийся от слизеринского стола. В толпе нераспределившихся первокурсников дружески поблескивают круглые очки Джима Поттера. Кто-то из ближайших студентов вопит: — Эй, это Блэк? Из тех, что... Я думал, все они на Слизерине? Змея гневно трепещет на полотнище, Беллатриса с омерзением прикрывает глаза и холодно отворачивается. На лице ее читается: «Я думала, ты можешь лучше». Он, впрочем, не особенно долго из-за этого огорчается. «Позор семьи» и «самое главное разочарование» — все эти прозвища уже давно с ним. Спустя какое-то время прибавляется еще один упрек. — Сириус, гнусный мальчишка, ты нас всех оскандалишь! Ему пятнадцать: самый отвратительный возраст для того, чтобы жить дома с беснующимися по любому поводу родителями, помешанными на чистоте крови, и еще к тому же носить галстук-бабочку к вечернему костюму. И что им вообще взбрело в голову приглашать Лестрейнджа на знакомство в лондонский дом? Почему было не провести ужин за городом у дяди? — Люциус говорит, Лестрейнджи — горожане до мозга костей и не любят пригороды, — наставительно сообщает Нарцисса, как будто это изменит его отношение к предстоящему мероприятию. Просто помешалась на своем белокуром Малфое, не иначе! Сириус с раздражением дергает подбородком, пытаясь вырваться из тисков высокого воротника. — И не вздумай пререкаться сегодня ни с кем, ясно? — не терпящим возражений тоном заявляет матушка. Сириус упрямо выворачивается, кадыком ослабляя галстук. — А ну оставь! — она хлещет его по пальцам тростью. Слышится протяжный стук в двери. — Иди лучше открой. И чтобы без выходок! Вообще-то, встречать гостей должен Кикимер — так полагается по этикету; но для особо важных визитеров матушка с отцом делают исключение. Это здорово бесит, — думает Сириус, манерно спускаясь по лестнице (стук повторяется еще), но и интересует тоже. Блэки почти не имеют дел с Лестрейнджами — те ниже по статусу; Сириус лишь очень отдаленно помнит, какие они все на вид. Каков этот Рудольфус, хотелось бы знать? Он или хорош собой как суккуб, или непристойно богат — что-то же Беллатриса нашла в нем, если согласилась на эту дурацкую помолвку? Снова стучат в дверь: теперь уже крайне неодобрительно. С лестничного пролета наверху раздается матушкино: «кхм». Сириус толкает дверь небрежным жестом, все забавляясь догадками: так хорош или богат? И, открывая, понимает: не первое. Рудольфус Лестрейндж (это, надо полагать, он впереди) стоит на верхней ступени крыльца, занеся на уровне двери набалдашник трости. В этой своей меховой мантии его светлость такой потный и такой жирный, что, кажется, даже не пройдет в проем. Лицо у него одутловатое, все багровое, в пятнах, с признаками болезненных перепадов давления, его шею с двумя дряблыми подбородками душит такой же, как у Сириуса, изящный галстук-бабочка. — Мистер Лестрейндж и... э... мистер Лестрейндж? — Сириус несколько ошарашен — даже не хочет язвить. На пороге за плечом Рудольфуса маячит словно его уменьшенная копия — чуть менее жирный и чуть менее потный его братец Рабастан. — Добрый вечер, юноша, — Рудольфус неодобрительно поправляет котелок на толстой тупой башке. Сверху, с лестницы, раздается гулкий перестук спешащих каблуков и нежный, фальшиво елейный голос матушки: — Рудольфус, дорогой, как мы рады вас видеть! Проходите же скорее, не стойте на пороге! — Мы стучали, — важно и с упреком сообщает Лестрейндж. Сириус просто ошеломлен, сбит с ног, повержен на лопатки: Рудольфус Лестрейндж — жирная скотина, нет в мире столько денег, чтоб можно было это оправдать! С верхней ступеньки шелестит мечтательный голосок Нарциссы: — Люциус говорит, вы часто бываете в министерстве?.. Сириус трясет головой. Это какая-то ошибка! Но звенит колокольчик — пора к столу. Весь вечер Сириус наблюдает за Лестрейнджами, тщась обнаружить в них хоть что-то достойное внимания. Они оба определенно не сверхбогаты. Рудольфус