Ледяной король севера

Все началось... Когда Чонгук решил уйти из северной стаи. Уйти… от Ким Тэхёна. Уже по дороге понял, насколько проебался. Жизни, о которой грезил, никогда не увидит. Совет был глобально против того, чтобы стал лекарем. Основное условие – преемник. Нельзя уйти из северной стаи, не став вожаком восточных. Полгода назад был уверен, что самый отстойный волк-охотник среди своих, самый слабый. А теперь – альфа хоть куда. Как же хотелось прежней жизни. Бегал бы с насосом по поселению, воровал ягоды, пытался поймать что-то мелкое, чтобы себя прокормить, и лечил. Делал бы то, что действительно нравилось. До северного короля. До знакомства с дедушками Пак и Чон. До всего, что принесло столько боли, но неизменно стало частью. Боль, которая заставила переродиться для новой судьбы, отвратительной. На совете пришлось выбирать между Намджуном и Тэхёном. Указал на первого. Там можно не стесняться. В конце концов, старший Ким не столь стар, а вероятность занять престол минимальна. Услышав от старика, что Сокджин понес, окончательно определился, куда податься. Шли долго. Очень. Деду приспичило набрать трав, потом курил их в странной пропорции, потом вздыхал, что устал, и завалился спать. Обычный путь, который можно осилить за день, растянулся на три. Никогда так не выматывался. Не от дороги – от мыслей. Перед глазами стоял ледяной король севера, которого пора было выкинуть из головы. Намджун обрадовался, когда принимал обратно. Легонько обнял, проводил в старый дом, пообещав, что вскоре переедет в соседний. Сирота может жить в халупе, а вот преемник – нет. Все изменилось. Даже любовь к собственной стае. Ли Сухёна не было в живых. Юнги остался в северной, проплакав добрые полтора часа. И то, скорее, на гормонах. Без них справился бы минут за двадцать. Почему Кону вернулся вместе с ним – загадка. Внука оставил, сказав, что у того есть Хосок. Приятно думать, что из-за него… но что-то подсказывало: просто накуриваться в восточной легче. Полгода прошли… Странно. Никак. Серо. Учился, как мог. Намджун тренировал до десятого пота, пока шерсть клочками не полезла от постоянных драк. На пятом месяце сумел-таки повалить родного дядю. Тот возгордился, решил сбавить обороты. Теперь был предоставлен сам себе максимально, учился у Мина, который за голову хватался пуще прежнего. Время утекало слишком быстро. Скоро, мол, в могилу, а у ребенка до сих пор мозгов нет. Больше всего времени проводил с Тэгуком, пока Сокджин пытался совладать со сложной беременностью. Мальчишка оставался все таким же потрясающим. Если бы не одно но… Может, на подсознательном уровне, но Тэхён начал стругать деревянные игрушки для племянника. Обставили ими всю комнату. С каждым разом их становилось все больше. В помещении пахло полынью сильнее, чем в день памяти или в какой другой праздник. Иногда даже больше, чем от северного короля, когда тот проходил мимо. Не хотелось так думать, но, может, поэтому чаще засыпал в комнате малыша. А потом случились преждевременные роды. Сокджина хватило на шесть с половиной месяцев. Волчонок погиб. Вторая беременность наступила быстро, но осадок остался. Теперь никто заранее радости не выказывал, относились осторожно. Оба волчонка у Намджуна родились в октябре, через полтора года после ухода из северной стаи.