Така — значит "желанный"

…И для меня ты награда,

Да, это чистая правда!

Эй, Муфаса!

                              Что, Така?

Я так рад, что ты мой брат!

Песня из мультфильма

***

      Така ёжился и дрожал, лёжа на пыльных, но совсем не холодных камнях. Этой ночью ему не суждено было уснуть. Мир вокруг него вращался каруселью образов, фантомных звуков и запахов. Под своими веками он видел огни — звёзды, солнце, луну, светляков. И его глаза. Они блестели огнями в ночи. Два желоватых маленьких кружка — они то блёкли, то разгорались, и смотрели ему прямо в душу. Что было совсем не удивительно на этом распутье реальности и сна. Но сон был заповедан Таке в ту ночь. Ему суждено было лишь плыть на его грани, ворочась под тёмными пещерными сводами, ёжась и дрожа от фантомного холода и одиночества.              Ты свою тайну мне открой…       Помоги мне с Сараби, Муфаса. Она — тот свет, о котором говорила мама…       Така, твой час отваги придёт…       У меня есть секрет, и очень тянет тебе рассказать…       Открой мне свой секрет…       Секрет…       Я ненавижу секреты!..       Обман — это оружие великого короля…       Меня зовут Така, сын Обаси! А тебя?       Муфаса…       Это Муфаса убил твоего сына…       А как же твой отец?..       Вам с Муфасой никогда не быть братьями!..       Така! Я твой брат! Дадим им бой!       Така! Така, помоги! Прошу…       Така…              ТАКА!              Он открыл глаза. Поднял уши. Огляделся. Никого. Снова положил голову на лапы. А может, его всё-таки кто-то звал? А кто? Кто мог позвать его здесь, в холодной и пыльной пещере — одного, забытого, потерянного… Труса… Смельчака… Предателя… Спасителя… Изгоя… Принца.       Сквозь веки скользнула шальная слезинка. Така шмыгнул носом и стёр её движением лапы. Нет… Больше плакать нельзя. Хватит. Хватит плакать…       Хватит плакать, Така! Немедленно прекрати!       Но… Мне больно… мне так больно…       Ты — будущий король, Така, ты обязан терпеть боль! Знаешь, кто плачет? Знаешь? Львицы! А ты — лев! Ты — самец! А не самка.       Лучше бы я был самкой…       Что ты сказал???       Лучше бы я был самкой, отец! Тогда бы я смог быть с Муфасой! И ты бы не посмел нас разлучить! Не посмел! Никогда!       Нет, конечно, Така не говорил ему таких слов. Он знал последствия. Но он хотел. Очень хотел их сказать в тот раз. И во многие другие…              У меня есть секрет, и очень тянет тебе рассказать…       Говори, я тебя не выдам!..       Помоги мне с Сараби, Муфаса. Она — тот свет…       Тот свет…       Как саванна и свет золотой…       Как твоя память о великом короле…       Откуда ты узнал?..       Мама, пожалуйста, прости…       Как гвардеец принцессы…       Она — тот свет, о котором говорила мама…       Мама...       Я настоятельно прошу вас удалиться…       МАМА!       Счастливого вам…              — Мама, а ты тоже была принцессой?       Эше мягко улыбнулась сыну.       — Конечно, Така. Правда, это было очень давно. Задолго до твоего рождения.       — А папа был принцем?       — Папа… он был хорошим львом. И принцем, разумеется.       — А почему ты женилась на папе?       — «Женилась»… — Львица усмехнулась сыновней оговорке. — Я вышла замуж за твоего папу, потому что любила его. А он любил меня.       — Папа любил тебя? Но… он говорит, что любить могут только самки.       — Нет, Така, любить могут не только самки. Самцы тоже.       — Но папа так говорит…       — Папа так говорит… потому что ему так виднее. Да и сейчас у него есть другие, более важные дела.       — Какие важные дела?       — Ну, как же, Така. Ты же сам всё знаешь, всё видишь. Папа — сильный и смелый. В прошлом году, когда ты был ещё в моём животе, приходил чужой лев, и папа прогнал его.       — Прогнал? А почему прогнал?       — Потому что иначе бы этот лев… убил нас. Меня, тётю Нтаки, дядю Чигару, тебя внутри меня.       — Убил?.. А за что?       — Так бывает. Не все львы и львицы живут как мы — семьями. Есть такие, кто ходят по саванне одни-одинёшеньки. Они очень злые, потому что их никто не любит. Такой лев пришёл к нам и захотел нас убить. Но твой папа…       — А почему их никто не любит?       Эше помолчала.       — По разным причинам, Така, по разным. Но… это не разговор для маленького львёнка. Когда подрастёшь, обязательно всё тебе объясню и расскажу. А сейчас… лучше ты расскажи мне что-нибудь.       — А что, мама?       — Я вижу, тебя так и тянет что-то мне рассказать. — Львица облизнула сыновью холку снизу вверх. — Ведь ты же не просто так спросил про принцесс. Да, мой юный принц?       Така завертел головой — остальные спали. Даже Муфаса, неугомонный шалун и подстрекатель, крепко дрых в объятиях тёти Нтаки.       — Мама, я… мне нравится… кое-кто.       — Да? — Эше перестала вылизываться и спросила, вроде бы не строго, но Така никогда по-настоящему не мог угадать её настроение в такие моменты, и волновался, даже когда говорил чистую правду. — И кто же? Неужели тётя Нтаки?       — Нет, мама...       — А кто же?       — М... Муфаса...       Повзрослев и вспоминая тот момент, Така жалел, что не смотрел тогда на мать, не видел выражения её морды. Может, многое было бы по-другому, если бы он сразу словил её настроение тогда, если бы понял, к чему всё ведёт...       Хотя… нет. Ничего бы не было по-другому. Ничего.       — Муфаса, — повторила Эше. Она глядела во тьму. — Муфаса... Ну, что же. Ничего, Така. Это бывает. Правда. Бывает. — Она подбирала странные слова, и каждое отзывалось в душе Таки тянущим, чужим чувством. — Я… У меня была сестра, львица, её звали Рани. Она не была нам роднёй, мама принесла её откуда-то, и отец, скрепя сердце, оставил её, потому что она была самкой. Я… мы были ровесницами, почти… Я смотрела на неё — мне было столько же лун, сколько и тебе, может, чуть больше — и у меня колотилось сердце. Мы много играли, мы были прямо как вы с Муфасой, те ещё сорванцы. И я… — Она запнулась, перевела взгляд на сына и тут же дёрнулась — несильно, но заметно, будто пытаясь отшатнуться. Потом, закрыв глаза, глубоко вдохнула и выдохнула. Така почувствовал, как шевелится шёрстка на его загривке. — Рани давно нет с нами. Она погибла под копытами гну. Очень, очень... давно.       Эше всё-таки встала, деликатно перекатив сына носом со своей лапы на землю. Она потянулась, но больше не смотрела на него. Она вспоминала. Или думала, как продолжить этот непростой разговор. Или всё сразу.       — Твоя бабушка — моя мама — была очень мудрой львицей, Така, — наконец, снова начала говорить Эше. — Когда Рани погибла, я пошла к ней. Я плакала. Я страдала. И она сказала мне: «Свет погас в твоей душе, Эше. Но он загорится вновь. Ты увидишь его, когда придёт время. Ты увидишь свет.» И… я увидела его. Я увидела свет.       Она посмотрела на Таку, который внимал ей, выгнув шею из-за разницы в росте и не смея шевелиться — маленький, несмышлёный львёнок, признавшийся в самом сокровенном и не ожидавший ответного, такого взрослого откровения от своей матери.       — Я увидела свет, — повторила Эше. — Это был твой отец. И… это было то же самое. То же, что было с Рани. Я чувствовала, как стучит сердце, как немеют лапы, как… Я полюбила его. С первого взгляда. Полюбила… — Голос её изменился на последних словах, она почему-то отвернулась и странно повела лапой по морде, будто ей что-то попало в глаз. Така ещё никогда не видел мать такой.       — Мама… — наконец, разлепил львёнок губки, впервые с тех пор, как облёк в слова своё самое сокровенное. Он догадался, своим незрелым львёночным умишком — догадался. — Ты… плачешь?       — Нет, сынок.       Она обернулась к нему, улыбаясь вполне искренне, по-доброму, и глаза её были сухими, но Така сразу же ощутил фальшь. Впервые в своей недолгой пока жизни он почувствовал обман, натянутость чужих чувств так пронзительно, свежо, так ярко. И тем страннее и страшнее было воспринимать это не от кого-то, а от самого близкого ему существа на всём белом свете.       После брата…       — Ты тоже увидишь свет, — сказала Эше тихо, и глядя куда-то вдаль, во тьму, а не на сына, хотя обращалась к нему. — Ты увидишь свет, Така. Обязательно увидишь…              Но Муфаса не мёртв! Муфаса жив! Зачем мне новый свет, когда я вижу прежний? Зачем?..       Потому что два самца не могут основать прайд! У них не может быть львят, у них не может быть будущего!       Вздор! Чепуха! Ложь! Ты лжёшь мне, мама! Как лгала себе всю жизнь! Как лгала всем другим!       Така, мой дорогой Така, мой сын… прошу, прости… и пойми…       Муфаса, мой брат… прошу, прости… мне очень, очень жаль…       Дорогой…       Любимый…       Желанный…       Единственный…              