втиснул свою тушу в бархатную мантию с кисточками — как гвоздь этой клоунской программы, он, очевидно, намеревался выглядеть впечатляюще. Но Рабастан одет куда как проще; и, кажется, это лучшее из всего, что он сумел найти. На толстом багровом мизинце старшего брата печатка — массивная, с гравировкой, но даже не белого золота. Он уплетает нежный антрекот, словно прокручивает его в свое брюхо через маггловскую мясорубку, и тщательно, даже занудно, промакивает батистовой салфеткой масляные губы... Да что тут вообще происходит?! Сириус пинает Беллатрису ногой под столом. — Люциус говорит, министерство хочет принять новый закон об акациях? — воркует Нарцисса. — Об акциях, юная леди, — въедливо поправляет Рудольфус: голос скучный и невыразительный. Сириус снова пинает Беллу, серебряные вилки на столе звякают от удара. Матушка косится с предупреждением. Белла делает вид, что не замечает. Сириус с силой врезает мыском башмака по ее голени в тончайшем чулке. Беллатриса злобно шипит. — Что-то случилось, дорогая? — спрашивает Лестрейндж, тщательно промакивая салфеткой губы. — Все в порядке, Руди, — Белла даже не оборачивается к нему. — Это наш домовик, Кикимер. Он у нас слегка полоумный, — она смотрит на Сириуса, и внезапно ему становится весело, легко и смешно. Смех душит его, и он прыскает в кулак. Беллатриса гневно вскидывает брови: «Что ты устроил?» Сириус снова издевательски бьет ее по голени башмаком: «Ты что, дурочка? Он? Твой муж? Да брось, ты можешь лучше!» Она поддается на его издевки и с силой наступает ему высоким каблуком на ногу. — Ай! Блэки так и подпрыгивают за столом: когда «ай» говорит Сириус, это значит, сейчас будет проблема. Лестрейнджи еще не научены горьким опытом, а может, просто идиоты: оба остаются неподвижны и только работают челюстями как заведенные, в унисон уплетая антрекот. От этого становится еще смешней, и Сириус не может сдержаться: смех всё сильней и сильней душит его. — Из-звините, — с трудом выговаривает он, откидывая стул и поднимаясь, — я должен сходить на кухню... проверю как там... сви-свинина... — и он вылетает из-за обеденного зала, хохоча. На кухне Кикимер возится с мясом. — Кикимер готовить, — прилежно бормочет про себя престарелый домовик. — Молодой господин что-то говорить для Кикимер? — Да, приятель. У меня хорошее настроение. Налей мне огневиски. Домовик смотрит с неодобрением, все проворачивая своей эльфийской магией мясо на вертелах. — Госпожа говорить, молодой господин еще рано огневиски. — Я тебя не спрашивал, болван! — Сириус взмахивает палочкой, и графин с огневиски лихо пикирует к нему. Кикимер хлопает ушами с явным, но молчаливым осуждением. — М-ммм, тра-та-та-тааа... «Травиата»! Будешь со мной? Я угощаю. — Сириус весело салютует стаканом. От этого приглашения старый домовик в ужасе содрогается: предложить эльфу выпить с хозяевами — все равно что предложить королеве прийти на аудиенцию голой. Эта мысль бодрит, и настроение окончательно взлетает до небес. О, все в порядке, все в полном порядке! Рудольфус Лестрейндж по первому впечатлению показался... ну… просто никаким. Брак Беллатрисы и этого жирного борова выглядел скучным и пресным, но в целом вполне вероятным. Но сейчас, когда эта мясоперерабатывающая фабрика на пару с братцем сожрала весь антрекот из кладовой и даже не поморщилась — сейчас-то очевидно, что Лестрейндж — абсолютное ничтожество! Конечно, Беллатриса не примет его предложение. Тупое жирное животное с выражением собственного превосходства на потном лице — зачем он ей нужен? Ей! В тончайших шелковых чулках, с сияющим как далекие звезды взглядом, ей, от которой исходит неизъяснимый потусторонний свет! Ну разумеется, она его отвергнет. Просто дожидается момента, когда можно будет отказать этому разжиревшему хряку побольнее. Сириус весело опрокидывает глоток огневиски. Дверь в кухню распахивается, Белла