Фиолетово

Весной вода в иокогамском заливе еще слишком холодная. От скуки и гудящего в груди раздражения Чуя пинает гальку носком ботинка — камушки разлетаются с тихим песчаным шелестом и врезаются в кромку воды. Холодные брызги обжигают щиколотки. Чуя морщится. Да чтоб ты сдох, Дазай. Мысль звучит в голове скорее как привычка. Чуя ее не озвучивает. Только потому, что этот дебил, скорее всего, где-то неподалеку — услышит и непременно изойдется дерьмом в ответ, а у Чуи сегодня и без него голова раскалывается, и он молчит. Совсем не потому, что, произнося это вслух, Чуя думает, что придает этим словам какую-то реальную силу. Чуя вздыхает и лениво тащится по пляжу. В голове — куча других мест, где бы он сейчас с удовольствием оказался вместо того, чтобы ошиваться тут, на берегу, и мерзнуть, как портовая крыса. У воды сыро и холодно, но он не торопится — ежится, поглубже засовывает руки в карманы слишком большого пальто, стискивает зубы, чтобы не стучали, но шагу не прибавляет. Всяко лучше, чем препираться с Дазаем в попытках затащить его обратно в штаб-квартиру мафии. Или, что еще хуже, выслушивать его личный топ способов склеить ласты. В излишних подробностях. — Чуя-Чуя, не знал, что ты такая не-еженка. От одной только мысли передергивает хуже, чем от влажного ветра. Ноги сами ведут дальше вдоль берега — неудивительно, за последний месяц Чуя проделывал этот путь столько раз, что дошел бы до места назначения и с закрытыми глазами, поэтому думать не приходится. Вот и сейчас продолжает идти, пока портовые постройки и росчерки покачивающихся на волнах мачт не скрываются за волнорезом. Единственное, что никогда не пропадает из вида — чертова штаб-квартира мафии. Вечно высится где-то за спиной уродливой громадиной и дышит в затылок. Чуя невольно хмыкает. Будь штаб мафии поближе к порту, может быть, Мори мог бы лично лицезреть его прогулки из своего кабинета. Тогда бы влетело. Он ведь не пошляться по пляжу сюда его отправил. Как и неделю назад. И неделю назад до этого. Чуе больше не нужен календарь, чтобы понимать, что сегодня вторник. Потому что последний месяц по вторникам Дазай топится. Вернее, «осваивает безболезненное утопление». Что бы, к чертям собачьим, это ни значило, у Чуи своих забот помимо вникания в дазаевскую чушь хватает. Почему для утопления Дазай каждый раз выбирает время в разгар его тренировок, Чуе, честно говоря, тоже глубоко фиолетово — не то чтобы ему нравилось вот так отлынивать, просто это Дазай, а все, что касается Дазая, ему фиолетово. — Знаешь, сколько всего надо учесть, Чуя? Температура воды, влажность воздуха, скорость ветра, чтобы при падении не снесло… — Мне насрать… — А еще не дай бог на поверхности будет лед!.. — Мне наср… — …можно порезаться или расшибить голову! Чуя вообще не хочет здесь быть. Валандаться по холодному пляжу, искать его — хотя он прекрасно знает, где забинтованный сученыш в итоге окажется — мерзнуть, выслушивать болтовню о тысячи нюансов, которые, по мнению Дазая, влияют на «безболезненность»… Все это Чуя делает лишь потому, что Мори заставляет притаскивать идиота обратно в офис. Как будто Чуе больше заняться нечем, но, с другой стороны, никому другому он бы этой работенки тоже не пожелал. Но это не значит, что он собирается и дальше это терпеть, черт возьми! — Твою мать! Галька неожиданно заканчивается, и ботинки увязают во влажном песке. На этот раз Чуя точно заставит придурка их чистить… совершенно неудивительно, почему старый извращенец Мори сам не стремится затаскивать своего подчиненного обратно в штаб… Чуя закрывает глаза и раздраженно выдыхает, отряхивая с подошвы