плавание в византий

Дева выходит на сцену. В руках у нее зажато два веера, на лице — лисья маска. Осторожными шагами дева ступает к центру сцены, после чего медленно разворачивается к зрителю и совершает глубокий поклон. Звенят колокольчики, привязанные к маске. Затем она скидывает с себя верхнее одеяние, цветное покрывало, раскрывая бело-красный костюм храмовой жрицы, распрямляет спину и делает шаг вперед, изгибаясь в неестественной позе, будто кто-то взял и скрутил ее тело, подобно сломанной марионетке. Из прически выпадают светлые волосы, сверкающие золотом под светом прожекторов. Дева делает разворот, а затем, замерев на мгновение, дожидается первого удара барабана. Взвывает флейта. Дева начинает танцевать. Ее танец похож на безумную пляску, где она, будто одержимая, изгибается и извивается, будто у нее не тело вовсе, а просто кукла без костей, способная на что угодно. Новый шаг, новая искаженная поза, лишь глаза под маской остаются такими же холодными без единой капли безумия — ледяные, в которых читается лишь презрение. Дева делает разворот, выбрасывает вперед руку с веером, и колокольчики на лентах взметаются в воздух. Доносится тонкий звон, а дева, тяжело рухнув на колени, позволяет золотой гриве волос разметаться по полу, пока сама она совершает земной поклон. Публика рукоплещет, а сверху падает занавес, заглушая все звуки. Эти тринадцать лет проходят, словно не прекращающийся кошмар. Когда-то давно ей говорили, что существует карма — наказание за злые деяния, когда судьба в итоге вознаграждает тебя за добродетель и всепрощение, но чем дольше она живет на этом свете, тем больше ей кажется — чушь, все эти слова про добро и помощь другим. Единственным добрым человеком в ее жизни была мама, и мама умерла, пытаясь дать ей возможность сбежать — но все оказалось тщетно. Ей так и не удалось воспользоваться даром, подаренным собственной матерью, потому что злые люди схватили ее и вернули обратно в тесную грязную клетку, после чего день за днем резали, кололи, ломали и рубили. День ото дня. Неделя за неделей. Месяц за месяцем. Год за годом. Злые люди менялись, но не менялась сама суть. Исчез человек, что убил ее маму и сломал ее жизнь; на его место встали другие. Одна клетка сменилась на другую, но суть не изменилась ничуть — каждое утро начинается с того, что ее вытаскивают из клетки, тащат к разделочному столу, не дают даже двинуться, привязывают по рукам и ногам, а потом режут, не щадя, игнорируя брызжущую кровь. Все заживет — так они говорят. Ты — бессмертна, так они заявляют. Тебе все равно. В какой-то момент боль прекращается, в какой-то момент попытки побега больше не греют сердце надеждой, и она становится послушной пленницей этого места, не чувствующая уже ничего, ни страха, ни боли, ни отчаяния. Каждый день похож на другой. Некоторые люди, оказывающиеся здесь, бывают добросердечны (если можно сказать так о мучителях, что на следующее утро вырезают у тебя все мышцы, чтобы посмотреть, как те отреагируют на плавающий рядом опаснейший металл на свете): они приносят ей книги, позволяют послушать радио, когда они в лаборатории. Может, только так она совсем не дичает. Как знать? Ей, признаться, уже давно все равно. Из ребенка она становится подростком. Ей дают новую одежду. Позволяют принимать душ чаще раза в неделю. Из клетки перемещают в тесную комнату, но такую же маленькую, такую же запертую, как и грязную клетку в лаборатории Тибы. С маленьким комфортом приходит и большая боль: иногда они режут слишком много. Не палец, но руку. Не ногу, но рубят торс пополам, а потом, словно голодные до зрелищ зрители, смотрят. Наблюдают… Срастется ли тело вновь? Начнут ли обе части тела регенерировать? Им все равно на мольбы остановиться. Им все равно на слезы и кровь. Эти люди хотят только одного. Бессмертие… так говорила мама… их дар и наказание одновременно. Такова карма клана Кенаги. Чем больше ее режут, тем быстрее и совершенней становится заживление. Из «обрубков» получаются несовершенные копии. Люди в белых халатах экспериментируют; смотрят не только на то, как реагирует на кровь опасный металл, но и как отрезанные части взаимодействуют с другой плотью. В какой-то момент она думает — боги, молю, пусть это все прекратится, я дам этим людям что угодно. Только пожалуйста, пусть они прекратят меня резать. И тогда что-то меняется; плоть начинает взаимодействовать. Отрезанные руки прирастают к частям торса. Ноги, торс, шея, грудь… Все соединяется, словно маленький паззл. Только голову нельзя скопировать. Урон в голову — гарантированная смерть. Нельзя отрезать ее голову и прикрепить ее к этой уродливой мясной кукле. Чужие головы не срастаются тоже — мозг уже мертв. Но пустышки живут. У них нет голов, но их сердце — копия — но они способны существовать. Их регенерация слаба, но люди в белых халатах пытаются. Повторяют свои эксперименты, продолжают пытаться приручить опасный металл, клепают пустышек — ее «сестер», безголовых, глупых, годящихся только на опыты с небесным камнем, что убивает каждую из них, ведь все, на что способны эти несчастные безголовые пустышки — простые команды принеси и подай. И так продолжается так долго, что само понятие «боли» забывается. Остается лишь апатия. Тринадцать лет — это неточно. Она сбивается со счета. Просто помнит год, когда все это началось, а потом запоминает, когда меняются календари в лаборатории. Звери на них — зодиаки. Мультяшные зайцы смотрят на то, как ее режут на части, они улыбаются, потому что, как и пустышки, они бездушны. Она молит богов: пожалуйста, прекратите мои страдания. Я так больше не могу. Больше всего я хочу окончить свои страдания, просто прекратить жить, но я даже не могу откусить себе язык — он вырастает вновь. Эти люди используют меня, словно кусок мяса. Осталось совсем немного времени, пока они не подумают, что меня и пустышек можно использовать и в других целях. Я помню, как этого боялась мама. Я слышу, как они об этом говорят. Я не глупа. О, боги… Но боги как обычно глухи. Потому что их не существует. Это просто. Сила всегда в руках человека. Он создает оружие, а потом называет себя богов войны. Может… Она не заканчивает эту мысль, потому что дверь в ее клетку со скрипом открывается. Она смотрит на вошедшего человека в белом халате. Сегодня — кто-то новый. Новый