Родители были счастливы. Особенно Чонгук, который совсем не хотел становиться вожаком. Каково же было разочарование, когда проверка советом показала – оба волчонка бесполезные. Духа вожака ни в одном. Кровь обычная… Красная. Не черная, как пытались навязать Чонгуку с момента возвращения. Теперь совет начал давить на младшего, требуя, чтобы семьей обзавелся. Где это видано, чтобы вожак не оставлял потомства? Даже на ухищрения пошли: «Мы можем отпустить тебя, как только появится наследник. Самим неинтересно, чтобы такое почетное звание перешло сыну нагулянному.» И шанс давали, и помоями обливали. Чонгук отмахивался как мог. Пусть, мол, Намджун еще рожает, а у него физически не встает ни на кого. Главный импотент стаи. Вставало только под одеялом. Когда думал о ледяных губах, что целовал за неделю до ухода. После подобных экспериментов ругался перед зеркалом, глядя в потухшие глаза. Тэхён был прав – счастье не пришло. Даже с учетом того, что скоро планировалась поездка по трем стаям, чтобы наконец приступить к задуманному. Предвкушения не было. В зеркале иногда мерещились голубые насмешливые глаза. Собрал пожитки, готовясь к отъезду, но накатил гон. Намджун уехал в южную стаю на пару дней с Сокджином и волчатами. Кону утопал к другу в город. Медовуху, поди, завезли. Пришлось закрыться в спальне, обкусав всю постель. Корил себя за желание уйти в комнату Тэгука, покрыть себя нужным запахом и наконец-то кончить в облегчении. Адская боль, без надежды на окончание. В такие моменты короля севера хотелось до потери сознания. Лучше бы терпел и не рычал, и не звал так громко. Может, никто бы и не прознал. На второй день гона советники подогнали… Хан Йерима. Омегу, которому только стукнуло шестнадцать. Альфе — почти двадцать. Вспомнив свою ночь луны, словил тотальное отторжение и омерзение. Правда, мальчишка оказался не робкого десятка. Запрыгнул сверху, терся, как ненормальный. — Чонгук, — шепотом, выпуская феромоны. — Повяжи меня, давай… Всё хорошо… Посмотри… Я же похож на него… Чёрт возьми, да. Йерим родом из южной стаи, но от смешанной пары. Взял от отца всё северное. Белые длинные волосы. Яркие голубые глаза. И запах… лекарственная артемизия. Полынь. Сладкая, приторная, без горечи… Не властная. Не давящая. Вставлял до упора. Брал, брал, брал. День, два… Вспомнить бы, как именно. Перед глазами всё равно стоял только Тэхён. Слышал другие стоны. Получил удовольствие лишь однажды — когда Хан сильно укусил за ухо и зарычал по-звериному. Советники явно старались — искали замену тому, кого заменить нельзя по природе. В обычной жизни Чонгук бы рассмеялся. Йерим — тонкий, хрупкий, невысокий. Ни намёка на узел. Тек непривычно своим задом, стоило лишь докоснуться. Из «надменности» и «силы» имел только «хитрость». Нулевое попадание. Но в гон… Разница казалась минимальной. А желание — слишком высоким. Надо отдать должное — с ним никто и никогда не проводил ночи так нежно. Не хотелось давить в ответ. Не хотелось брать силой, даже если альфа диктовал своё. Не хотелось присваивать. И не думалось, что Йерим согласился бы в принципе связать с ним свою жизнь. Очнувшись на четвёртый день, немного прозрел. Хан выглядел красиво, но всё было не то. Больше не вставало. Мысли вернулись к своему дикому, необузданному, сильнейшему… королю севера. Йерима мало расстраивало отсутствие внимания. Чонгука не любил. Зато вынашивал потенциального вожака. Все признаки указывали на это. И сам Чон чувствовал: сын родится таким же. Чёрным. Сильным. Властным. Похожим скорее на Намджуна, чем на него самого. В следующий гон опять испытал муки. Но, слава богам, нового любовника не приводили. Видимо, пожалели Йерима. Все месяцы беременности провёл в ожидании. Детей любил — и смирился. Роды начались ночью. Хан будил стонами — терпеть было уже невозможно. Дед, как всегда, куда-то пропал. Сына принял сам. И был безумно горд, глядя на шикарного, черного альфочку, слепо тыкающегося в ладони. Рад ребёнку оказался только сам. Йерима родительство не впечатлило. Немного погодя советник вызвал — сказал, что омега нашёл своего истинного альфу и хочет свободы. Чонгук не возражал. Удерживать не стал. Обрекать на муки рядом с собой — тем более. Зато семья расширилась. На свет появился ещё один Чон — по ветке папы и отца. Маленький вожак. Советники писали кипятком от счастья. Долго думал, как назвать. Игрался с