пласт мокрого песка. Честное слово, манал он все это в рот, святые, мать его, угодники. Как будто он и так не достаточно натерпелся от Дазая за время своего непродолжительного пребывания в чертовой мафии. И не только за это время. Иногда Чуе кажется, что весь этот цирк — просто очередная дазаевская забава, никогда не иссякающая рубрика «Как сделать жизнь Чуи Накахары еще более невыносимой, чем она уже есть». Как будто выключать горячую воду в общем душе после его тренировок недостаточно, как будто тырить его сменную одежду — после его удачных тренировок, особенно если Чую посмели похвалить — и закидывать ее на самый верх шкафа недостаточно… — …Убери от меня свои руки, говна кусок, пока я их не оторвал нахер! Чуя рычит и пытается схватиться за бинт на назойливой руке, но тот, паскуда, примотан на совесть. Дазай в ответ лишь сверкает глазами, как бес. Запястье не выпускает. — Ну Чу-уя, так ты ее сразу достанешь, никакого веселья! Давай, подпрыгни еще разок… Чуя проклинает гравитацию и дазаевские приколы всеми силами, умещающимися в ста пятидесяти сантиметрах роста. — Подпрыгну, когда из твоего хребта скакалку сделаю… — Боюсь-боюсь… На этом Дазай великодушно стаскивает его пиджак со шкафа и гаденько лыбится — знает, говнюк, что Чуя взбесится только больше. Потому что Дазаю для этого хватает просто протянуть руку. — Прошу. — Засунь свои подачки в свою жирафью задницу… …Как будто, мать его, простого существования с ним в одном помещении недостаточно. Иногда Чуе кажется, что все это — тоже лишь очередное издевательство, но большую часть времени он в этом уверен. Потому что что вообще, нахер, значит «практика безболезненного утопления»? Чуя ни за что не поверит, что Дазай это на полном серьезе. Очередной повод оттащить его от тренировок, чтобы, если кого и отчитывали за отлынивание, то их вместе, потому что Дазай действительно скорее умрет, чем уступит ему хоть в чем-то? Да, определенно. Способ подействовать ему на нервы? Сколько угодно, дайте десять и заверните в подарочную бумагу — Дазай нарисует на ней какие-нибудь недвусмысленные непристойности и снова подсунет Чуе. Но уж точно не серьезная затея. Чуя выныривает из зарослей какой-то прибрежной растительности и тяжело вздыхает. Готовится к очередным суицидальным россказням. Впереди змеей вытягивается заброшенный мол — сейчас, скорее, полуразваленная насыпь из песка и камней. Дазай обычно сидит в самом его конце, скрючившись, как стервятник — колени у груди, огромный черный плащ сзади, на плечах. Чуя почему-то помнит, что полы у него всегда мокрые и грязные… тащатся за Дазаем по земле волоком, потому что ему недостает роста. Хоть какое-то утешение… Но сегодня мол пустует. Чуя цыкает и осматривается. Поблизости — ни одной забинтованной хари. Вроде и досадно, а вроде и облегчение, пусть и ненадолго. Камни на насыпи скользкие и так и норовят разъехаться под ногами. Чуя ругается. Идти приходится осторожно, чтобы ненароком не съехать вслед за очередным булыжником в воду. Весной залив совсем не прогревается даже у самого берега. В конце концов мол обрывается — впереди остается только вода, и Чуя замирает на краю насыпи, щурясь на холодном солнце. Блики от воды застилают глаза. Чуя поднимает взгляд, раздраженно цыкает в который раз за последние пару минут и шарит по карманам — сейчас бы сигарету, как раз поблизости никого, кто мог бы дать по шее… Пусто. Стащил, гад. Чуя снова оглядывается, приставляет к полям шляпы козырек из руки и смотрит на оставшийся за спиной берег — такое ощущение, что Дазай прямо сейчас усмехается ему в спину, многозначительно помахивая стыренной