властно бросает: — Кикимер, выйди, — и, когда за эльфом запирается замок, в ярости отвешивает Сириусу оплеуху. Это так неожиданно и больно, что голова отлетает назад, затылок ударяется о стенку буфета, и огневиски из стакана расплескивается по мраморному полу. А еще это унизительно — настолько, что кровь приливает к горящей от удара щеке. Рукав накрахмаленной рубашки и мантия вымокли насквозь, с пальцев капает спиртное. — Что это значит? — оскорбленно вспыхивает Сириус. — Ты-ы! — в дикой ярости сквозь зубы шипит Беллатриса, замахиваясь для нового удара. — Ты, подонок, мерзавец, блохастая псина — ты не посмеешь портить мне игру! Выражение лица у нее чудовищное — кажется, любое его неверное слово, и она опять влепит пощечину. Он нервно и слегка недоуменно смеется, глядя на нее: — Да брось! Мне нельзя разок пошутить?.. — Не смей... — наступая на него, безумно цедит Белла. — Даже не думай сегодня начинать! Ты понял меня? Нет, ты понял?! — Ладно, ладно! — он ошеломленно поднимает руки (в одной все еще зажат стакан), признавая, что сдается. — Я понял тебя, все! Нем как могила до конца вечера. Только скажи, когда соберешься дать ему пинка под жирный зад, чтобы я не пропустил это зрелище. — Я не намерена никого пинать под зад! — от бешеной ярости, не находящей выхода, она даже топает каблуком об пол. — Ты что, не соображаешь, безмозглый ты идиот? Я собираюсь выйти за него замуж! Он даже не осознает, не слышит, как она это произносит. Он просто чувствует ее слова, и земля уходит из-под ног. В один момент все его сознание охватывает всеобъемлющий ужас несправедливости, непостижимости происходящего. Это. Был. Не спектакль. Это все на самом деле происходит, это правда, это не шутка — Белла с этим жирным хряком, его невеста, вот-вот его жена! Она собирается отдать себя, прекрасную и яростную, в руки этой обрюзгшей похотливой тупой скотине. Нет, нет, это слишком оскорбительное святотатство — вот так растоптать все то неповторимое, что в ней есть, нет... — Нет! — вскрикивает Сириус. — Н-нет, Беллс... Только не ты, только не так... — он тянет к ней руку, чтобы прикоснуться, но она брезгливо отшатывается. — Нет! — он с грохотом швыряет о мраморный пол стакан. Брызги осколков разлетаются по углам, и мрамор будто вспыхивает бриллиантами. Льдистые обломки лучшего в Англии хрусталя трагически лежат на полу. Стакан разбит. Все, все разбито! Сириус вскидывает руку к лицу, прижимая к векам дрожащие пальцы, стонет в ужасе и отчаянии: — Я не понимаю... — Конечно! — яростно вскидывается Беллатриса. — Что ты вообще можешь понять, да? Этим безмозглым гриффиндорцам все надо объяснить! Она в гневе пинает осколок донышка стакана носком изящной туфли, будто это он ей что-то сделал. Совершенно сраженный, убитый, не в силах думать о чем-нибудь, Сириус смотрит на нее. — Не ты один хочешь свободы, мой дорогой братишка, вот и все, — зло и как-то внезапно неловко объясняет Белла. — Ты вечно шляешься где-то со своими золотыми Поттерами, торчишь у них все лето, пока я тут чахну; еще и заявляешься в Лондон, когда тебе вздумается, поднимаешь на уши весь дом — а потом снова проваливаешь! А я что — я? Должна выслушивать про акации Люциуса, пока ты там развлекаешься? Все! Хватит с меня! Надоело! Буду сама себе хозяйкой! Теперь у меня будет свой дом, где я буду распоряжаться, и он... — она указывает на дверь, как будто там стоит жирный Рудольфус, — он мне это позволит! Она говорит серьезно. Нет, в самом деле серьезно! Сириус ждет, когда же она рассмеется и скажет, что он дурак, если в такое поверил, но… она с вызовом молчит. — Беллс... — он просто не понимает, что сказать. Она, кажется, тоже выговорилась и не намерена больше объясняться: тема закрыта. Он чувствует, что у него трясутся руки от сочувствия и бессилия. — Беллс, прости, я... я правда не знал! Кто-то плавно нажимает и отпускает до щелчка дверную ручку. Эти