именами, пока волчонку не исполнилось четыре месяца. До этого придумывал смешные прозвища. Сам ещё ребёнок. Но заботился лучше многих омег в стае. Не спал ночами. Учился, тренировался, готовил, стирал, привёл в порядок свою прежнюю лачугу… Всё — с волчонком на руках или рядом. В один прекрасный день дед напился вусмерть и, подбрёжив, сказал: «Назови его как меня. Кону. Имя редкое. Да и человек я отличный». Скромно. Но Чонгук так любил Мина, что, посмеявшись, согласился. Волчонок забирал силы, мысли… Тэхён отходил на второй план. Жил в голове постоянно, но был где-то далеко. Стоило только почувствовать запах. Увидеть белые волосы в чужих стаях. Да даже глядя на Сокджина каждый день…Приходила одна и та же мысль — скучает. Так сильно, что дыхание сбивается, хочется снова заплакать. А потом появлялись желания. Чтобы забрал. Сразу двоих. И Чонгука. И Кону. А лучше — ещё и деда в придачу. Юнги было строго-настрого запрещено говорить хоть слово. Как и Сокджину. И тем, кто бегал из стаи в стаю. Чонгук просто лекарь. Никаких изменений. Те слушались. Мин от Хосока бегал постоянно — Кону младшего полюбил страшно, да и дети хорошо поладили. Когда все собирались, можно было даже выдохнуть. Два волчонка Джина, трое Юнги и свой собственный играли до упаду во дворе, пока взрослые сидели и настройку квасили от тяжёлой жизни родительства. Да, Чонгук и тут умудрился быть омежкой. Когда сыну исполнилось два с половиной, он впервые обратился. Думал, что увидит черные волосы и глаза, как у себя самого. Волчонок был таким. Но так удивить мог только тот, кого назвали в честь сварливого деда. Один глаз голубой. Второй — черный. При повторных обращениях демонстрировал свою уникальность снова. А у Чонгука каждый раз сжималось сердце. Смотришь — и видишь, как сочетается несочетаемое. В голове несочетаемое. Но вся стая смеялась. Сильно. Ребенок был абсолютной копией Чонгука, получив в дополнение злое напоминание об истинной связи. Да еще…Плаксой и добряком. Однажды столкнулся сразу с двойным горем. Кону-старший перестал ходить. Кону-младший — исчез. Сообразив, что дедушку может вытащить лекарь из южной стаи, отправился на поиски. Искал часов восемь, пока не наткнулся на поле. Полынь. Везде. Всюду. Нашел волчонка. Дрожащего. Спрятанного в ворохе сорванных трав, которыми обложился, словно гнездом. Нормально ли, что ребенок тянется к запаху того, кого никогда не видел? Или тоже… Генетика? Вдыхал аромат поля так глубоко, как мог. И да… Плакса. Даже с учетом огромного медвежьего тела, что уже с Намджуном не спорило. Либо тот ссыхался, либо у Чонгука была своя кровь. В тот день позволил себе слезы в последний раз. Пообещал — утирать слезы будет только Кону. Черствел. Чужие эмоции всё меньше отражались в душе, не заставляли сопереживать. Чем меньше было жизни в дедушке, тем меньше оставалось чувств. Пустота. С каждой минутой. Заставляла смотреть на север. Подтверждать догадки. Там было счастье, даже если с болью. Здесь — ничего. В какой-то момент и сын перестал радовать. Чонгук угасал. Вставал с кровати только ради того, чтобы проведать названого отца. Пытаться вылечить. Тот отбрыкивался. Кричал: «Уходи. Брось меня. Не смотри на смерть!». Орал, чтобы валил к своему вожаку северному. Забирал сына. Забывал про долг перед восточной стаей. «Нет большего ужаса, чем прожигать жизнь так, как живешь ты. Не жизнь — серость.» Чонгук кивал. Уходил. Пытался уйти. Но всё равно возвращался. В перерывах заботился о волчонке. Всё чаще тот оставался в доме Намджуна. В комнате Тэгука. Полынь… Там была полынь. Забирая на руки черный комок, стоял и дышал, замерев на полчаса. Деревянные игрушки, как насмешка, давили на совесть. Тупой ублюдок. Сам закончил недоотношения. Ведь правда налаживалось… Последние слова Тэхёна прокручивались в голове, как заевшая пленка. Страхи. Упрёки. Обиды. Сейчас, в