день начинается с новой боли. Но спустя тринадцать лет что-то в вечно повторяющемся кошмаре наконец-то меняется. Это происходит, когда ей вскрывают грудную клетку, вспарывают, ломая ребра и добираясь до сердца; она помнит крайне смутно, что происходит дальше, потому что в лаборатории все вдруг начинают паниковать. Сквозь мутную пленку боли и близящейся потери сознания она видит, как внутрь врывается черная тень. Как в ее руках сверкает нечто длинное и стальное. Словно нож. Меч… Тень бьет наотмашь; на белые стерильные стены брызжет кровь, но в этот раз — не ее. Словно завороженная, она наблюдает за тем, как тень расправляется со всеми здесь, как одним ударом разбивает все оборудование, уничтожает компьютеры и все записи. Затем тень подходит к ней, склоняется ниже. Только сейчас она понимает, что это не черное пятно, а человек. Мужчина, немолодой. У него красивые черты лица, впалые скулы и уставший мертвый взгляд, хотя цвет его глаз — яркий, алый — кажется подобен раскаленному металлу. У него шрам на виске, похожий на падающую звезду. Мама говорила — если увидишь такую, то нужно загадывать желание. Ох, как же я желаю умереть. Теплая рука в перчатке ложится ей на лоб, затем закрывает глаза, и она позволяет этому произойти — и просто проваливается в сон. Когда она раскрывает глаза, то раны на груди больше нет — все заживает. В воздухе воняет кровью, и она медленно поднимает голову со стола, осматривая помещение вокруг. Все залито кровью. Множество трупов. На стене видны глубокие царапины. Ах да. У того человека-тени был меч. Она видит, что на нее сверху накинут чей-то белый халат, а потом садится прямо. Руки и ноги не скованы? Кто-то перерубил крепления. Все еще человек-тень? Он закрыл ей глаза… Наверное, он из сентиментальных. Ей все равно. Она спускает ноги вниз со стола, чувствуя, как неприятно липнут пятки к алому от крови полу, а затем идет к ближайшему трупу. Падающая звезда исполнила обещание. Ее заточение в этом месте завершено. Пора убираться. Отчего-то эта мысль — человек-тень убил тут всех — дается ей так легко, почти с наслаждением. Наконец-то этому настал конец. Наконец-то! Наконец-то прекратится боль! Больше ничего этого не будет! Она свободна! Из груди вырывается смех. Сначала тихий, а потом — истерика, громкая. Она смеется во весь голос, чувствуя давно забытую радость, торжество, позволяет себе выплеснуть все злорадство на мертвецов тут. Им — все равно. Она стаскивает ботинки с первого попавшегося трупа, штаны, а потом накидывает сверху тот самый халат. Напоследок она обчищает все карманы, потому что смутно помнит, что для выживания в этом мире нужны деньги. Эти люди сделали ей достаточно зла для того, чтобы не ощущать по этому поводу никаких угнетений совести. Может, она все же свихнулась. Кто знает? Ей точно все равно. Веселой походкой она покидает лабораторию, разрушенную и полную запахов гари и крови, не оглядываясь назад, ни разу, потому что там — лишь страшное прошлое, теперь уже совершенно ненужное и бесполезное. Теперь она — совершенно свободна. Город — опасное место, но до него далеко. Еда ей не особо нужна; она может выжить даже голодая, но по пути попадается множество ягод и плодов, и она ест их все без разбора — все равно никакой яд не способен ее убить. Таково оно, бессмертие — дар и проклятье одновременно. Несколько дней она просто бредет по лесу, не особо задумываясь, куда направляется. Останавливается у широких деревьев, на ветвях которых спит, пьет из горных рек. Все вокруг кажется слишком ярким, шумным, после белых стерильных коридоров и тихих комнат у нее происходит сенсорная перегрузка (кажется, так ее называли). В какой-то момент начинает тошнить от зелени и обилия цветов, хочется вернуться обратно в монохромный мир, но она говорит себе — нельзя. Надо идти вперед… дальше от лаборатории, дальше ото всех. Как когда-то давно она должна была сбежать, как велела того мама. Жаль, что эту просьбу она исполнила на тринадцать лет позже. Но ничего. Мама, где бы она не была, наверняка рада, что, хотя бы сейчас у ее дочери появилась свобода. Но в окружающем мире полно новых условий, о которых она позабыла. Погода. Дожди. Холода. Микробы. Боль. Тошнота не из-за экспериментов. Последние несколько дней она чаще спит, чем идет. Заживление работает нормально, но ей все равно так плохо, так плохо… Полусогнувшись, она бредет, не видя куда, пока ноги не выносят ее на каменную тропу, коснувшись которой ногой, она думает — ах, наконец-то, кончился лес, и закрывает глаза. В этот момент она теряет сознание, кажется. В следующий раз, когда она просыпается, боли в животе больше нет. Над головой — деревянный потолок, а она лежит не на твердом полу или земле, а на чем-то мягком, воздушном. Сверху тоже что-то давит. Она с трудом отрывает голову от подушки (это же подушка? последняя у нее была еще до всех лабораторий, в их маленькой с мамой квартире), осматривает себя. Это постель на полу. Сверху лежит тяжелое теплое одеяло, а на ней самой — другая одежда, намного мягче, чем та, которой она разжилась в лаборатории. Несколько секунд она с опаской осматривает себя (кожа чистая? следов крови нет? места, где были ранки, перевязаны и обработаны), потом косится по сторонам. Незнакомая комната. Все здесь сделано из дерева, но кроме постели тут ничего нет — лишь татами под матрасом и несколько бумажных дверей. Одна из них раскрыта, и она видит зелень за ней. Поют птицы. Природа будто только что проснулась. Она вспоминает, что произошло. Лес. Ягоды. Каменная тропа. Дальше воспоминаний нет. Но что произошло дальше? Медленно она поднимается на ноги. Из одежды на теле — простой хлопковый халат. Приятно пахнет. Очень мягкий и чистый. Давно у нее не было такой одежды. Осторожно она выходит на энгаву и озирается. Внутренний сад выглядит слегка заросшим и пустым. Видно декоративный пруд, в котором плавают рыбы. Она проходит мимо по деревянному настилу, а потом слышит звук вдали. Чей-то тихий монотонный бубнеж. Сначала ее охватывает страх, но потом она говорит себе — нет, это нерационально. Если бы этот человек захотел, он бы уже давно сделал с тобой все, что угодно. Но ничего не болит. Никаких следов нет (иначе бы они еще заживали). Этот человек смыл с ее тела грязь и кровь, одел в чистую одежду. Позволил отдохнуть. Она идет по направлению