полупьяные мечтательные манеры — ну разумеется, Нарцисса. — Вы здесь? — дивный плывущий голос кружит, словно околдованный мотылек, за дверью. — Пора к столу. Тетушка зовёт! — ну надо же, в кои-то веки не Люциус! Ручка покачивается и снова застывает на месте. — Белла! — Сириус порывисто хватает ее за ладони. Она молчит, не двигается, но и не отшатывается. — Проклятье, если бы ты сказала раньше, но теперь... Пойдем со мной! — (она все еще молчит, лишь кривит губы с пренебрежением). — Нет, правда. Давай! Собирайся сейчас! Уйдем отсюда вместе, нам нечего здесь делать. У меня дом в Челси. Дядя Альфард оставил мне завещание... — Предатель крови... — зло цедит Беллатриса. — Да какая разница! — не выдерживает он. — Не все ли равно будет, когда мы с этим покончим? Ну же, решай! Так ведь лучше, чем выходить за Лестрейнджа, правда? — О, — она гордо вскидывает голову и вдруг становится ужасно похожа на свой портрет на гобелене Блэков, — по-твоему, действительно лучше? И как это будет выглядеть, глупый ты щенок? Мы вдвоем, заперты в доме в Челси, без связей, без выхода в свет, только с твоими бестолковыми дружками и сбережениями дядюшки, которые ты промотаешь по кабакам за пару лет, потому что даешь барменам на чай, как будто через минуту — конец света? Не неси чушь. Во всяком случае, он, в отличие от тебя, — она снова указывает на дверь, — намерен дать мне положение в обществе. — Славно, — Сириус свирепеет от этого сравнения. — Очень хорошо! Хотел бы я посмотреть, в каком положении этот жирный боров будет тебя... — он не успевает договорить, потому что дверь отпирается. На пороге стоит матушка с ключом. Она так зла на них обоих, что волосы на голове под чепцом, кажется, шевелятся от гнева. — Белла, — едва сдерживая ярость, говорит она, — поди к столу, Рудольфус хочет рассказать тебе про живопись средневековья. — «Средневековья»... — презрительно передразнивает Сириус, сам не видя в этом ничего смешного. Беллатриса холодно разворачивается на каблуках. — Белла, не смей идти к нему! — Все уже сказано, но он еще надеется, что она услышит его. — Белла, за стол, — командует матушка. Беллатриса окидывает высокомерным взглядом разгромленный стакан и выходит. — Белла! — Сириус бросается за ней. Матушка ловит его под локоть. — Ах ты бессовестный мальчишка! — шипит она, как горгулья. — Позор моей плоти! Отброс! Проклятие на мою голову! — От... пусти... те! — он с остервенением вырывается. Цепкие пальцы матушки держат его за локоть с неожиданной для ее возраста силой, как будто в нее вселились десятки демонов; и освободиться невозможно, как невозможно спастись из хватки дома Блэков — но самодовольный выговор Лестрейнджа из-за обеденного зала и молчание Беллатрисы в ответ придают ему сил. Мать выпускает его, но трость настигает — бьет поперек спины, и он чуть не падает с лестницы, лишь чудом успевая удержаться за перила. Матушка снова заносит трость, белея от негодования: — Ты тоже. За стол. Сейчас. — Нет! — рявкает Сириус. Сытый, тупой, сдобренный порцией огневиски голос новоявленного женишка гудит в столовой, и кровь закипает от несправедливости. — Нет, — твердо повторяет Сириус, решительно выпрямившись. — Благодарю покорно. Думаю, я сыт по горло сегодняшним ужином. Пойду проветрю голову, счастливо оставаться. Кикимер приготовил чудный гриль. Не оборачиваясь к двери обеденного зала, он отшвыривает подвернувшегося под ноги домовика, проводит по лицу ладонью, откидывает со лба пряди разметавшихся в схватке волос. Шаг на ступеньку — старое дерево прощально скрипит. Матушка не может окликнуть его: Лестрейнджи услышат; но и бежать за ним вниз по лестнице на каблуках в ее возрасте уже нет сил. Как удачно все сложилось! Сириус выходит из дома, не заботясь о том, чтобы надеть плащ в глухую осень, вскидывает палочку — и «Ночной рыцарь» останавливается у чужого теперь порога. Его находит Джим