пустоте, мог бы крикнуть: да срать и размазать, любит ли в ответ король севера! Лишь бы рядом был. Лишь бы дал краски этому чёртову миру. Но через минуту сам себе противоречил. Как это так — не любить в ответ? Ответ пришёл, когда дедушка испустил последний вздох. Не любить в ответ могут только те, кого уже не вернуть. Поклялся, что плакать больше не будет. Так и было. Не ревел. Не метался. Не рвал душу. Просто хоронил. Сам притащил огромный камень. Сам вырезал имя. Сам ночевал под дождём, лежа рядом, гладя пальцами фантомный дух Мина. Говорил с ним много. Улыбался. Сходил с ума. Где-то рядом бегал волчонок. Иногда засыпал на отце, иногда убегал обратно в дом Намджуна. Тот тоже пришёл утром. — Поехали на ночь луны, — предложил. — Увидишь того, кому сердце отдал. Вернуться? Нет. Не вернётся. Останется у камня. Лежать. Иногда вспоминать про совесть и заботиться о сыне. Внутри всё обрушилось в черную дыру. Сколько времени упущено? Сильно ли изменился король севера? Узнав, что не придёт повидаться, кинется ли в восточную стаю? — Тэхён, — шёпотом, улыбаясь чему-то своему. — Побежишь ко мне первым? Забрал бы? Их… вдвоём? Не побоялся бы выступить против восточной стаи? Против совета? Без ребёнка не уйдёт. Но если скажет: «Идём вместе» — Чонгук пойдёт. Сломает всё. Отдаст всё. Сожжёт весь восток. Но... и пойти за ним до сих пор страшно. Ледяное изваяние хоть понял, какого это — жить без Чонгука? Хоть на минуту задумался, как обидел, как ранил? Первая любовь. Других так не любил. Никем не восхищался больше. Хоть и навязано было. Вспомнил ночь луны… Нет, восхитился им раньше. Ещё до того, как догнал. Что ж… Может, на уровне инстинктов. Не потому, что воспылал симпатией. Странное дело… Истинная связь. Связь с альфой, которая, по идее, должна быть равной. Но почему-то всегда делает кого-то слабее. В этой недопаре слабее был Чонгук. Так он сам считал. Хотелось бы показать другой пример. Не на альфе и омеге. А именно на равных. На таких же, как они. Как уживаются? Кто кому уступает? Сложно. Невероятно. Как можно сосуществовать без давления? Всё завязано на членах. Встал — вперёд. А дальше что? Какой толк только желать, если после всего — пустота? Может, Тэхён правильно делал, что не связывал себя с равными? Если подумать, все перепихи заканчивались одним: кто-то очередной уходил из дома вожака. Как ни кстати вспомнился Хван. Тот же жил с ним. Судя по разговорам в стае — долго. Молча любил, заботился, готовил какие-то обеды… А Тэхёну было удобно использовать искренность. Крутить свои узлы на прочном канате, не прикрепляя к себе. Верёвка, которая в итоге и удушила Хвана. Своя шея оказалась удобнее. Чонгук уверен: Юбин полез к нему только из-за запаха полыни. Учуял от метки — вот и потянулся. Сам Чон был не интересен. Всё снова сводилось к потреблению со стороны северного вожака. Тот, правда, говорил перед уходом, что Чонгук — не такой. Что сравнивать нельзя. Что особенный. Вожак. Пара. А толку? Смотришь на отношение — делаешь выводы. Ну и что, что сам другой? Пропадёт снова запах — махнёт рукой, скажет: «Не учуял как надо, прости-извини». А дальше снова упрётся в свои блядки. Жуй губу потом от досады, с фразой: «Ну всё к этому и шло…». Инстинкты работают только благодаря опийному маку. Нет концентрации — нет внимания. И вот стало интересно… Если полынь тоже так действует… Если бы у северного короля пропал собственный запах… Был бы так очарован Чонгук? Судя по тому, как половина стаи тащилась по Ким Тэхёну, даже с тем учётом, что большая часть была не по альфам… Кто знает. Такое не испробовать, не проверить. А с чего вообще симпатия и любовь зародились? С того, как унижал? Как за волосы хватал, выкидывая из дома Чонов — ни за что, по сути? Или с того момента, когда кого-то на себя насаживал? Когда именно появилось чувство, если никогда