к источнику шума. Затем заглядывает в зал, откуда доносится голос. Это просторное пустое помещение; в воздухе словно витают частички пыли. Единственное, что здесь есть помимо широких окон — статуя неизвестного человека, сидящего в позе лотоса. Это женщина? Перед статуей на плоской подушке сидит тот самый человек, источник голоса. Он бубнит что-то себе под нос, сложив руки у лица. Она щурит глаза, рассматривая его: в простой монашеской робе (но выглядит как-то иначе — это настоятель этого мелкого храма?), высокий. У него светлые волосы, коротко остриженная голоса, но с одной стороны свисает длинная прядь. Это немолодой мужчина, сложно сказать, сколько ему. Лицо не выглядит старым, но видно по морщинам в уголках глаз. Это молитва. Ее нельзя прерывать. Даже она это знает, хотя не верит в богов. Спустя несколько минут бубнеж прекращается, и мужчина наконец поднимает глаза на нее. Они у него словно талый лед — ледяные, почти прозрачные. — Это статуя Каннон. Божество милосердия. Богов не существует. — Ты очнулась. Она не отвечает. Но и это — не вопрос. — Прошло два дня. Я нашел тебя на пороге этого храма. — И помог? — Каждый, кто приходит в такое место, получит помощь. Если судьба привела тебя сюда в момент нужды, то я не могу отказать тебе. Какой странный человек. Но ей все равно. Она просто смотрит на него взглядом голодного волчонка, а когда он поднимается на ноги, то невольно вжимает голову в плечи — настолько высок настоятель, метра два так точно. Он выглядит сильным. Неудивительно, что он так легко дотащил ее до храма с той каменной тропы. Когда он подходит к ней, и тянет руку, она вздрагивает и отшатывается. Его рука замирает. — Тебе нужно поесть, дитя, — произносит он, решив не настаивать. Огибает ее и проходит по энгаве куда-то. — Ты очень худа, — она все еще настороже, но все же следует за ним. — Когда я нашел тебя, ты потеряла сознание из-за обезвоживания и сока ядовитых ягод. Настолько силен был голод? Чудо, что ты не умерла. Чудес не бывает. Это всего лишь бессмертие. Но она этого не говорит. — Пришлось постараться, чтобы вычесать все колючки из твоих волос. Это, наверное, шутка, чтобы разрядить обстановку. Но волосы у нее и правда стали чище, больше не напоминают спутанные колтуны. Когда-то давно мама стригла их коротко, но в лаборатории никому не было дела. Они доросли до пояса, даже ниже. Дальше перестали. Настоятель приглашает ее внутрь небольшой комнаты. Темно. Стоит несколько низких столиков. Он указывает ей, за какой сесть, а потом отходит в соседний закуток. Начинает вкусно пахнуть, и она чувствует — текут слюнки. Она давно не ела ничего кроме кашицы с витаминами, которую давали в лаборатории. Вкус настоящей еды забылся. Может, она дремлет. А может, настоятель просто очень быстро готовит. Он ставит перед ней миску горячего супа с куском мяса, лапшой и овощами, который не то что пахнет — даже выглядит аппетитно. Съела бы одним взглядом. Это тануки-соба, да? Она нависает над миской, но прежде чем броситься на еду, словно голодный зверь, поднимает глаза на настоятеля и с любопытством на него глядит. С трудом вспоминает, чему ее учила мама. — Спасибо. Приятного аппетита. Взгляд настоятеля немного теплеет. Они сидят друг напротив друга. В отличие от нее, настоятель ест медленно, чинно. У него прямая спина, порция совсем небольшая в сравнении с ней — просто рис и овощи. Но ей все равно. Она уничтожает обед быстро, вылизывает тарелку. Вздрагивает, когда настоятель оказывается перед ней. Когда он берет ее за подбородок, она начинает дрожать, но вместо насилия он просто вытирает ей рот салфеткой, приговаривая: — Ешь словно ребенок. Сколько тебе? — Не знаю. Должно быть восемнадцать. Я не считала. — Не знаешь?.. — он медлит. — Как тебя зовут, дитя? — Я не помню. Нет. Это не совсем правильно. Она помнит имя клана, потому что так к ней обращались в лаборатории. Но мама запретила его упоминать. Сказала — если узнают злые люди, то нам конец. Так оно и случилось. Мама больше не вернется… Это так давно было… — Ты сбежала откуда-то, да? — она поднимает глаза на настоятеля и осторожно кивает. — Часом, не продали ли тебя семье Сазанами? Сазанами? Это имя не вызывает в ее душе какого-то отклика. Она просто склоняет голову набок, и взгляд настоятеля будто теряет то напряжение, что закралось в него раньше. — Слава богу. Только сейчас она понимает, что все это время были одни. Она привыкла быть наедине со своими мыслями, что с ней обращаются, как с предметом. Источник драгоценной крови, верно. Она озирается по сторонам, а потом с прищуром глядит на настоятеля храма. — А где остальные? — Здесь есть только я. Вот и все. Следом настоятель предлагает вернуться ей обратно в комнату, чтобы отдохнуть. Он не знает про бессмертие, потому уверен, что ей нужно набираться сил; она, впрочем, не возражает, хотя относится к этому с настороженностью. Но этот мужчина не выглядит опасным. Точнее, как раз выглядит, но в его взгляде, голосе или жестах нет угрозы, и потому рядом с ним дышится спокойно. Она просто ложится в постель, мягкую, теплую, а потом прикрывает глаза, воображая себе, что ей снова пять, рядом мама, и все в жизни спокойно. Просыпается она вечером, когда слышит шелест страниц. Резко открывает глаза, садится, в ужасе смотря на настоятеля, но тот просто пишет что-то на бумаге. Когда она спрашивает, какого черта он тут забыл, настоятель просто смотрит на нее нечитаемым взглядом. — Это моя комната. Ой. — И постель твоя? — Да. — И ты отдал ее мне? — Я могу обойтись без мирских удовольствий, вроде мягкой постели, если есть человек, которому она нужнее, — замечает он, закрывая тетрадь. — Можешь не волноваться. Я уже много лет нахожусь здесь один. Мне нет резона тебе вредить, — потом задумывается и будто для пущей безопасности. — Ты слегка не в моем вкусе. — Ах вот как… Она опасливо смотрит на него, когда настоятель садится ближе. Он протягивает ей руку, и, когда она дает свою, то разматывает бинты. Ах, он хочет поменять повязки. Но уже незачем. Все зажило. — Поразительно… — настоятель смотрит на нее с восхищением. — Ни единой царапинки. Твоя скорость восстановления невероятна. — Э, спасибо? — Хорошо, что не останется шрамов. Его прикосновения нежны. Совсем не похожи на людей из лаборатории. Он осматривает каждое место, где был синяк или