пачкой сигарет — «Что-то потерял, Чуя?» — и лыбится. Но ни на насыпи, ни на берегу по-прежнему никого нет. Раздражение в груди почему-то немного унимается. — Где твою задницу носи… Чуя замолкает на полуслове. Все остроты ни с того ни с сего застревают в горле — Чуя замирает на насыпи в ту же секунду, как был, вполоборота, щурит глаза и силится разглядеть что-то сквозь танцующие на воде блики. Кажется, какое-то время даже не дышит. Потому что к краю насыпи вдруг прибивает кусок бинта. Чуя стреляет глазами из стороны в сторону, пытается рассмотреть, откуда он приплыл, но в белесом свете солнца на поверхности воды все сливается. Глаза режет, но поднять взгляд Чуя больше не решается — пока мимо снова не проплывает что-то, напоминающее мокрую марлю. А за марлей бледной призрачной тенью показывается и чья-то рука. Весной вода в иокогамском заливе еще слишком холодная. Но Чуя забывает об этом так же быстро, как оказывается насквозь мокрым. Секунда, за которую Чуя хватает Дазая за мертвенно холодную руку, тащит к насыпи и со всплеском вытягивает из воды, скользя по песку и камням, кажется вечностью. Дышится тяжело, тело не слушается, но чтобы отволочь Дазая с мола на берег, многого и не надо. Чуя думает, что стоило бы повалтузить Дазая по песку и камням побольше — будет повод позлорадствовать, и он обязательно позлорадствует, потому что черта с два он позволит этому дебилу кони двинуть, не увидев, как вытянется его забинтованная рожа хотя бы раз в своей жизни… Чтоб ты сдох, Дазай, чтоб ты… Не зная почему, Чуя усмехается. Выходит как-то вымученно. Наконец дотаскивает Дазая до берега, волочит по песку и переворачивает на бок. Вода выливается у него из носа и рта — Чуя морщится, но мгновенно забывает про парализующий мокрый холод, когда Дазай начинает кашлять. Его вытесняет волна какой-то необъяснимой жгучей ярости. — Ты что блять творишь, ублюдок?! Дазай рвано смеется. Еще кашляет, но Чуе плевать — он трясет его за плечи, со всей силы, потому что с этим распирающим бешенством нужно что-то делать, иначе он просто рванет. Слова так и рвутся из груди, но застревают между надрывными, тяжелыми выдохами. Чуя силится выдавить их наружу — если это шутка такая, то ты нахер больной на всю голову, думаешь, я поверю, что ты серьезно, думаешь, я… — но они не идут, и в итоге он просто молча таращится вниз… — Знаешь, Чуя, ты в чем-то прав. Чуя на секунду замирает. Дазай хмыкает. На лице снова эта невозможная усмешка. — В следующий раз камень надо привязать… Чуя не выдерживает. Лупит ему по лицу со всей силы, на которую сейчас только способна его рука, от холода едва сжимающаяся в кулак. Мокрая перчатка липнет к коже — костяшки обжигает болью, но Чуя не издает ни звука. Он вообще больше ничего не говорит — поднимается и шагает в сторону прибрежных зарослей широкими шагами, отмахивается неизвестно от чего — «обмочил штанишки и сбегаешь?» — и оставляет Дазая в гордом одиночестве. Пусть делает и говорит, что хочет. Иначе, кажется Чуя сам его убьет. Но Дазай так и сидит на песке и только молча смотрит вслед незабинтованным глазом, пока повязка на втором пропитывается красным. В следующий вторник искать Дазая в порту и тащить назад в штаб-квартиру не приходится. Чуя не знает, почему, но черт бы его побрал, если ему есть до этого дело — это ведь Дазай, а на все, что касается Дазая, ему фиолетово. Становится страннее, когда никто не отключает в душе воду и не тырит одежду. Чуя качает головой и чему-то усмехается. Подбирает тренировочную форму и устало плетется из штаб-квартиры домой. Дазай скорее умрет, чем извинится. Но, в целом, сойдет и так.