Поттер спустя несколько дней. Или неделю? Да не все ли равно? Время теперь не имеет значения. Сириус лежит на верхней полке «Ночного рыцаря», с бессмысленной ненавистью комкая в пальцах изуродованный галстук-бабочку. — Хвала небесам! — с облегчением восклицает Сохатый, запрыгивая на подножку автобуса. — Где тебя носит? Мы все обыскали. Хвост чуть с ума не сошел: говорит, тебя привозили в Святого Мунго девять раз. Мы собирались отметить юбиле-э-эй, да на тебе лица нет! Опять предки, а? Вот ведь засранцы. Что на этот ра... — Ты знаешь Лестрейнджей? Вопрос настолько невпопад, что застает врасплох даже Сохатого. Он морщит лоб и поправляет стекла очков на носу, явно не понимая, при чем тут они. — Ну... — все-таки решается он. — Да, немного. Па пересекался пару раз. Да что тако... — Белла выходит за Рудольфуса. Джеймс звонко протяжно присвистывает на весь салон. Хорошо все-таки, — думает Сириус, — когда тебя понимают без слов: Сохатый больше не задает никаких вопросов, но так искренне огорчен, что даже очки опять съезжают на самый кончик носа. — Паршивый сукин сын... — только и говорит он и прибавляет вполголоса парочку ругательств покрепче. — Лучше быть сукиным сыном, чем дураком, — философски вздыхает Сириус и, шатаясь, спускается наконец с верхней полки. Джеймс хлопает его по плечу, помогая: огневиски уже сто лет назад выветрился из головы, но ноги отчего-то все равно не держат. — Ничего, Бродяга, ничего, — примирительно говорит Джим. — Пойдем, напьемся до потери пульса. Будем кутить целую неделю! А?.. Как тебе?.. Неделя по кабакам! Нас будут вносить в Хогвартс-экспресс под фанфары! Мы станем легендами! Легенды — это, пожалуй, неплохо, — уныло думает Сириус. Во всяком случае, лучше, чем то дерьмо, которым он сейчас себя ощущает. Он выходит, без интереса бросая водителю золотых галлеонов больше, чем стоило бы. Бабочка-галстук так и остается, растоптанная, лежать на полу. Он думает, что после этого не заговорит с ней больше никогда, но время — очень странная штука. Его «никогда» заканчивается той ночью а Азкабане, когда Беллатрису проводят мимо его камеры. Она идет, гордо подняв голову, каблуки отстукивают такт по ледяному полу, глаза фанатично мерцают. Рядом скрежещет засов, взвизгивают ржавые петли, и потом несколько раз зловеще медленно проворачивается ключ в замке. Тишина. — Как в старые добрые времена, верно? — с убийственной иронией тянет Сириус. Он сидит на полу, на прохудившемся соломенном тюфяке, прижавшись к влажной от холода каменной стенке. Слышен шорох многослойного платья: Белла садится на пол, приникая спиной к стене за его спиной. — Заткнись. Снова проходит какое-то время, наполненное молчанием. Время в Азкабане течет странно: не то пять минут, не то пять часов — не понять. — Ну и за что? — спрашивает Сириус. Беллатриса с наслаждением потягивается (ее платье шуршит), словно вспоминая какой-то очень приятный момент. — Знаешь Долгопупсов? — Допустим. — Теперь папочка с мамочкой до-о-олго не смогут вспомнить, как зовут их драгоценного малыша. Сириус содрогается от отвратительного, глубокого, но неполного осознания того, что произошло. Из этих слов даже не вполне понятно, кому Белла причинила боль: самим Долгопупсам или их ребенку. Он не уверен, что хочет знать наверняка — да это не так уж и важно. Она могла бы сделать что угодно. Она могла. И он это знал. Всегда. Они проводят так дни и недели. Месяцы. Долгие годы. Время как будто совершенно не меняется в Азкабане: солнце лишь изредка заглядывает через боковое окно в дальнем конце темного коридора (это значит: день), но бывает, что месяцами не видно и этого. — Долго еще? — тянет Белла. — Эти твари должны были принести нам ужин. — С какой стати ты спрашиваешь у меня? — Ну, ты у нас заключенный с опытом! Она смеется за стенкой. Он тоже хохочет лающим смешком и бросает об стену мячик: смастерил его из кожаных