ссадина, все равно обрабатывает их мазью. Та приятно пахнет, кажется, алоэ. Но она видит его сбитые костяшки. Мозоли. Это руки не просто настоятеля. Этот человек дрался. На одной руке видно шрам — начинающийся с ладони, тонкий, а потом расширяющийся, будто трещина. Когда-то давно такие заделывали золотом, называя кинцуги. Настоятель был ранен? Она спрашивает его об этом, и он смотрит на свою ладонь. Задирает рукав, и видно, что шрам продолжается еще дальше, разветвляясь, словно корни дерева. — Это плата за грехи. — Ты не похож на грешника. Взгляд настоятеля смягчается. Морщинки в уголках его глаз становятся заметнее. — Может, почти двадцать лет молитв помогли, — он позволяет ей коснуться шрама. Ей под силу вылечить такое, но она не станет. Опасно. — Когда-то давно я страшно нагрешил, а потом поплатился. Это называется кармой. Кармы не существует. Добро не случается с добряками. Побеждает хитрейший. — Тогда я был в отчаянии… Но я нашел этот храм, а с ним — и душевный покой. Спи, дитя, — говорит он, касаясь ее золотых волос. — Ты сильно устала. А мне нужно еще немного поработать. Он гладит ее по волосам, а она вспоминает маму — ее расплывчатое лицо (такое же, как в ее отражении). На утро она опять просыпается в том же месте. Вновь ничего не болит. Странное ощущение. Она бродит по храму, не зная, куда себя деть, а потом находит настоятеля во внутреннем дворике. Кажется, он занимается внутренним огородом. Некоторое время она наблюдает за тем, как он копается в грядке, а потом подходит ближе. Садится на корточки рядом. — Что это? — Овощи. — Почему не покупаешь? — она смутно помнит, что такое магазин. — Так проще. — Проще, — соглашается он. — Но я могу обойтись и без этого. Деньги стоит сохранить на черный день для лекарств или чего-то полезного. А овощи можно вырастить самому. — Я давно не ела овощей. Настоятель смотрит на нее удивленно. — Как же так? — Только питательные смеси. И иногда мясо. От мыслей о мясе у нее сводит живот от тошноты. Настоятель хмурится, потом поднимается на ноги, забирая корзинку с уже собранными овощами. — Откуда же ты сбежала?.. — но это не вопрос. — Идем, я сделаю завтрак. С овощами. Кашица с тыквой напоминает о том, что она ела в лаборатории, но на вкус она гораздо лучше. Она вновь съедает все подчистую, а когда ей предлагают добавки, то настоятель не отказывается. Может, это нечестно, размышляет она. Он выращивает овощей ровно на себя одного, а я его объедаю. Но ей наплевать. Нужно выжить. Она отдает грязную тарелку, а потом наблюдает за тем, как настоятель моет посуду. — Денег так мало? — Да. Только с пожертвований прихожан. Это тяжело. — Почему не найти где зарабатывать? Настоятель хмурит тонкие светлые брови. — От денег всегда проблемы. Они развращают. Когда-то давно я был сыном очень богатой семьи. Ее наследником. Она припоминает все фильмы, которые смотрел персонал лаборатории. — И потратил кучу денег на веселье? — Нет, — он улыбается. — В этом смысле я до такого не опускался. Но наша семья занималась торговлей. Мы принесли множество несчастий другим людям. До сих пор приносим… Я рад, что покинул то место и забыл о том, что нам говорили с детства. Все ради аукциона… Вся эта чушь. — Ты ушел, потому что почувствовал жалость? — К сожалению, жалость это была к себе, — он ставит тарелку на полотенце, чтобы высушить. Капли стекают вниз, и она наблюдает за ними. — Я был наследником, но так уж вышло, что мой брат оказался талантливей. Сначала никто не ждал от него ничего. Я был жесток и обращался с ним плохо, и в какой-то момент это помогло ему преодолеть барьер в голове. Он стал крайне сильным чародеем, но ранил меня. Этот шрам, — они смотрят на его руку, — напоминание о том грехе, что я совершил против своего брата. Он стал чародеем, а я потерял свои силы. — Теперь твой брат — глава семьи? — Да. А я — забытое прошлое. Но все в порядке, — настоятель треплет ее по голове. — Вдали от семьи я смог принять себя и свои ошибки. Теперь я помогаю всем, кому нужна помощь, в какой когда-то нуждался мой брат. Ты веришь в искупление? Она вспоминает лабораторию. Всех ученых, даже тех, кто иногда ее жалел. Сначала они ворковали с ней, а потом отрезали по кусочку. Чоп, чоп, чоп. Все они улыбались, но в итоге приносили лишь боль. Она смотрит на настоятеля. На его шрам. Он познал свой урок только болью. К сожалению, некоторые люди только так и учатся. Угрожающе она щурит глаза. — Нет. Он разозлится? Но ничего не происходит. Он просто треплет ее по волосам. — Все в порядке. Прощение всегда сложно заслужить. Хорошо спать в теплой постели. Просыпаться, когда хочешь, есть вкусную и теплую еду. Не чувствовать боли. Настоятель храма никогда не требует от нее ничего. Позволяет слоняться по пустым помещениям, все рассматривать. Наблюдать за своей работой. Он ничего от нее не хочет. Настоятель не видит в ней источник бессмертной крови — лишь человека. Так бывает? Она все еще не верит в это. Ей позволяют попробовать овощи, новые вкусы. Вспомнить, что такое сладости. Она говорит себе — я отдохну тут совсем немного, и потом вновь двинусь в путь. Нельзя задерживаться на одном месте подолгу. Но пара дней превращается в неделю. Одна неделя — в две. Тут она может принять теплый душ. Даже горячий. Расслабиться в ванной. Она разрешает настоятелю помочь себе. Смыть грязь с кожи, со спины, с ног (она гуляет по траве босиком), промыть волосы. Эти руки, говорит она себе, когда-то приносили боль. Но теперь — только помогают. Вместо обносок из лаборатории ей дают новую одежду. Красные широкие штаны и белый верх. Ощущается приятней. — Это одеяние мико, — говорит настоятель, помогая ей завязывать бант. — В каждом храме должны быть свои жрицы. Но здесь я один, вот и лежит без дела. Можешь забрать себе, — она вертится на пятке. — Хорошо выглядишь. Наверное, из нее неправильная мико. Они должны служить богам, в которых не верит. Боги не помогли ей, не спасли. Тринадцать лет она ждала чудо, и ее спасло не оно, а человек. Но она не говорит это настоятелю. Наверное, это было бы грубо. Она крайне смутно помнит о том, что говорила мама о тех вещах, которые не стоит озвучивать вслух. Когда наступает период дождей, работы в огороде прекращаются. Наверное, о таких «черных днях» и говорил настоятель, потому что овощи в огород в такую погоду не