***

             Така снова открыл глаза, почуяв с дуновением ветерка знакомый до боли запах. Он. Ну да, кто ещё мог явиться сюда, навестить новоявленного изгоя, вчерашнего предателя — не львица же, и не бабуин. Присутствие брата казалось Таке странным, но таким логичным. Даже сегодняшней ночью. Даже после всего, что было… неужели только вчера?       — Така…       Он позвал тихо, прищуриваясь, стоя у входа в пещеру, в порыве деликатности пытаясь не потревожить сон брата. Хотя он должен, обязан был знать, что тот не спит. Не может спать.       Така чувствовал, что у него нет то ли сил, то ли желания поднимать голову с лап. Как и сил и желания говорить.       — Така, я… — Муфаса тоже не знал, что сказать, хотя его сюда явно привела собственная решимость. Неужели растерял её на подъёме в гору? Ты всегда славился решимостью, Муфаса, найди же, отыщи её снова…       Така медленно поднял уши, показывая, что не спит. Хотя он должен был знать, должен. Ушлый бродяжка… Отец называл его так. И не только за глаза.       — Я должен сказать тебе кое-что, — начал всё же бродяжка-король. — Даже после всего, что было… На всякий случай, что бы ты ни слышал сегодня от кого-то, я повторю одно и самое главное — пока я король, ты можешь жить здесь, ты можешь здесь охотиться. Ты можешь считать Милеле своим домом. Я не могу отринуть прошлое, наше с тобой прошлое, Така. Несмотря на то, что ты… совершил… всё равно, ты… Получается, ты уже трижды спас меня, да? Или даже четырежды, если считать тот момент, когда ты закрыл меня от его удара… Зазу твердит, что тебя надо изгнать, что за предательство тебе не может быть прощения, что ты предашь ещё. Но я так не считаю. Я считаю, что ты так больше не поступишь, а всё прошлое — искупил. Я считаю, что всего, что ты сделал для меня, и в далёком прошлом, и вчера — достаточно. И поэтому, Така, ты не должен чувствовать себя здесь чужим. Хватит с нас плохого, хватит с нас злобы и недоверия. Довольно. Плохое кончилось. Пройдёт время, как говорит Рафики, и оно — всё плохое — забудется. Останется только хорошее. Останемся мы с тобой. Да… Мой брат. Така. — Он помолчал с мгновение. — И ещё… я сам хочу попросить у тебя прощения.       Принц резко навострил уши и даже привстал, хотя не планировал этого, желая выслушать назидание и приговор лёжа перед своим нынешним королём. Или всё же просто братом?..       — За Сараби, — Муфаса опередил его вопрос. — Ты должен знать, что не я был инициатором всего, что у нас… произошло… и того, что послужило поводом для тебя и… твоей печали. Это была она. Она полюбила меня, а я… Но ты не должен винить её, пожалуйста. И нас с ней. Прошу тебя. Это — жизнь. Это наша жизнь. Пусть я и наверно кажусь тебе победителем, а себя ты считаешь проигравшим… Но ты не проигравший, Така. Как и я не могу быть победителем без тебя. Ведь мы одолели наших врагов. Вот где мы с тобой победители. Оба. Это — самое главное. И после всего — больше всего на свете я хочу, чтобы мы, уже трое, стали друзьями. И остались ими навсегда. А особенно — мы с тобой, Така. Как было раньше. Именно мы с тобой. Мой брат.       Така смотрел на его фигуру, силуэтом вырисовывающуюся на фоне усыпанного звёздами небосклона. Он пришёл. Извинился. Он сказал столько… Гораздо больше, чем Така мог даже предположить, о чём мог лишь мечтать в самой глубине своей души.       Но язык Таки поспешил вперёд его мыслей. Слишком много горечи скопилось в его душе, чтобы погасить её так сразу, даже такими искренними, тёплыми словами. Нет, он всё-таки скажет ему. Терпи, раз пришёл, терпи, любимый брат…       — Моей печали? Вы это о чём, ваше величество?       Он видел, как Муфасу будто молнией ударило от его слов. Особенно от двух последних.       — Така… — проговорил он, растеряв всю свою напускную решимость. — Не называй меня так. Прошу… Ты не должен…       — Так всё же — какой печали? — продолжил новоявленный язва. — О какой печали вы ведёте речь, наш несравненный… старший брат?       Така чувствовал, как от собственной смелости быстро бьётся его сердце, а лапы немеют. А может, он просто их отлежал?..       — Зачем ты спрашиваешь, Така? Ты ведь и так знаешь. О том, что я с Сараби… что мы с ней…       — Надеюсь, вы с ней уже зачали наследника? — Така встал на лапы и демонстративно потянулся, ощущая, что его наглость удаётся ему всё больше — и как же это было приятно, вкусно ощущать!       — Така…       — Как вы его назовёте? Муфаса, сын Муфасы? Муфаса Второй?       — Така, остановись. Прошу тебя.       — Почему же? Что тебе не нравится, Муфаса? Что? Я ведь говорю о самых что ни на есть приятных вещах.       — Я знаю, почему ты это говоришь. И хочу, чтобы ты остановился.       — Так почему? Боишься, что я наговорю такого, после чего тебе всё-таки придётся меня изгнать? Так что же в этом плохого? Это же хорошо!       — Така…       — Представляю, как будет рад этот попугай. Да и бабуин тоже будет без памяти от счастья. А уж про твою драгоценную супругу…       — Така, я сказал — хватит!       Голос льва эхом раздался под каменными сводами, загудел и понёсся вглубь пещерных коридоров. Они оба помолчали, слушая, как оно удаляется, рассеивается, исчезает.       — Хорошее здесь эхо, — первым прервал молчание Така. — Может, вам с молодой женой переселиться сюда из-под баобаба? А? А что, здесь гораздо удобнее — сухо, тепло, просторно… Совсем как будет в её драгоценной самочьей письке после первых же родов. Надеюсь, для тебя это не будет че…       Муфаса вмиг оказался рядом. Он даже не скалился больше и не кричал — просто свистнул воздух, и Така, присев от неожиданности на круп, схватился здоровой лапой за больную.       — Ты… ударил меня… — Он ошалело посмотрел на него снизу вверх, видя, как тот грозно, но спокойно нависает над ним всем своим самцовым могуществом.       — Да, — ответил его брат, тяжело выдыхая через ноздри.       — Больно же…       — Не преувеличивай. Я не выпускал когтей.       — Ты… — Така сглотнул и отошёл от него вглубь пещеры, хромая на ударенную лапу. — Значит, вот так ты теперь будешь затыкать мне рот?       — Сам видишь — это действенный способ. Ведь ты прекратил нести ерунду.       — Ерунду… Ты... ты думаешь, после этого я буду молчать всегда? Да?.. Значит, для этого ты решил меня оставить? Как игрушку для битья? Чуть что — Така ведь рядом. С него же не убудет, ему же мало было в жизни. Дайте ему ещё оплеух! А своего наследничка тоже приучишь меня колотить? «Дядя Шрам, у меня сегодня плохое настроение, я обгадил лапки, когда какал, вот вам по морде моей обкаканной лапкой.» Весёленькая меня ждёт жизнь в этом вашем Милеле!       — Така, замолчи, или я снова тебя ударю.       — Так бей! Или, может, сразу загрызёшь насмерть? Как должен был на глазах у всех, сразу после своей победы, да? Да ведь? Скажи, почему ты этого не сделал? Только честно. Без всего этого твоего напускного благородства. Побоялся начать правление с убийства брата?       Муфаса вильнул хвостом и шагнул к нему медленно и осторожно, прижав уши.       — Така, я не понимаю, почему ты так со мной. Я не понимаю, правда. Я же простил тебя, я попросил у тебя прощения за себя и Сараби. Хочешь, я сделаю это ещё раз? Я же пришёл сюда именно для этого… Я хочу, чтобы ты простил меня, я… Да как же ты не поймешь — я просто хочу, чтобы всё стало как раньше!       — Бросил свою невесту в первую брачную ночь ради того, чтобы явиться ко мне… Ну-ну. Надеюсь, её чресла не сильно закоченеют без твоего межлапного тепла.       — Така! Прекрати говорить об этом в таком тоне! Сейчас же и навсегда!       — А то — что? — Така встал к нему вполоборота, демонстративно подняв хвост. — Может, сразу отгрызёшь их? — кивнул он на свои ненужные белёсые шарики. — На будущее. Вдруг — что? Как минимум, без них я могу навсегда перестать шутить о твоей жёнушке и ваших сношениях. Подумай об этом. Это твой шанс. В следующий раз у меня может быть другое настроение, и без боя я их не отдам. А настроение у меня теперь будет непредсказуемым — знай же это, ваше величество.       Муфаса перевёл взгляд под Такин хвост.       — Ну, зачем ты так?.. — выдохнул он, наблюдая, как брат легонько шевелит своими причиндалами — умение, которым он обладал с львёночного возраста и гордился.       — Что, нравится вид? Ты бы не смотрел, если бы тебе не нравилось.       — Опусти хвост, Така. Сейчас не время для шуток.       — Шуток? — Така, довольный произведённым впечатлением, вдруг в новом вдохновенном порыве выполнил просьбу брата и встал к нему мордой. — Для тебя это шутка? А вот это? — не обращая внимания на ноющую лапу, он шагнул к Муфасе и порывисто лизнул его в нос. — Это тоже шутка, да? Это будет с тобой всю жизнь, Муфаса. Мысли, воспоминания об этом. Ну, что смотришь? Повторяй, повторюшка. Высовывай язык и целуй меня. И не делай вид, что забыл, что было тогда.       Муфаса поморщился, но больше от неожиданности, чем от неудовольствия. Он зачем-то почесал облизанный нос лапой.       — Такое не забыть, — проговорил, наконец, юный король. — Это было в тот день, когда тётя Нтаки сломала коготь на лапе.       Така поднял бровь.       — Надо же... ты помнишь.       — Конечно помню, Така. Я всё помню. С нами ещё сидел Чигару. Он был такой лентяй. От него и бежать не надо было — просто дождаться, пока завалится дрыхнуть, и так уйти.       — Да уж, лентяй. Лентяй...       Таке тоже нравилось вспоминать этот момент: один из немногих, когда он с братом был близок настолько, насколько хотел. Даже сейчас, даже после всего — ему нравилось.       — А помнишь, что было потом?       — Как мы чуть не попались твоему папе?       — Ага. Папа ходил по той стороне луга, да, а мы не знали. Мы лежали у дикобразных кустов, в той ямке. Она была нам уже мала, и ты развалился прямо на мне, надавил мне прямо на живот своими рёбрами, отожравшийся негодяй.       — Ну уж, Така! Я не виноват, что ты ел меньше меня.       — Я — меньше тебя? Это ты ел больше меня! Бегемот, самый настоящий!       Така ухмылялся уже во всю, говоря эти слова. И он видел, как так же искренне улыбается во всю свою знатную широкую морду Муфаса. Любимый брат.       Подумав так, юный принц перестал улыбаться, отвёл взгляд и пошаркал ушибленной лапой, решая, как продолжить. Может, и правда стоит простить тебя, любимый брат? Может… А стоит ли? Что это изменит? Какой в этом смысл? Теперь… Ведь ты уже всё решил. Свою и мою судьбу.       Но Така всё-таки разлепил губы. Его час отваги пришёл. Снова.       — А потом я… лизнул тебя в нос. Ты ведь помнишь? — Принц вновь глянул на него, отыскивая на его морде хотя бы тень смущения, за которую мог бы зацепиться, которой бы смог подпитаться. — Помнишь, да?       Муфаса смотрел ему в глаза, так же бесстрастно, как и тогда, когда ударил лапой в наказание за острый язык. Он почему-то совсем не был смущён.       — Конечно помню, брат.       Така стал ощущать, что перестаёт контролировать ситуацию, которую сам же и создал. Он ещё с мгновение глядел на Муфасу, но потом опустил голову и зачем-то потёр лапой левый глаз. Свежая царапина напомнила о себе острой болью. Как он мог забыть о ней…       — И я помню, Муфаса, — ответил юный принц, щурясь от этой боли. Он страшился того, что могло произойти дальше. Но хотел. Очень хотел этого. — А помнишь ли, что было потом?       — Я лизнул тебя в ответ.       Забыв про свою боль, Така ошеломлённо посмотрел на него. Это было правдой. Муфаса и в самом деле лизнул его тогда в ответ. Сам, без просьб или намёков. Просто лизнул, от подбородка, через губы и по носу, как иногда делала Эше, умывая сына, с тянущей, мокрой от слюны материнской любовью. Но эта любовь была другой. Любовь была. Любовь юного самца. Неужто и правда она?..       Сердце львёнка-Таки радостно забилось тогда, как забилось сердце Таки нынешнего — почти взрослого, но уже успевшего потерять дом, семью, всех — кроме него, самого дорогого себе существа на всём белом свете — Муфасы, своего родного, желанного, лучезарного самца…       Така вынырнул из пелены сладких чувств, с трудом, но по своей воле. Он видел, как смотрит на него нынешний Муфаса. Он видел его прежнюю бесстрастную серьёзность. Нет… нет…       Но он всё-таки продолжил, отведя взгляд. Продолжил, тихо, но смело:       — Скажи, почему ты сделал это тогда, брат?..       