не считал себя мазохистом? Может, и был им. Раз так всё вышло. Сам же ушёл от мира, где глаза гореть сами по себе могли. Солнечная погода после дождя не радовала. Если мир серый, зачем греть? Холодное солнце севера нравилось больше. И звёзды намного ярче… Ярче… Запах пришёл первым. Не та полынь, что была у Йерима. Не та, что росла в нескольких километрах от границы, куда убегал волчонок. И даже не та, которой был пропитан воздух в комнате у Тэгука. Другая полынь — та, что душу убивает. Та, что заставляет зелень деревьев казаться ярче, а небо — почти болезненно голубым. И такими же глазами на него смотрел белый волк. Страшно, но не признается. Всё давно покрылось коркой. Черствел годами. Усмешка — маска на лице, когда взгляд с шоком скользит по изменённому телу. Так сильно изменился? Не понравился? Хочется зарыться рукой между наглыми ушами, что пять лет не слышали ни слова. Прикоснуться. Чувствует, как феромоны чужой радости сносят стены внутри. Радость властная. Подавляющая. Но слабовата для чёрного преемника вожака восточной стаи. Не хотелось отрываться от камня. Отсюда связь с космосом крепче. Правда, кажется, сходит с ума. Всё ещё не может отпустить старика. Где же манеры? — Король севера, — фальшивый поклон. — Добро пожаловать в восточную стаю, вожак. Всё так же смотрит — пристально. В глазах вспыхивают те самые северные звёзды, что так полюбились когда-то. А полынь душит. Заставляет забыться. Трясёт. Как же трясёт от близости самого невыносимого альфы на этой планете. А она и рада кружить вокруг, пока тот ходит белыми лапами по ледяной земле. Пока дышит Тэхён, кому принадлежит всё от восемнадцатилетнего мальчишки. Мурашки по спине. Свой запах уходит из-под контроля. Гон. Да, ночь Луны близко. Чонгуку уже наверняка готовят омегу. Надо рожать больше наследников. Интересно, Намджун посвятил Тэхёна в большую тайну? Пока вся стая не превратится в вожаков, которые не переубивают друг друга за трон, преемник должен будет всех вязать. Без разбору. Лишь бы омега был похож на этого… Погонится снова? Начнут с того же, с чего начали в прошлый раз? Длинные волосы спадают на широченную спину. Любимые. Почти забытые. Глаза смотрят — как никогда прежде. Бля... Стал ещё больше. Конечно, зачем уступать? Можно держать первенство вечно. Мамонт белобрысый. Как был, так и остался. Захотелось рассмеяться от того, как резко красочней мир стал. Как боль, копившаяся годами, поднимается внутри и готова задушить. Камень, что под ладонью, становится камнем на сердце. Может, не стоило желать чувствовать? В том вакууме были свои преимущества. — Зачем ты пришёл, Ким Тэхён? Пять лет прошло. Всё такой же. Невыносимо красивый. Скольких за пять лет успел перетрахать? Чонгук всего троих. Ограничился ли своей стаей? Или пошёл дальше, туда, где есть разнообразие альф, которые всё равно не смогут заменить одного. Единственного. Чонгук не мог ошибаться. Видел, как каменный стояк у Тэхёна смирно стоит с момента обращения. Ну, конечно, опийный мак. Вожаку внутри тоже хочется присвоить. У самого всё напрягается в сторону короля севера. Но Чонгуку нужна душа. Нужны глаза, полные желания жить вместе. Нужно сердце, которое готово отдать свою жизнь — не ради мимолётной связи, а по-настоящему. Без страхов. Без обмена на какую-то жуткую, мерзкую муть, что через день и не вспомнишь. Ему нужно, чтобы любили. До безумия. — Я пришёл к тебе. Узнал, что умер твой отец. Решил, что самое время сказать тебе, что у тебя есть семья. Голос альфы хрипит. Низкий… Ноги подкашиваются. Лучше бы молчал и дальше. Не вёл за собой, не прямым текстом кричал в ухо, что пора в горизонтальное положение. Просто от близости ведёт. Сколько есть времени на сопротивление? Минута? Десять? Судя по заходящемуся сердцу… Надо было думать задней цифрой. Умер отец? Семья? Да, у Чонгука есть семья. Маленький