посадить, приходится идти в магазин (никто не удивляется мико в крошечном супермаркете). В дожди ему нехорошо; приходится вернуть ему постель. Она знает, что делать, но ей не хочется раскрывать свои силы перед ним — практически незнакомцем. Потому она лишь наблюдает за тем, как он лежит в постели, как по его бледному лицу стекает пот. Рука со шрамом дрожит. — В дожди старые раны болят, — как-то говорит ей он. Закрывает глаза. — Это карма за содеянное. Все в порядке. Всепрощения не существует, говорит она себе еще раз, когда смотрит на шрам на руке, словно трещину. Настоятель из-за чувства вины отрекся от прошлого; от богатой семьи, от удобств, а все потому, что когда-то давно навредил тому брату. Ей не верится, что злодеи способны на исправление, но она видит настоятеля… Может быть, это жалость. Он помог ей. Надо немного помочь и ему. Но не раскрывать секрета. Она берет его за руку, водит над ней немного. Лечение другого человека напоминает попытку распутать клубок ниток. Узелок настоятеля большой, но она видит, за какие ниточки дернуть, чтобы он распустился. И начинает. Останавливается, когда выражение агонии с лица настоятеля исчезает. Он раскрывает холодные ледяные глаза, а потом смотрит на нее, не понимая. Надо говорить осторожно. — Мое чародейство — лечение людей. Это его не слишком заинтересует, не так, как бессмертная кровь. — Я могу вылечить твою рану. Полностью. Убрать шрам. Вернуть чародейство. Но настоятель убирает руку, не давая ей коснуться себя еще. Испугался? Назовет чудовищем? — Нет, — четко произносит он. — Этот шрам и рана — напоминание. Карма. Не надо их лечить. Но спасибо, — его голос становится мягче. — Если она не будет болеть при смене погоды, то этого будет больше, чем нужно. Ты добрый ребенок. Словно… сама Каннон… наконец мне улыбнулась. Нет, думает она. Я зла на весь мир. И я не бог — но человек. Но просто сидит рядом с настоятелем, пока тот не засыпает, утомленный вспышкой боли. Когда он засыпает так крепко, что не слышит уже ничего, она поднимается на ноги, а затем смотрит на улицу через раскрытые двери — дождь кончился. С листьев деревьев капает вода. Веет свежестью. Она смотрит на настоятеля в последний раз, потом отворачивается и идет к выходу, чтобы покинуть этот маленький храм уже навсегда. В столице никто не удивляется идущей по улицам мико; здесь множество странных людей (чародеев, полагает она). Никто не смотрит на нее, не дергает за руку, не пытается ее преследовать, но паранойя не отступает, и она спешно прячется в переулке, где переводит дух. Снова перегрузка. Теперь из-за людей и шума. Но ей нужен город. Она долго думала о том, что делать дальше, и решение пришло в ее голову, когда она путешествовала на автобусе (украденных с трупов денег оказывается в самый раз, даже остается). Надо осесть в столице. Найти тех, кто разрушил их с мамой счастье. Да. Отомстить… Лишить их всех благ тоже. Так будет справедливо. Но с чего начать? Будут нужны деньги и место, где остаться на ночь. Деньгами разжиться легко. Не воровать, но начать использовать свое умение. Она знает, что лекарей полно, главное не показывать, что она способна восстановить любую свою рану. Скажет, что научилась этому в храме. Кто поедет в ту глушь проверять? А вот место для ночлега — проблема. К сожалению, она не очень хорошо умеет читать, но достаточно, чтобы найти в газете объявление о съеме комнаты. Туда она и идет — комнатушка в квартире над небольшим кафе. Когда она доходит до него, то щурит глаза, глядя на вывеску. Кажется, тут написано «Хару Хару». Владелица — женщина неопределенного возраста с химической завивкой и безумного цвета (это сочетание розового и зеленого?) волосами. Она не удивляется вошедшей в ее кафе мико. Когда ей тычут в лицо газетой, то владелица кафе выдыхает сигаретный дым в воздух, щурит глаза, придирчиво осматривая свою гостью с ног до головы. Потом тушит сигарету в пепельнице. — А где вещи? — Нет вещей, — простецки отвечает она. Такое ощущение, что владелица все понимает. — А деньги есть, чем заплатить? Она вываливает перед владелицей все оставшиеся деньги (те немного помялись). Их тщательно пересчитывают. Кажется, сумма устраивает владелицу — остаток возвращают, а затем наклоняются ближе. Она вслушивается (голос у владелицы слегка прокуренный). — Как будешь платить дальше, золотце? — Заработаю. Я чародей. Владелица смотрит на нее с прищуром. — И что ты умеешь? — А зачем интересуешься? — У нас собеседование, — смеется она. — Не стесняйся. — Умею лечить. Из-под стойки владелица достает небольшой нож и режет себе палец. От вида крови ее начинает мутить, но она не подает вида; понимает, что требуется. Владелица протягивает ей руку, и спустя пару секунд смотрит на свой целый палец, присвистывает. — Вот это да. Наконец-то кто-то полезный, а не создающий пузырьки, — владелица протягивает ей руку снова, но в этот раз, чтобы пожать ладонь. — Поздравляю, ты нанята. Считай, часть твоей зарплаты будет уходить в оплату комнаты, но работу я подберу тебе сама, окей? Она пожимает плечами. Ей все равно. — Как зовут-то тебя, золотце? Имя… Она не может называть имя своего клана. Это может быть опасно. Многие слышали. Но имя… Никто в лаборатории не называл ее по имени. Теперь оно кажется чужим. Неправильным. Она стопорится, ощущая нечто вроде смущения, потом смотрит на себя. Одеяние мико. Как же ей назваться? Но надо же что-то сказать… С трудом она вынуждает себя произнести имя, которое когда-то давно дала ей мама. Имя счастливой девочки, которую она уже не помнит. — Шаль. — Приятно познакомиться. Меня зовут Хинао, — владелица делает какие-то пометки в своих тетрадях. Затем поднимает взгляд. — Как оно пишется? — Я не знаю. В итоге, имя записывается самой простой азбукой. Ей все равно, когда владелица смотрит на нее с сочувствием, будто о чем-то догадываясь. Она заходит в свою комнату — пустую, где есть лишь футон на полу. Не так уютно, как в храме. Но все равно. Она будет проводить тут лишь ночь. Она расстилает постель, чувствуя лишь усталость, а потом проваливается в глубокий беспокойный сон без видений. Чтобы найти людей, которые ей нужны, надо отыскать информацию о том, что случилось тринадцать лет назад. Об информации. Но такой интерес может быть опасен. Она понимает одно: владелица этим и занимается, поиском информации, но