Он увидел, как тень Муфасы на камнях резко шевельнулась в его сторону.       — По той же причине, почему я повторю это сейчас.       Така ощутил, что его влекут за подбородок, и прежде, чем успел осознать что-то ещё, он увидел и почувствовал, как широкий мокрый львиный язык обхватывает его губы и нос, оставляя остро пахнущей самцовой слюной след. Запах, который сводил с ума его ещё львёнком и, может быть, ставший причиной всего того, что происходило с ним и тогда, и сейчас.       — Боги, Муфаса… Ты…       — Я люблю тебя, брат. Люблю.       Время для Таки остановилось. Его жизнь, прежняя жизнь была кончена. И даже если бы ничего больше не случилось между ними, если бы был только этот один поцелуй — он бы всё равно мог с уверенностью сказать, что отныне стал новым львом — счастливым львом, бесповоротно, окончательно счастливым.       Но дальше — случилось. Да так, что принц потом долгие луны размышлял, как такое возможно. После конца жизни — такое начало? Чем он заслужил его? Или это награда за всю горечь, что он уже успел испытать?..       — Ложись на живот. Живо.       Интонации его голоса, сухие, тихие, действовали как мантра. О, брат, если бы ты приказывал так всегда… если бы ты был таким всегда, то я был бы предан тебе. До конца, до последней своей шерстинки… Прошу, поверь мне, брат… Если ты будешь таким, то… Главное — будь, главное — будь!..       Его схватили за загривок, ещё не отросшую как следует самцовую гривную шерсть, схватили резко и больно. Но именно так, как нужно.       — Ты… Муфаса… ты…       — Да… Я, Така. Я. Я, — процедил он сквозь шкуру, которую держал зубами. Рёбрам Таки тоже не повезло — или повезло несказанно — их сжали с боков так, что стало трудно дышать. Сжали его лапы, его сильные лапы, его… его…       — Муфаса… Пожалуйста… — только и смог выдохнуть Така, сам не зная, что хочет сказать этим словом. Но брат всё понимал лучше него. Он превосходил его во всём. Он был сильнее, быстрее, умнее, находчивее. Он был истинным самцом. Который берёт то, что заслужил, или то, что желает — в зависимости от собственного настроения.       Сегодня это был Така.       На юного принца навалились всем весом, придавали к камням, тем самым, что казались ему такими холодными ещё совсем недавно. Им обладали, как газелью, как поверженной импалой, как самой что ни на есть своей законной добычей. Конечно, брат, я твоя добыча… Чья же ещё?.. Добыча, которая сама хочет, желает пропасть в твоих смертельных, страстных, хищных объятиях, желает до исступления, до дрожи в немеющих лапах… Неужели об этой дрожи и говорила мама?..       — Муфаса…       Принц чувствовал, как по его междулапью, плотно охваченному с боков сильными лапами любимого самца, мягкой иглой тыкается его заветное влажное остриё. Ну же, скорее, скорей! Когда же, ну… не сюда, выше, я же не самка… выше, да… почти… Така икнул от желанного испуга — вот и всё. Брат… самец… Муфаса… Он там. Он там… Муфаса… Муф… Ммм-ааа! ААААА!       Король сношал его, заправски, как львицу, душил, забрав в пасть порядочный шмат его шкуры вместе с шерстью, натянув её, передавив ему дыхало, мучая, награждая, любя. Така больше не принадлежал себе, он не мог больше принадлежать никому и ничему, кроме своего льва. Он осоловел от невероятного. Неужели… неужели это и правда происходит… Нет, нет… это невозможно… невозможно терпеть… как же это вытерпеть-то… Му… Муф… Муфаса… Муфаса… не могу терпеть, не могу… Не могу!       — Мммуфффассааа… — прошипел он на последнем издыхании, закатывая глаза и всё шире разевая пасть. Он даже не почувствовал какого-то отдельного удовольствия от своего спонтанного, скоротечного оргазма, не ощутил, как извергается его собственное семя, ритмичными струйками орошая шерсть на его животе и сухую пыль на камнях. Он чувствовал только его. Он чувствовал его любовь внутри себя. Только это имело сейчас значение, только это было по-настоящему важно. Да… больше, больше… прошу тебя, брат… прошу… как… но почему… почему, почему так мало… так мало… так… мало…       Королевская туша над ним совершила последний долгий тычок и вдруг расслабилась, совершенно погребла его под своим весом, всё ещё держа насаженным на своё ушлое, сладкое, больное остриё, зато отпустив загривок и дав возможность нормально дышать и думать. Но Така уже успел позабыть, как это делать — думать и дышать. Да и зачем это нужно теперь? После такого — только на небеса. Сразу. Без очереди. Разве может на свете быть что-то лучшее, более совершенное, чем то, что только что произошло?..       Они молчали долгие мгновения. Така ощущал дыхание брата, развалившегося на нём, бесцеремонно свесившего, раскинувшего во все стороны лапы, нагло, как на антилопе, которую только что завалил. Он ощущал каждой своей клеточкой, каждой шерстинкой своей силу, с которой дыхание сильного самца прижимает его к тёплым влажным камням. И с каждым новым его выдохом принц чувствовал, как внутри его души растворяются остатки той боли, той горькой печали, что овладели им, отравили его прошлой ночью, в горах, когда он увидел своего дорогого самца в других, чужих, ужасных, самочьих объятиях.       Чем её взял, что ей наплёл?..       Значит, всё это было неправдой? Все твои взгляды, тот детский поцелуй, касания лбами, сильная лапа на моей спине…       Значит, я для тебя — никто?       Уж лучше бы она был самцом… тогда бы он получил от меня! И пусть я не умею драться… за твоё сердце я бы дрался. И было бы то, что было! Лучше умереть, но сражаясь за тебя, чем жить, видя тебя с кем-то ещё… с самкой… с ней…              — Така… всё в порядке? — шепнул ему в ухо, обдавая терпким самцовым дыханием, брат. — Эй, Така…       Принц глубоко вздохнул, возвращаясь из потёмок своих мыслей.       — Всё… идеально… брат…       — Ты совсем не шевелился и так редко дышал… что я подумал…       — Лучше бы ты подумал о своём королевском семени, — неожиданно даже для себя самого вновь съязвил Така. Нет, ничего не кончено. Он еще наслушается, насмотрится вдоволь… И пусть, пусть думает, что это всерьёз.       