волчонок. Но никак не Ким Тэхён, который и правда изменился. Не внешне. На каком-то другом, пугающем уровне. Запах возбуждения сменяется тоской. Какими-то неровными, чужими нотами. Хочется придумать себе, что соскучился. Что любит. Но быть реалистом — куда эффективнее. Особенно, если речь идёт о вожаке севера. С ним лучше сразу доходить до пессимизма. До самой последней стадии депрессии. Показать? Показать сына? Испугается? Ревность задушит? Ведь вставлял куда-то, если результат получился. По запаху малыша сразу станет ясно, кто отец. Страшно. Страшно, что попытается разорвать. Конечно, не сможет. Чонгук — не дерево. От самой мысли бросает в дрожь. А вдруг — мог бы. — Погоди минуту… Кону! Решил показать. А что ещё остаётся? Если пришёл сам, пусть получает последствия. О нём никогда никто не думает. Когда Намджун узнал о беспорядочных связях в гон, только цокнул языком, а потом… похвалил. Родственники? Отнюдь. Вожак Ким думал лишь о том, как продолжить своё великое дело, оставляя сыновьям завидную участь — жить счастливо. А Чонгука… Чонгука, как родового жеребца, использовали для случки, подсовывая омег, которые всё больше и больше напоминали короля севера. Наверняка, чтобы разум мутился. Но тот не собирался. Потому и детей больше не было. Омеги домогались, а Чонгук боясь сделать больно, отбрыкивался. Треск веток. Появляется маленькое, родное, чёрное чудо, от которого сжимается сердце. Гордость. Нежность. Кону почти три. Скоро будет всё чаще оставаться в человеческом облике. Показать? Показать, как красиво могут выглядеть их глаза на одном человеке? Страшно. Тэхён смотрит непонимающе. Напрягается весь. — Знакомься, король севера. Мой сын, Чон Кону. Будущий вожак восточной стаи. Молчит. Не двигается. Глаза так смешно выпучивает, что Чонгуку приходится давить усмешку. Ну а как иначе реагировать? Ни рыка, ни вопля. Только открытый рот. Даже не попытается сказать: «Ты совсем охренел, мелкий? Какого чёрта кому-то ребёнка настругал?». Или что-то в этом роде. Но вместо этого… — Твой сын? На тебя похож, кажется, — улыбается. И у Чонгука усмешка тут же исчезает. Холод севера морозит кожу. Что за реакция такая? Пять лет, может, даром не прошли? Может, кто-то наколдовал — вожака в воспитанного человека? Бред. — Мой. Зовут Кону, я не оригинален. Дед предложил, я согласился. Сынок, милый, обратись, покажи красивые глазки нашему гостю, — гладит шелковистую шерсть. Волчонок сидит, отвернувшись. Но стоит взглянуть на Тэхёна — тот сразу меняется в лице. За грудь хватается, дышит тяжело. Глаз с гетерохромией светится ярче собственного. — Какая редкость… — шепчет. — Можно ближе подойти? Движется осторожно. Ждёт кивка. Вожак внутри Чонгука вопит, чтобы отодвинул ребёнка. Опасность. Инстинкт. Пыль в глаза. Тэхён — ревнивец, собственник. Раньше отрывал руки за прикосновение. А теперь… — Какой красивый, — улыбается. Искренне? — Сколько ему сейчас? Подвох? Закусывает губу. Думает. Когда пришлось спать с Йеримом? После расставания прошло достаточно времени. Может, Тэхён в возрасте волчат не разбирается? Думает, что сразу повязал, как вернулся? Мысли уносят, и Чонгук пропускает, как Тэхён начинает теребить шерсть между ушами Кону. А тот — доволен. Словил запах чужака. — Совсем не боится… — Ему твой запах нравится, — фыркает. — Он с детства полынью обворожен. Ему почти три. — Как и отец? Голос низкий, хриплый, бархатный. Отзывается внутри, сжимая всё. Отпускает резко, сбрасывая кровь вниз. К паху многострадальному. — Что… Как отец? — выходит еле слышно. — Обворожен полынью. Хитрость возвращается в ледяные глаза. Пока без подруги — надменности. Но вот-вот подойдёт и вторая — похоть. Ещё не вечер, солнце только клонится к закату. — Порабощён, — выдыхает. — В плохом смысле этого слова. Кону, сладкий, обратись. Покажи Тэхёну, какой ты красивый альфа у