вставок истлевшей мантии и соломы из тюфяка. Мячик с гулким шлепком ударяется об стену, а затем об пол и прилетает в руки. Из соседней камеры — той, о которую он хлопнулся — слышен нечленораздельный протестующий вой. — Прости, приятель! — окликает Сириус и снова вмазывает мячом по каменной кладке. — Белла, — зовет он, припадая затылком к влажной холодной стене. — Беллс. Белла. Бе-ел-латриса-а... — Да что тебе, грязная псина?! Это так весело — дразнить ее! Весело. Какое неподходящее слово для Азкабана. — Ты голодна, верно? — спрашивает он. Она раздраженно шуршит лохмотьями некогда дерзкого платья по последней моде. Сириус снова замахивается мячиком. — И я. Вот ведь кошмар. Все бы сейчас отдал за ужин на Гриммо. А какие крылышки под соусом делал Кикимер, м-м!.. — Брось. Ты бы даже сейчас предпочел обмазать этим соусом стул Малфою. — Да, но как он тогда вопил! Они беззвучно смеются — оба. Он ни за что не мог бы сказать, по каким неуловимым признакам различает ее смех. В темном мрачном коридоре все так же гулко и тихо, никто не разговаривает — лишь плачут, стонут в беспокойном сне заключенные да иногда тянет холодом от близости дементоров. Но Сириус знает, что Беллатриса смеется, и ему становится от этого немного легче. Время длится еще и еще — кажется, что уже миновала вечность. Крылышки под соусом для стула Малфоя как будто были где-то в иной жизни — той, что так внезапно и безвозвратно отняли у него. — Какой он? — спрашивает Сириус. Это уже не для шутки, он правда хочет знать. — Кто? — скучающе отзывается Белла за стенкой. — Волдеморт, — он бросает это походя, но она вдруг ощетинивается и шипит: — Не произноси его имя своим грязным ртом! О. Вот как. А вот это очень интересно. Сириус вскидывается от внезапного ощущения ревности и силы в мышцах, под веками вспыхивает ослепительная ярость, сердце разгоняет кровь и стучит сильней. Он зло сжимает ослабевшими за годы пальцами мячик, в гневе не видя даже, куда именно собирается его запустить. — Так значит, правда? — произносит Сириус звонким от бешенства голосом. Отзвук пронзительно рикошетит от стен — тут таких сильных человеческих чувств не слышали уже сотни лет. — Я думал, это слухи. Надо же. И что Рудольфус? Ах да... — он не ждет ответа: да что там, все и так понятно, — ну разумеется, он в курсе. Он ведь обещал — ты станешь себе хозяйкой. Так это понимать? — Хватит нести чепуху, щенок, — Белла фыркает с уязвленным достоинством. — Тогда хватит звать его по ночам! — оглушенный яростью, Сириус швыряет в стену мяч. — «О, мой лорд, мой темный-темный лорд»! — он подражает ей издевательским фальцетом. — Довольно! — Беллатриса вскакивает (это стук ее каблуков). — «Мой лорд, ваше темнейшество!» — он продолжает, от ледяной злости не в силах остановиться. — «Позвольте мне служить вам»... — Прекрати! — «Сделайте меня своей...» — Заткнись! — ...«своей рабыней, мой лорд, позвольте исполнить ваши желания»... Ты вылизала ему ботинки, Белла, а? «Что угодно для вас, о мой господин, только прикажите мне»... Ты! Идиотка! Ты же так хотела свободы! — Замолчи, тебе говорят! — она вне себя от бешенства бросается на стену, словно может разбить ее и вцепиться ему в глотку. — Что ты вообще можешь знать! Это — это и есть настоящая свобода! Ты слышишь? Никаких глупых запретов, никаких правил! Я больше не думаю о том, чего нельзя! Он показал мне, на что я в самом деле способна, он открыл мне заклинания, достойные чистокровных волшебников, а не этот ваш гриффиндорский Экспеллиармус! — Это какие, например? В-Дуэли-С-Младенцем-Оконфузься? — Захлопни! Пасть!!! Воздух в камере леденеет, слышится тонкий смертоносный свист. Влажная кладка с бронзовыми отметинами плесени потягивается снежной проседью: приближаются дементоры. Дементоры высасывают радость — так о них говорят. Вранье. Дементоры пьют саму жизнь. Любые чувства, которые поддерживают в тебе