Муфаса на секунду помедлил, но потом подобрал под себя лапы, вновь ненадолго стиснув рёбра своей недавней добычи. Он хотел встать.       — А что с ним не так?       Така почувствовал, как заветное братское остриё выскальзывает из него, оставляя пульсирующее ощущение пустоты и одиночества. Негодяй, ну, куда ты пошёл, куда…       — Его было мало, — вновь исторгнул он притворную желчь. — Очень мало. И это странно, особенно для того, кто считает себя королём.       — Така… ты чего? — растерялся Муфаса, перешагнув через брата и отойдя на шаг. — Ты не ощущаешь? Обернись, посмотри — у тебя весь круп залит.       — Да быть такого не может…       — Да обернись же. И он ещё будет мне язвить… даже после всего ты продолжишь язвить мне, Така? Тебе мало того, что я сейчас для тебя сделал?       Принц тяжело перевернулся на спину и потёрся зудящей гривой о камни, прежде чем вновь лечь на бок и посмотреть на своё междулапье. Боги, а негодяй-то прав… его и правда много. И что же теперь? Ждать, пока высохнет, или…       Така сунулся мордой туда, поглядывая на растерянную и удивлённую морду брата. Давненько он не видел его таким. Что, это для тебя в новинку, братец? Только не думай, что этим всё кончится… Это было только начало. Новое начало новой жизни. И ты ошибаешься, если думаешь, что только моей.       Така высунул язык и, не сводя глаз с Муфасы, облизал мокрый мешочек, в котором успело спрятаться его естество, потом оба белёсых шарика, покрытых уже любовью его дорогого самца.       — Надо же… — сглотнув и облизнувшись, протянул он. — Мы с тобой отличаемся на вкус. Удивительно. Я всегда думал, что самцы все одинаковые. Ну… ты понял, мы же самцы.       Муфаса тоже смотрел на него и легонько шевелил хвостом, как перед прошлым разом.       — У меня нет вкуса язвительности? — поднял он в показном недоумении брови, и Така на секунду опешил и даже перестал вылизываться. Надо же, он тоже умеет играть. Ну, что же, играй. Обман, игра — оружие великого короля. Но мы всё равно играем лучше вас.       — Может, тебе самому попробовать и сравнить, ваше неязвительное величество? — ухмыльнулся он и клацнул зубами в ощущении триумфа.       — Вот так?       Триумф кончился, не начавшись. Потеряв дар речи, Така был вынужден наблюдать, как брат, улёгшись животом на заляпанные камни, суёт голову ему между лап, задев вибриссами их чувствительную внутреннюю сторону, и смело касается носом его гениталий. А потом знакомым движением повторяет трюк с поцелуем — ведёт языком снизу вверх, от мокрой и пульсирующей кожной звёздочки братского ануса, по его белёсым шарикам и, наконец, останавливаясь на его ножнах, прямо на отверстии, будто поджидая появление заветного розового клычка.       — Грязный негодяй… Как ты… — наконец, смог раскрыть пасть ошалевший принц, наблюдая измазанную их общим семенем морду брата.       — Раз ты понимаешь только такой язык убеждений, то… — Муфаса вновь провёл языком от сфинктера к уже появившемуся мягкому братскому острийку и, причмокнув, легонько вытянул его губами на себя. — Тебе это нужно, ты всегда этого хотел, а я всегда это знал. — Он снова втянул крепнущий клычок, водя лакричными губами по его шипикам, отчего Така против своей воли взвыл. — И ещё — я просто люблю тебя, Така. Вот и всё. Я благодарен тебе за всё, что ты для меня сделал. И думаю, если я достаточно буду благодарен тебе и впоследствии, то… так будет лучше нам всем. И нашему новому королевству.       — Аах… заткнись, болтун. — Така ощутил в себе властный прилив. Если Муфаса собирается эти несколько минут быть его львицей, то пусть терпит — это же естественно. Ощущая, как вибриссы брата приятно щекочут его задние лапы, наглый принц поднял их обе и опустил ему на неотросшую гриву, нажал — несильно, но действенно, так, чтобы нос желанного льва ткнулся ему прямо в мошонку. — Я твой лев, слушайся меня хотя бы сейчас. Хоть раз подчинись моему приказанию.       — С удовольствием, ваше величество, — услышал он в ответ.       Така снова уплыл в небытие — сладкое, томное и таинственное царство удовольствия львиного тела. Он то закрывал, то открывал глаза, смотрел невидящим взглядом в потолок пещеры, иногда глядел на своего льва и ловил его взгляды на себе. Неужели он и правда наслаждается им? Неужели… Или просто играет, как и тогда… Обман — это оружие… или орудие. Боги, да какая разница? Какая теперь разница?!       — Така, посмотри на меня, — позвал его любимый голос. — Посмотри…       Сын Обаси с трудом открыл глаза. Любимая морда обслуживала его королевский клык, исступлённо забирая и отдавая его своими бесстыжими губами, полировала ими каждый шипик, ласково покусывала шерстяное одеялко, окружавшее его, и порой, как бы невзначай, проводила подбородком по королевским, породистым семенникам, уже плотно прижатым к промежности и готовым с минуты на минуту отдать любовь своей преданной, прекрасной, спасённой когда-то от верной погибели львице-бродяжке.       — Давай, — сказала благодарная львица, на секунду оторвавшись от своих самых важных на свете дел, — смотри, Така… смотри…       Она на несколько мгновений задержала в своём нутре заветный клык, а потом резко отпустила его на свободу и чуть отстранилась. Така томно охнул, наблюдая, как тонкие прозрачные струйки, выстреливая маленькими порциями из навершия его члена, падают на улыбающуюся морду брата-львицы, растекаются по ней, застревают в его вибриссах переливающимися в тусклом лунном свете бриллиантовыми капельками, а он всё продолжает ловко ловить их носом и языком, всей своей драгоценной, кайфовой, широкой мордой.       — Муфаса…       — И это — всё? — вновь наигранно нахмурился брат, облизнувшись, и нагло опустил шерстяной подбородок на вжатые в промежность семенники. — Ругал свою львицу, а сам-то кто?       — Аай, Му… фаса… б-больно… — Така видел и чувствовал, как брат шевелит головой, лёжа ей на его яйцах и заставляет их шевелиться, перекатываться внутри мошонки.       — Да что ты говоришь, ваше высочество? — Злодей и не собирался прекращать, а только усилил свои издевательства над братским естеством. — Куда ты собрался, а ну, лежи, — нахмурился он почти натурально и лапой схватил его за одну из задних, а другой подобрал под себя братский хвост и улёгся на него всем своим весом. — Я ещё не закончил с тобой. Да ты не брыкайся. Тебе понравится, братец. Да и я должен получить свою порцию удовольствия.       — Т-ты… уже получил…       — Ах, так это была только разминка. Неужели ты думал, что этим всё кончится? У нас впереди долгая ночь, Така. И долгая жизнь. Ты ведь этого хотел, хотел сношаться со мной, да, извращенец? Так получай, получай. Может, вот так? — Он положил палец на его ещё влажную кожаную звездочку и пощекотал её. — Не бойся, на нём нет когтя. Кирос сломал. Или одна из его белых сучек. Не помню… Как, нравится тебе? Нравится, нравится… А если вот так?       Така зашипел от странных, но невероятно приятных ощущений. Палец брата сношал совсем иначе, чем его самцовый колышек — наглее, основательнее, чувственнее. Он почёсывал, вращался, двигался туда-обратно, иногда на миг выскальзывая вон, но тут же отправляясь ещё глубже внутрь, чтобы снова прочувствовать каждый миллиметр братского нутра, совершить новый раунд своей сладчайшей пытки. Раз за разом, и каждый раз по-иному — то грубее, то нежнее, то робее, то раскованнее — но всё ближе, всё сильнее, всё отчетливее, всё ярче…       Третья волна удовольствия без всякого предупреждения, резко, своевольно охватила худое тело Таки, сжала в своих оргазмических судорогах, раздавила, стёрла, подхватила, понесла остатки его сознания куда-то вдаль, вон из пещеры, прямо в чёрное небо, под Луну и звёзды.       — Знал, я знал, что тебе понравится. — Муфаса с садистским удовольствием наблюдал последствия своего злодеяния, всё ещё продолжая почёсывать внутри брата, продлевая его оргазм. — Какой хороший принц. Какой славный лев. Ну же… ещё, ещё, хочу ещё!       На этот раз прозрачные капли падали на Такин живот и грудь, но Муфаса не собирался оставлять такое богатство высыхать на ночном воздухе. Когда брат немного затих и перестал перебирать лапами, а с тела его стали спадать оргазмические судороги, Муфаса грубо подтянул его еле дышащую тушу за хвост и, улёгшись рёбрами ему на яйца, стал жадно вылизывать всё до последней капли. Така почти не реагировал на такое бесцеремонное, но уже привычное и желанное вторжение в свое личное пространство.       — Ты… ты — самый настоящий… ты… — только и смог проговорить юный принц, едва дыша.       Вместо ответа Муфаса вновь подтянул его под себя, чтобы оказаться уже мордой напротив его морды, и снова расцеловал, разлизал, измазал самцовой слюной расслабленную, умиротворённую мордаху Таки. Ещё чувственнее, на пределе, котором мог. Но… вдруг это ещё далеко не предел? Ох, Така, Така. Что только не сделаешь для тебя, родной, любимый лев, чтобы всё было как раньше… Чтобы всё было хорошо.       — Ну, кто я? Кто? — заулыбался ему король, закончив свои поцелуи.       — Ты… совершенство… — промямлила под ним разлизанная черногривая мордаха.       — Ох, даже так? А ещё кто я?       — Ты… ты…       — Да, кто я?       — Ты… король Милеле…       Муфаса помедлил с секунду и вдруг, широко раскрыв пасть к потолку пещеры, по-самцовому зычно рассмеялся. Така, всё ещё расслабленный и лишённый сил, попытался улыбнуться в ответ.       — Что… что ты ржёшь…       — Ты ведь сам понимаешь, что сейчас сказал? — снова посмотрел на него улыбающийся лев.       — Я?.. Ну конечно…       — Боги, боги… Ну ты просто… ну, Така… Я так рад, так рад, так счастлив! — Муфаса вновь лизнул его своим широким вкусным языком. — А ты?       — Вполне… — Така, к которому начали возвращаться разум и силы, понял, что хочет так сказать. Он снова хотел играть словами. Ему нравилась эта игра не меньше, чем только что произошедший секс.       — Что значит — вполне? — почти искренне опешил король Милеле. — Тебе что, мало того, что было?       — Мне всегда будет мало, — проговорила черногривая заноза. — Учти, ты будешь держать у себя под боком змею, Муфаса, которой будешь платить дань. Всю свою жизнь. Ты ведь это осознаёшь?       — Ну, раз так… — протянул тот. — Чему быть — того не миновать. Раз мне суждено, то… попробую и сам начать получать от этого удовольствие.       — А то ты не получал. Хитрец.       — Что? Ты это о чём?       — Я видел, как ты отлизывал мой породистый корешок, Муф. Я видел, какие искры горели в твоих глазах. Ты уже, уже получал от этого удовольствие. Просто сознайся в этом.       — Ну…       — Просто сознайся, что ты тоже любишь самцов, Муф. Как я. И ничего у нас с тобой не было просто так.       — Я люблю тебя, Така. Я люблю не самцов, а тебя. Это совсем не то, что ты там себе надумал. А удовольствие…       — Ну, давай, придумывай себе оправдание, самцелюб. Придумывай.       — Нечего придумывать, Така. А, ладно… считай как хочешь. Ты прав — ты та ещё змея.       — Ты сам меня таким сделал, Муф.       — А я и не отпираюсь. Но, раз так, то будем с этим жить. Буду давать тебе дань, буду любить тебя, змеёныш.       — А я, так уж и быть, буду равнодушно наблюдать, как ты совокупляешься с этой самкой. Как там её… Сараби? Если потом ты будешь совокупляться со мной.       — Буду, Така…       — И ещё я обещаю, что не буду покушаться на твоё королевство.       — Оно и так будет твоим. Как и я сам. — Муфаса вдруг хитро поглядел на братца. — Кстати, почему это король уже обслужил змею своей королевской пастью, а змея всё ещё не обслужила своего короля в ответ?       — А ты заставь, — мазохистски и призывно выгнулся лежащий на камнях Така. — И к тому же, ты уверен, что сможешь кончить ещё раз, ваше величество?       Муфаса снова оказался рядом и, встав задом, бесцеремонно водрузил свои непородистые, но так вкусно пахнущие тестикулы на уже подсохшую от слюны мордаху Таки.       — А вот и узнаем. Вместе. Брат.       — Ушлый ты засранец, Муфаса… — проговорил Така с королевскими яйцами на морде, глядя на них в упор.       — А ты — змеёныш, язва, заноза в заднице.       — Ах, вот как ты заговорил, мой король?       — Да, мой брат. Мой принц. Именно так.       