берет за это деньги. Владелица крайне подозрительна. Нельзя ее злить. Но, кажется, она завоевывает доверие; хозяйка часто зовет ее вниз, к себе, чтобы выпить чаю. Никогда не требует за это деньги. Конечно же она соглашается — только дурак бы отказался от бесплатной еды и горячего питья. Первые дела, на которые отправляет ее владелица, просты — просто сопровождение. Помочь незадачливым молодым чародеям. Все они благодарят ее за лечение их ран, наниматели довольны, довольна и владелица, отчего приплачивает сверху. Денег хватает на то, чтобы обустроить комнату немного (купить себе одежды, тетрадей, учебников по математике и письму). Но образ мико закрепляется за ней. Они так ее и называют — милосердная жрица. Ей наплевать. Однако кличка оказывается удобным подспорьем, чтобы завоевать доверие, именно то, что ей нужно. На одном из заданий — кажется, чье-то убийство, ей, признаться, все равно (она не настолько милосердна, как говорят), она знакомится с мужчиной, одним из наемников. Он — чтец памяти, но может влиять на мысли. Способен найти кого угодно, если знает, кого искать. Прекрасная ищейка, но раненная когда-то давно — хромает на одну ногу, ходит с тростью. Наверное, потому и работает на владелицу, думает она. Такой специалист наверняка был бы нарасхват, если бы не травма. Он вежлив и осторожен. Вдвоем они — поддержка бойцов, потому обычно отсиживаются в сторонке, хотя иногда мужчина выступает вперед. Одного взмаха его руки хватает, чтобы свести человека с ума. Ей становится любопытно. Самый простой способ — попытаться очаровать, но вот незадача — мужчина ее старше, и ему не интересно. Ему чуть больше тридцати, у него узкое лицо с выпирающими скулами, волосы завязаны сзади в хвост. Но он соглашается выпить с ней чая, когда она просит зайти к хозяйке за платой за дело. Вдвоем они сидят за столиком, хозяйка стреляет в нее взглядом, но ей все равно. Чародей травмы, так она его про себя называет, с благодарностью принимает чайник и разливает горячий напиток по чашкам. — Когда-то давно меня этому научил старший брат, — поясняет он. — Он любит такие церемонии. К сожалению, я не успел выучить все, его убили раньше… Она дергается. У него тоже умер член семьи. — И ты отомстил? — Куда там! — горестно вздыхает он. — Я попытался, конечно. Вышел на его след, попытался свести его с ума… Но облажался. Он вонзил мне меч в колено, а потом сказал убираться. Отказался даже убивать, — его рука ложится на свою ногу, ту самую, хромую. — Так и живу. Ее месть тоже может закончиться таким образом… Нет. Не закончится. Она либо умрет (маловероятно), либо сумеет достать своего врага. Все потому, что она — бессмертна. Это не наказание, дарованное ей небесами, а дар свыше, чтобы она смогла убить всех, кто посмел разрушить ее счастливую маленькую жизнь. Он умеет искать людей… Это может быть полезно. Ей стоит подружиться с чародеем травмы. Да. Замечательная идея. Если его не взять тем, чего может жаждать человек — похотью — значит, надо выбрать иной путь. Она своего добьется. Ночами ей снятся опыты в лаборатории. То, как ее снова режут на части. Руки, ноги. Разрезают грудь, воруют сердце. Кажется, она слишком громко кричит, потому что, проснувшись одной ночью, видит рядом с собой владелицу, ждущую, когда она полностью покинет поля дремы. Владелица не задает лишних вопросов, просто гладит по голове, когда ее пробивает на слезы, приобнимает, и все это так сильно напоминает маму, чье лицо — скорее воображение, чем настоящие воспоминание теперь. Владелица рассказывает истории. — Когда-то давно у меня был такой же молодой друг. Он рано потерял своего любимого родителя в страшном инциденте, и об этом дне его мучили кошмары, — голос владелицы похож на патоку, медленный, сладкий, его приятно слушать. — День за днем он тренировался, чтобы расквитаться с обидчиками, был таким страшным воином, но когда он жил тут, то я часто слышала, как он плакал ночью. Бедный-бедный друг… — И что? Он отомстил? Владелица горько улыбается. — Хотела бы я так сказать. Но не у каждой сказки есть счастливый финал. Чародей травмы оказывается хорошим подспорьем. Они часто работают вместе — владелица регулярно направляет их на помощь молодым чародеям, которых растит под своим крылом, но платит щедро. А еще, как оказывается, чародей травмы хорошо разбирается в математике. Ему явно нечего делать помимо работы (все дело в хромой ноге?), пить он не любит, а потому соглашается помочь с уроками. Он не задает лишних вопросов. Она надеется, что это не потому, что он залез к ней в память тайком, иначе она бы его убила. Пока она рисует очередную формулу на бумажке, он задумчиво смотрит в окно. — Я хочу кое-куда съездить. Ты поможешь мне? Чародей отвлекается от размышлений и удивленно на нее косится. — Почему не одна? — Я боюсь, — честно признается она. — Если бы ты использовал свои силы, то я увидела бы это место. — Тогда зачем тебе туда ехать? — Хочу кое-что найти. И кое в чем убедиться. Но у него нет заказов в ближайшее время, и он соглашается. Вдвоем они отправляются в место, которое она с трудом находит на карте по следам своих воспоминаний — замок в Тибе. Она хорошо помнит, что он был именно в той префектуре. Добраться туда можно на электричке, а потом — на такси или пешком. Она хочет вызвать машину, когда они прибывают на станцию, но чародей травмы говорит: — Давай лучше на своих двоих. Врач говорил, что будет полезно. Колено уже неправильно срослось, но все равно лучше ходить, разрабатывать. Она склоняет голову набок, не очень понимая. — Можно было сломать его заново, чтобы срослось верно. Она знает. Слишком хорошо это знает. — Я испугался, — виновато шепчет чародей травмы. Медленно они бредут в сторону места, где должен быть злополучный замок — та самая лаборатория, где их держали с мамой. Позже, наверное, ее перевезли в другое место. Она не помнит этого окружения при своем побеге, и до храма настоятеля тут далеко. Неудивительно. Такие люди, как она — полезные ресурсы — всегда переходят от одного владельца к другому. Погода начинает портиться. Наступает поздняя очень, и становится холодно. Даже одеяние мико не спасает. Но ей все равно. Если отморозит пальцы — просто отрежет и вырастит новые. Но, кажется, она дрожит слишком сильно, потому что в какой-то момент на ее плечи падает что-то