меня. Тэхён смотрит. Волчонок прыгает с рук. Через секунду — ребёнок. Ручки тянет доверчиво. Глаза — волшебные. Чонгук знает, как действуют. А особенно… — Амбра? По запаху напоминает… — Да, нас, — кивает, отступая. — Омега тоже с запахом полыни. Только сладкой. Сейчас рванёт? Не может же Ким Тэхён вот так не сорваться. Собственник. Жуткий. Узнал, что кто-то другой… что в ребёнке частица похожая. — Не мог ни с кем другим? — щурится. Нагло. Вот сейчас. Уже почти готов обращаться, хватать сына и бежать. Люди не меняются просто так. — Не смог, — басит настороженно. Тэхён медленно опускает ребёнка на землю. — Чонгук, я пришёл за тобой. Вот так. Покажи себя. Король севера не такой. Король севера своё пришёл забрать. Вещь. Не спросит, чего требует Чонгук. Просто захватит. Вновь повяжет… Повяжет ли? Откуда страх вообще взялся? После того, как Намджуна стал укладывать в пару шагов? Чего бояться-то? Сам может повязать. Даже опытом поделится теперь, после всех случек. Породистый кобель восточной стаи. — Не стоит, — мотает головой. — Ты не хочешь знать и половины того, что здесь произошло. За пять лет произошло, Тэхён. Если не скажешь, что выебал половину северной стаи в моё отсутствие, то весы никогда не сравняются. А если скажешь, что было именно так, тогда я просто не пойду за тобой. Тупик, вожак. Как и тогда, так и сейчас. — Как у тебя язык только поворачивается? — рявкает, а потом опускает взгляд на ребёнка. Кону пытается достать до длинных волос на пояснице. Не реагирует. Тэхён продолжает тише: — Тебе нормально жилось эти пять лет, Чонгук? Я даже обсуждать не хочу, как именно ты их прожил, если делиться не хочешь. Поверь, я прощу тебе всё. Всё, что бы ты ни сделал. Убил, трах… Совокуплялся, родил прекрасного малыша… Хорошо, ладно. Я согласен. На всё согласен. Пойдём со мной. Или уйдём куда-то вместе. Хочешь, я приду сюда, буду жить около твоего дома. Можешь даже внутрь не пускать. Хорошо. Даже если у тебя есть омега, я и его готов принять. Хотя, нет. Вру. Не хочу принимать. От него, пожалуйста, избавься. Смотреть не смогу, как кто-то к тебе в постель лезет и трогает. Говорит и тут же сжимает себя за плечи. Тараторит, слова не клеятся. Посматривает на ребёнка, боится, что сказал лишнего. Кону с Юнги знаком. Там уже ничего не страшно. От слов приятно сжимается сердце… Поверить? Повестись? Снова повторить всё то же самое? Где та грань, которую называют «безоговорочное доверие»? Появляется сама собой? — Тэхён… — Ничего не говори, просто посмотри на меня, пожалуйста. Я не жил эти годы, думал только о тебе. Повязал кого-то? Да у меня ни на кого не встанет даже при ближайшем рассмотрении. Если у тебя хоть кто-то с полынью нашёлся, то где, блять, я достану твой опийный мак?! — Тебя только это расстроило? — усмехается. — Ну прости, что неходовой, было бы проще. — Да при чём тут это! — рыкнул, напугав Кону. Быстро поднимает малыша, целует в щёку, сажает на талию сбоку. У Чонгука крыша едет от увиденного. — Прости, малыш. Твой отец сейчас очень нехорошо себя ведёт, поэтому дядя Тэхён очень зол. Ты уже говорить умеешь? Малыш умильно качает головой, накручивая на пальцы белые волосы. Отвлекается на что-то пролетающее, потом снова смотрит на Кима, фыркает смешно. Две ладони тянет вверх, Тэхён наклоняется — зря. Щёки тут же попадают в ловушку маленьких ладошек. — Нее…, — тянет. — Нее… — Нельзя обижать отца, — гордо заканчивает Чонгук. Кону кивает. — Мой защитник! — Правильно, малыш, отца защищать нужно, — перебирая чёрные волосы. — Какой же ты у него красивый… маленькое чёрное солнце с ноткой севера. Очень красивый! Маленький Чон плывёт от похвалы. Впитывает запах, тянется носом к шее, вдыхает, кряхтит, обвивает руками — сложно удержаться. — Я ревновать начинаю, отдай ребёнка! — рыкнул недовольно. — Чонгук, — наконец-то обращает внимание. — Здравому