силы, чтобы бороться: стремления, желания, невозможность мириться с происходящим — они отнимают все, выжирают из тебя саму суть. Белла всегда была непокорна и горяча. Питаться ею для этих тварей, должно быть, — настоящее пиршество после смирившихся узников, медленно угасающих в темных клетках. — Ладно, хватит, сменим тему, — с тревожной деланной непринужденностью говорит Сириус. Воздух леденеет, становится холоднее. В камере напротив него совсем юный парнишка с соломенными волосами начинает тоненько выть. — Ты будешь умолять его простить тебя за эти слова! — дрожащим от негодования, фанатичным голосом восклицает за стеной Белла. — И он не помилует! Ты будешь ползать на коленях перед ним за то, что назвал его имя! — Тихо, истеричка, — одергивает Сириус. Холод все ближе, тоненькие завывания все пронзительнее. — Он будет пытать тебя! Нет! Я! Я заставлю тебя пережить Круциатус! Ты не достоин того, чтобы он тратил на тебя свою магию!.. — Да замолчи же ты... Темная высокая фигура в плаще скользит по коридору. Блеклый свет, и без того едва уловимый в камерах Азкабана, гаснет в ее тени. Прутья камеры индевеют. Вода на стенах застывает, распускаясь морозными узорами. Со свистом втягивая в себя опаленный холодом воздух, фигура с ужасающей грацией неумолимо приближается и в ожидании замирает напротив соседней камеры. — Белла... — Сириус пробует подняться, но ноги едва держат — как после той порции огневиски. Огневиски — долгий осенний вечер — площадь Гриммо — время отматывается назад. — Белла, замолчи, хотя бы не дразни его. Белла? — «Белла, поди к столу, Рудольфус хочет рассказать тебе про живопись средневековья». Рудольфус, Рудольфус, сервированный стол, бряцают вилки, Рудольфус в меховой мантии на крыльце — он на крыльце — «счастливо оставаться!» — верхняя полка в «Ночном Рыцаре» — Джим Поттер поправляет круглые очки на переносице — Джим Поттер мертв, они все мертвы. — Белла! — Сириус из последних сил ползком подбирается к прутьям клетки. Русоволосый мальчишка — совсем как Хвост — двенадцать магглов — Годрикова Впадина — предатель Хвост — тоненько воет, раскачиваясь, как полоумный: — Барти дома, Барти дома... — Белла! — Сириус вцепляется дрожащими пальцами в решетку. Мертвенная, вся в струпьях, рука дементора тянется к клетке. Слышен лязг замка и отвратительно долгий, многообещающий стон заржавленных за годы петель. — Ты! Чудовище! — гордо, страстно и одержимо восклицает Беллатриса. Голос ее звучит сверху: она стоит, выпрямившись во весь рост, встречая дементора с непокорно поднятой головой. — Вон! Прочь отсюда! Ты не прикоснешься ко мне! Когда Темный Лорд возродится, он с тебя за это спросит! Вы присягнете ему на верность! Все твое племя будет лобызать подол его мантии! Прочь от меня, ничтожество! — Нет... — наполовину теряя сознание, шепчет Сириус. — Белла, бестолковая дура, ты же только кормишь его... Слышится пронзительный хохот и визг. Это из ее клетки? Или это в его голове? — Хватит... — без сил умоляет он. — Отпусти ее, тварь... Экспекто, пожалуйста, Экспекто... Что он творит? Это все бесполезно. Даже с волшебной палочкой сейчас он не смог бы им противостоять. Его палочка — двенадцать дюймов, хлесткая ива, сердечная жила погибшего в схватке дракона — сломана пополам и выброшена прочь. Что без неё он может сделать? Экспекто Патронум — но светлых воспоминаний давно уже нет. Он так слаб, так устал, и больше ничего уже не осталось — только долгий, ледяной, как могила, сон без снов. Когда он приходит в себя, то осознаёт, что все еще лежит у входа возле прутьев решетки. Время вернулось на место: ни изысканного ужина на Гриммо, ни огневиски, ни дорогих простыней в «Ночном рыцаре» по галлеону в сутки — снова мертвый Азкабан. Сириус с трудом поднимает голову, и перед глазами плывут алые круги — он чувствовал себя так только однажды, после драки в одном из кабаков злачного