тяжелое и теплое. Когда она оборачивается, чародей травмы растерянно на нее смотрит. Он без куртки. Только сейчас она понимает, как он напоминает напуганную белку. — Прости. Но тебе стоит надеть что-то теплое в следующий раз, а то простудишься. Она не знает, что сказать в ответ, потому просто кивает. Спустя час они все же добираются до нужного места. Проходят по сосновой роще с широкой дорогой, заросшей травой (только по каменным фонарям можно понять, где тут был путь), затем проходят сквозь ворота с потемневшей от времени черепицей. Она ждет, что увидит тот самый замок — колыбель ее боли, но вместо этого… Замирает на месте, как вкопанная. Чародей травмы осторожно выглядывает у нее из-за плеча, а потом присвистывает. — Вот это руины! Да еще и такие старые. Да. Руины. Замка нет. Только гора поросших зеленью камней и арматуры. С трудом угадываются крошечные сосны в траве. Она проходит вперед, не веря, потому что ждала найти в этом месте ответы на вопросы о том, кто именно разрушил ее счастье — в памяти лишь смутный силуэт мужчины — но теперь это место бесполезно. Оно уничтожено. Но… Но как же… Где же ей начать, если она не может найти даже крупицы, о которых потом спросит владелицу? Где же… Просто садится на корточки и прячет лицо в ладонях. Но не плачет. Бесполезная поездка. Только потратила свое время и чародея травмы. Могла бы попытаться найти информацию в городе. Она качает головой, когда чародей травмы садится рядом с ней и хлопает по плечу. — Ты боишься… потому что тут был твой дом? — Нет, — тихо шепчет она. — Это место лишило меня дома. — Лишило? — Оно принадлежало человеку, что убил мою маму. Что меня… Отрезанная рука. Капающая кровь. Сияющий камень в прозрачной колбе. Она трясет головой, зажимая рот. Чародей гладит ее по спине. — Не надо говорить, если плохо. Все в порядке. В смысле, не в порядке, но разве не хорошо, что этого места больше нет? Источника кошмаров больше не существует…. А? — Я думала найти тут следы того человека, кто во всем виноват. Но теперь это тщетно. — Можно поискать по документам… или через госпожу Хинао. Ты пробовала? — Я боюсь. Чародей травмы вздыхает. — Ну да, она любопытная… Но у нее нюх, как у собаки. Она что угодно может найти. — Не только поэтому. Госпожа поймет все, если я задам ей вопрос, — она барабанит пальцами по коленям, опуская ото рта. — У меня есть конкретный вопрос, который легко даст ей наводку, но я не могу его спросить. Это опасно. — Ты ей не доверяешь? — Я никому не доверяю. — А мне? — она смотрит на чародея травмы. Тот снова неловко улыбается. — Я, конечно, могу сам посмотреть, но это невежливо. Если не хочешь говорить — не надо, все в порядке. Но я знаю, как иногда такие вещи гнетут. Помнишь? Я рассказывал про брата. Так что я понимаю… И прости. За маму. Некоторое время она думает. Они действительно стали близки, как друзья. Он рассказал про брата — это очень личная информация. Согласился поехать с ней сюда, хотя у него больная нога. Даже помогает с математикой. Соберись. Он тебе не враг. Несколько минут она просто сидит на месте, как восковая статуя, а затем снова смотрит на чародея травмы. Тот терпеливо ждет. Потом она кладет руку ему на сломанное колено. И сжимает пальцами. Это старая рана, потому требуется несколько минут. Сначала чародей травмы не понимает, но под конец распахивает глаза — осознает, что она сделала. Он вскакивает на ноги, отбрасывает трость, пробует встать. Когда не чувствует боли, то начинает нервно улыбаться, а потом совершает короткую пробежку вокруг, смеясь. Но затем снова присаживается перед ней и хватает за плечи. — Ты и на такое способна?! Офигеть! Спасибо! Боже! Я совсем забыл, что могу нормально ходить! — он смеется, а потом серьезно смотрит ей в глаза. — Я тебе теперь по гроб жизни обязан. Помогу с чем угодно. Все врачи от меня отмахивались, а ты… Вот это да… — Ты поможешь мне? — повторяет она. — Да! Конечно! С чем угодно! Ну, только если ты не попросишь уничтожить мир. Тут я вряд ли помогу. — Я хочу убить того человека. — Владельца замка? — Да. Она вспоминает силуэт из своих воспоминаний. Смутный. Мужчина с черными волосами… В его руке меч… Из меча вылетает облачный дракон. Она описывает это видение чародею травмы, а тот, задумавшись, некоторое время рассеянно глядит вдаль. Он явно вспоминает, это видно, и она терпеливо ждет, пока паззл в его голове сложится воедино. Когда они оба встают, в его глазах появляется некоторая осмысленность — и вместе с этим, кажется, страх. — Тебе повезло. В смысле, не повезло, но… — он неловко улыбается. — Я кажется понял. И давай и правда не говорить госпоже Хинао… — Кто?! Чародей травмы сглатывает. — Помнишь, я говорил тебе? О человеке, которому я пытался отомстить. Ну, кажется, цель у нас одна. Вот так совпадение… Повезло, сказал он, говоря именно про это. — Я, правда, не знаю, где его найти… Но мне кажется, что это он. Черные волосы, такой меч… Очень на него похоже, — голос чародея травмы звучит нервно, плаксиво. — Мне очень не хочется опять к нему идти, но я же пообещал. — Я вылечу любое сломанное колено. Улыбка на его губах дрожит. — Меч с похожими способностями я видел только у одного человека. Он — большая шишка в подполье, — да, это так походит на смутный образ из воспоминаний. — На него охотится правительство, да и кто только не… Человек, которого ты ищешь — наемник по кличке Золотая Рыбка. Золотая Рыбка, как она выясняет — весомая личность в теневой стороне страны. Известный наемник, убивший столько людей, что люди знают его в основном как палача. Говорят, он ходит во всем черном, а на поясе у него висит несколько мечей, каждый из которых обладает ужасающей собственной способностью. Золотые рыбки (почему он так и назван). Вороны. Что-то еще… И облачный дракон; только этот меч не в ножнах, а впаян в его протез вместо руки. Он никогда не проигрывал; говорят, нет ни одного человека, что выжил бы после того, как бросить ему вызов. Но самой заметной его деталью является шрам на лице — в форме падающей звезды. Это человек-тень, что устроил резню в лаборатории. Значит, это его она ищет… Но как добраться до наемника, чей след неуловим? За ним охотится столько людей, но никто еще не смог до него добраться. Он буквально ходячая машина смерти, которую невозможно остановить. Чародею травмы повезло, что Золотая