смыслу осталось не так много. Решай, что будешь делать. Я решил, когда пришёл за тобой. Полагаю, раз Кону потенциальный вожак, забрать его будет сложно. Но возможно. Если скажешь — так и поступим. — Ты очень изменился, — тяжело вздыхает. — Я не изменился совсем. Как был таким, когда ты уходил, так и остался. Сожалений стало больше. Возможно, ты сам не захотел видеть перемены, предпочитая купаться в боли. Я всё ещё вижу её в твоих глазах, — продолжает гладить ребёнка. — Что ты решаешь, малыш? Малыш, который размером с медведя, задумывается. В чём выбор? Быть породистым кобелем в своей стае — или уйти с Тэхёном, где станет персональной сукой? Шикарный выбор. Слов о любви не прозвучало. Но смотря, как Тэхён гладит сына… что-то внутри трескается. Доверия всё ещё нет. Но что, если… попробовать? Уйти всегда можно. Отстоять права — тоже. А если действительно готов забрать… — Нам надо будет поговорить с Намджуном и советом. Пойдём. Юнги там заждался Кону уже, — тянется за ребёнком, но Тэхён просто поворачивается, уходит в другую сторону. — Нам не туда. — Говори тогда, куда. Я тут не ориентируюсь. Всё думал, почему Мин сорвался так быстро позавчера. Старику уже плохо было? Не успел мне ничего сказать, только кинул: «надо, отвали» — и убежал. Никакой субординации, — хмыкает, глядя в глаза ребёнку. — Ну до чего же ты красивый… — Хватит нахваливать, а то зазнается! Да, Юнги примчался быстро. Я его позвал. Успел… — говорить больно. Осознание ещё не пришло до конца. Тэхён только быстро метнул взгляд, огляделся, кивнул чему-то своему — и больше не продолжал тему. Шли молча до дома, где Юнги тут же вскочил, глядя огромными глазами. — Вожак! — вскрикнул. — Как это? Чего тут? А как же ночь луны? — Я за Чонгуком пришёл. Мин, просьба будет. От всей души прошу — заберёшь Кону на сутки? Обсудить много надо, — ставит ребёнка на землю. — Знаю я твои обсуждения, Тэхён. Мне-то не ври. Луна всё выше, — указывает вверх. — Забрать-то заберу. Он мне роднее всех после Чонгука в этой стае. Ты у него-то спросил? Или снова забыл? Погонишься через минуту, не получив разрешения? Пора бы рот открывать вовремя, вожак. — Гнаться за ним не собирался, — рявкает. — Я приперся не покрывать, хватит тут своими намёками сыпать, Юнги. Сейчас договоришься, ей-богу. Выпороть бы тебя. Хосоку так и передам. — Да брось, не побежит он. Сможешь-то не побежать, Тэхён? Неужели ничего не заметил? — ржёт конем, кивая назад. — Как бы тебе не пришлось драпать, вожак. Ситуация-то немного поменялась, не находишь? Фыркает на бесполезного Мина, который слишком уж весело смотрел за спину. Самому захотелось обернуться. Лучше бы не делал этого. Два красных глаза сверлили дыру — преемник вожака явно выбрал себе цель на ночь луны. И правда… Ситуация поменялась. Настолько, что внизу живота что-то болезненно скрутилось. Тревожность. Новая. Непривычная. — Ким Тэхён! — рык. — У нас два выхода. Сейчас я могу пойти к одному из омег и оставить очередное потомство. Либо… беги, король севера. Беги от меня. Так далеко, как сможешь. Потому что если догоню — ты уже никогда не сможешь уйти. У ледяного Тэхёна внутри что-то щёлкнуло. Заработал мотор. Смех — настоящий, чистый, как раньше — раздался. Вспомнилось многое. Испугал, мелкий. Так испугал, что снова жить захотелось. — Нет выбора проще, мой вожак. Беги за мной. Беги так быстро, как сможешь. Потому что я не дам тебе форы. А если догонишь — не отпущу. Навсегда моим останешься. Надо было видеть глаза местных, которые только и успевали следить, как огромный белый волк, не щадя лап, мчится в чащу леса. А вслед за ним, спустя две минуты, сверкая красными глазами, несётся не менее внушительный чёрный волк — уважив того, кто когда-то сам не дал награды за храбрость. Храбрость Ким Тэхёна — вещь сомнительная. До сих пор никто не решился проверить её на прочность.