маггловского квартала, но тогда его хотя бы били вдесятером. — Беллс?.. — он пробует привстать, держась одной рукой за прутья и другой — за пульсирующий затылок. В камере слева тишина. Парнишка с соломенными волосами в клетке напротив уже не раскачивается, просто сидит, бессмысленно глядя в пустоту. Сириус встречается взглядом с его стеклянными глазами. — Барти дома, — с блаженной улыбкой сообщает тот. — Поздравляю, — говорит Сириус, все еще придерживая затылок и поднимаясь на колени. За стеной тишина, и он не уверен, хочет ли что-то услышать. Что если он позовет сейчас — и... ничего? Он отдаленно представляет, что такое Поцелуй, и слышал издали крики заключенных, но их самих до и после этого не встречал. Как это — когда выпивают душу? Он не знает и вряд ли сможет с этим смириться. Что станет с Беллой, если эта тварь изуродовала ее, если в ней погас этот непокорный яростный свет? — Испугался, песик? — хрипло хохочет она из соседней камеры. Теперь она лежит: голос идет снизу (должно быть, упала в обморок от приближения азкабанского стража); но она поднимается: по влажному полу слышен шорох истлевших шелков. Сириус чуть снова не теряет сознание от этого звука и пришедшего с ним невыразимого облегчения. С теплым приливом внезапного задиристого веселья он парирует: — И еще как! Страшно вообразить, кому после тебя могут отдать эту камеру. А вдруг горному троллю, а? Прелесть. Я буду звать его Беллатрисой. — О, бедная псина поджала хвост! — издевательски нежно сюсюкает Белла. — Ну, не скули, малыш. Я же знаю, что ты можешь лучше. Наверное, он действительно может. Он думает потом об этом целый... час? день? месяц? Странно, но когда время невозможно ничем измерить, оно как будто и не движется вовсе. Только на утро после той страшной ночи, когда он вырвался из Азкабана и вплавь пересек ледяное море от островной насыпи до казавшейся призрачной полосы берега — Сириус видит в старой газете на пляжной скамейке дату и понимает, что ему исполнилось тридцать четыре года. Он ничего не чувствует по этому поводу — слишком устал, замерз и голоден. Но с этого дня время как-то необъяснимо, с непреодолимой силой начинает нестись вперед. Ему тридцать пять — и он в Воющей Хижине. Тридцать шесть — и он возвращается с Карибов в старый добрый Хогвартс. Тридцать семь — и он снова заперт в родительском доме, как и долгие годы назад. Тридцать семь. Тридцать семь. Эта цифра все никак не желает меняться — время снова замерло, как в Азкабане, что-то должно случиться, чтобы оно качнулось вперед. Он сидит в старом доме на площади Гриммо и смотрит в окно: небо затянуто тучами и душными парами от визжащих маггловских авто, горизонта почти не видно — даже не различить, как где-то далеко в поясе Ориона сияет яростным светом звезда Беллатрикс. — Ну давай, — с вымученной улыбкой говорит Сириус. — Ты можешь лучше. Она — да: может и всегда могла. Там, у Арки Смерти в министерстве, он видит ее впервые за очень много лет. Это так странно: он столько раз слышал ее за каменной стеной камеры Азкабана, а в глаза смог посмотреть только сейчас. Она очень изменилась: стала старше, злее и чуть безумнее, волосы поблекли и истончились, лицо страшно похудело, под запавшими от мучений глазами залегли серые, почти черные круги. Она вся настолько осунулась, что сквозь бархат платья проступают кости предплечий, в углах рта прибавилось морщин — но глаза не меняются, сияют пронзительно, как раньше, и от всего ее облика будто исходит звездный свет. — Ну давай, щенок, давай! — хохочет она — совсем как в те годы во дворе дядюшкиного загородного дома, когда он в первый раз попробовал взлететь и рухнул с метлы. — Ну же! Что это? Ты можешь лучше! Она снова хочет этого. Хочет сражения. Чувств. Боя. Хочет снова ощутить вкус жизни и этой бесконечной свободы. И она может, точно может сражаться за это лучше. А он уже нет. И он падает за Вуаль.