      ***

      Така вздрогнул и открыл глаза. Восходящее солнце светило на него мягким тёплым светом. Он сонно поморгал, потом поднял голову и огляделся. Пусто. Никого. Он ещё поводил головой из стороны в сторону, словно вспоминая, где находится и что с ним произошло. Боги… когда он спал последний раз до этого? Ах, да… было холодно, дул ветер, шёл лёгкий снег. Это было там, в горах. Совсем недолго. Его разбудили голоса. Он вышел из пещеры, прошёлся по снегу, посмотрел с обрыва. Он и она. Кружат друг вокруг друга, вертят хвостами, поют…              Он.       И она.              — С добрым утром, братец.       Така от неожиданности вздрогнул. За своими печальными мыслями он и не почуял, не заметил его прихода.       Муфаса подошёл к брату и ткнулся носом в его холку.       — Хорошо спал? — Он посмотрел на него, лучезарно улыбаясь. — Надеюсь, ты не обиделся, что я не стал спать с тобой. Сараби — я должен проводить время и с ней. Да и вообще, я же теперь король. У меня теперь будет столько дел.       — Нет, всё в порядке, брат. — Така глянул на морду любимого самца. — Я… поспал. Этой ночью лучше, чем в прошлую.       Муфаса перестал улыбаться, но снова ткнулся в братскую холку носом, а потом лизнул его в ухо.       — Надеюсь, ты не подумал, когда проснулся, что всё, что было ночью, тебе лишь приснилось?       Така в странном изумлении посмотрел на него.       — Потому что, когда я проснулся, — продолжил король, — то подумал именно так. Сараби… она лежала на мне… она так любит меня… А я вдруг подумал о тебе, и испугался — вдруг мне всё лишь приснилось. Вдруг я не ходил к тебе сюда. Вдруг мы так и не поговорили, и… — Он запнулся.       — Не потрахались? — скривился в язвительной улыбке Така. — Как бы не так. Даже не смейте об этом и мечтать, ваше величество.       Он привстал и сам ткнулся холкой в братскую шею. Потом вылез из-под него, задев его нос хвостом, задев основательно, специально.       — Всё будет отныне по-другому, мой король, — он театрально склонился перед ним, ухмыляясь.       Муфаса понял, что большой львёнок снова играет, расслабился, широко улыбнулся.       — Ты пережил эту ночь легче, чем я предполагал, — сказал он, наблюдая, как брат тянется, конечно, специально выгнувшись в дугу и показав свои тестикулы, пошевелив ими, как всегда умел.       — Пфф, «предполагал», — фыркнул принц и продолжил, говоря всё тише: — Не забывай, в ком из нас на самом деле течёт королевская кровь, Муфаса, кто из нас по-настоящему должен… достоин править…       Улыбка на морде Муфасы вновь пропала, погасла. Он напрягся. Така переменил выражение своей морды, засветился от хищного счастья, что ему снова удалось провести легковерного братца, и бросился к нему в объятия.       — Ха, да я шучу, брат. Ты чего? Ты же сам назвал меня змеёй. Ну, ну что ты? Ты же не обиделся, что я так пошутил?       Муфаса глянул на него, жмущегося к нему всем туловищем, трущегося щекой о его плечо. Вот же заноза в заднице, желчный, противный лев…       — Ну, хочешь я больше не буду так шутить? — Така вновь преданно посмотрел ему прямо в глаза. Муфаса видел, как в них мелькают искорки озорства. Или ему так только кажется?..       — Ты ведь всё равно будешь, — сказал он. Нет, не кажется.       — Если ты будешь так реагировать, то… мне всегда будет приятно уколоть тебя, дурачок.       Муфаса окончательно расслабился и обхватил лапой брата, прижал его драгоценную худую тушу к себе. Как он только мог подумать…       — Если я дурачок, то ты — заноза. Заноза в заднице.       Така вновь потёрся о шкуру брата и разомлел, чувствуя её тепло.       — Не, занозой давай будем звать этого попугая. Как его… Зазу? О, даже подходит. — Он приоткрыл закрытые в удовольствии глаза и тут же печально вздохнул. — Лёгок на помине. Не дадут нам с тобой потискаться, брат.       — Я с докладом! — прочирикал чей-то противный скрипучий голос. — О, вы заняты, сир…       Муфаса обернулся.       — Да, я занят, заноза. Не мешай нам. Расскажи пока то, что хотел, Сараби. И ещё скажи ей, что все мы отныне будем звать тебя — да, тебя — Занозой. Всё королевство. Понял, Заноза?       — М-меня? Но…       — Брысь! Лети!       Когда опешивший пернатый скрылся за выступом скалы, Муфаса вновь повернул голову к улыбающемуся братцу.       — Ну ты даёшь, Муф, — сказал тот.       — Просто ты прав, он та ещё заноза. Но признай, что ты-то — бóльшая.       Така усмехнулся и лизнул его в нос. В сладкий, шершавый, любимый нос.       — Вечером померяемся занозами, ваше величество, — ответил принц, ласково, но победно скалясь своему королю.

***

             …Кстати, Така, ты, наверное, хочешь узнать, почему я так здорово отсношал тебя вчера? Так вот, у меня был опыт. Я трахал твою мать.       ЧТООО???

____________

11-14 марта 2025 года

Леоново