Рыбка пожалел его и не стал убивать, потому что не только его старшему брату не повезло — очень многим. Но чем страшнее наемник, тем выше ценятся его услуги, и, собирающий за собой легенды и слухи, он остается самым лакомым телохранителем в подполье. И теперь ей нужно убить его — не убиваемого человека. Только вот никто из тех, кто достигал его до этого, не был бессмертен. Единственная опасность — что он отсечет ей голову, но, если судить по пустышкам, то она должна выжить. Скорее всего восстановление займет очень долгое время, если отращивать тело заново, но пока цел мозг — она воскреснет. Она рассказывает про это чародею травмы, когда они сидят у него на кухне, и он беспокойно вертит сигарету в пальцах. Затем стряхивает пепел. — Идея хорошая… Но у него не просто мечи, это реликвии со времен войны. Конечно, я могу попытаться его обезвредить. Нет такого человека, что выстоял бы перед своим кошмаром, но у брата в свое время получилось сделать это совсем ненадолго. Золотая Рыбка все равно сумел убить и брата, и его товарища. А оба были чародеями и ветеранами. Она резюмирует: — Ты боишься? — А ты — нет? Боится ли она того человека, что убил ее мать? Это Золотая Рыбка лишил ее счастья. Ей вспоминается тот день, когда все это произошло. Звонок в дверь. Крик. Кровь на полу. Так и не завершенный обед. Образ мужчины размыт в памяти, но она помнит его меч, тот, которым он убил несколько человек у нее на глазах за то, что те дали возможность ее маме сбежать. Это был он! Но почему он потом ворвался в лабораторию?! Зачем убил тех людей?! Почему потом не забрал ее, почему закрыл ей глаза?! Она убьет его. Все просто. — Теперь — не боюсь. — Мне бы твою храбрость! — сетует чародей травмы. — Надо придумать, как к нему подобраться. Он совсем неуловимый. Я даже не знаю, есть ли у госпожи Хинао на него выход, хотя она та еще плутовка, наверняка имеется. Но я понимаю, почему ты у нее не спрашиваешь. Она и правда может доставить нам неприятностей. Она кивает. Да, да. Владелица может помочь, но это рискованно. Сейчас можно доверять лишь товарищу. Он точно ее не предаст. Обязан за то, что она вылечила ему ногу. Но ничего. Они доберутся до Золотой Рыбки… и отомстят. За брата, за маму. За уничтоженное счастье. И тогда они вдвоем найдут свой катарсис. Она задумывается о том, что будет делать дальше… Хорошо было бы вернуться обратно в тот храм к настоятелю. Если месть будет совершена, ей больше не будет смысла жить, но мама даровала ей эту возможность, попыталась — и она не может так просто ее уничтожить. Но в храме будет хорошо. Там никого нет, кроме настоятеля. Он тоже одинок. Рано пока об этом думать. — Все хорошо. Вдвоем у нас получится. Если что, я тебя вылечу. Меня он даже со своими мечами не остановит. — Шаль… — Не надо, — обрывает она его. — Не называй это имя. Чародей травмы смотрит на нее очень устало. Но она знает, что он понимает причину. — Я тоже думал, что недостоин носить свое имя за то, что позволил брату умереть. Но нельзя позволять людям, вроде Золотой Рыбки, лишать нас связи с нашей семьей. Не забывай свое имя. Ей это не нравится. Они договариваются встретиться на следующий день, чтобы подумать еще, а потом она возвращается в комнату. Поднимается по лестнице, встречая идущую вниз владелицу, кивает ей, а потом запирается в своей комнате и просто падает на расстеленный футон. Ее сердце бешено колотится, когда она накладывает образ из лаборатории — ту тень со шрамом в виде падающей звезды — на человека, что позвонил ей в дверь. Да, это он. Золотая Рыбка украл ее счастье, в этом нет сомнений. Тогда она украдет его жизнь. Кровь за кровь. За декаду мучений. Он поплатится за то, что столько лет она мучилась! Как хорошо наконец приблизиться к своей цели. К своему катарсису… Ей воображается сцена, как она стоит рядом с ним. Смотрит в его алые словно кровь глаза, а потом режет глотку. Такая смерть — самая мучительная (она знает). Вряд ли она познает полное наслаждение своей местью. Можно было бы запереть его где-то и пытать много лет, точно так же, как пытали ее, просто излечивая его раны. Но она не настолько жестока. Она просто лишит его жизни, а потом вернется в храм вдали от всего мира — потому что только в таком месте она и сможет найти себе покой. Как хорошо… Во снах она видит грозу. Несколько недель они с чародеем травмы обсуждают, как можно отыскать Золотую Рыбку, не прибегая к помощи владелицы. Собирают слухи о том, где его видели, где он снова кого-то убил. Смотрят записи с камер видеонаблюдения. Она видит, что у него и правда нет одной руки — вместо нее черный протез с заметными шарнирами на пальцах, но те будто не шевелятся — годятся разве что для того, чтобы прятать внутри клинок, тот самый, выпускающий облака. Несколько недель идет сбор информации, пока, наконец, они не находят зацепку. Не сказать, что это весомый след — но любопытное совпадение. Несколько раз подряд Золотую Рыбку видят в одном и том же баре. Стоит туда наведаться. Стать завсегдатаями. Тогда они смогут подобраться к нему поближе. Она предлагает это чародею травмы, и тот надсадно вздыхает. Но он явно готов идти с ней до самого конца. — Надеюсь, ты умеешь пить. — Я не могу пить алкоголь, — признается она. — Не из-за непереносимости. У меня организм сразу же лечит отравления. — Везет! Тогда больше всего будешь пить ты! Но если Золотая Рыбка видел чародея травмы, то им нужно сменить внешность. Ей нет нужды что-то менять в себе, но ему она срезает пучок (он шутит, что это символично — как начало новой жизни), потом приводит волосы в порядок. Когда они приходят к владелице на следующий день, то та спохватывается и исправляет ее попытки сделать стрижку. Теперь чародей травмы выглядит немного иначе (и лучше, чем с ее кособокой стрижкой). Владелица явно довольна. Стиль — это ее конек. — Теперь ты такой милашка! А чего это вы красоваться решили? — Идем на свидание, — говорит она. Владелица медленно вскидывает бровь. — Золотце мое, тебе восемнадцать, а этому здоровому лбу уже тридцать один. — По-моему, пару секунд назад я был милашкой. — Цыц, — шикает на него владелица. — Ну-ка? Признавайся. — Я захотела попробовать алкоголь. Но мы выбрали хорошее место. — Тебе еще рано! — Мы работаем в подполье. — Бар тоже подпольный, — шепотом добавляет чародей травмы. Владелица угрожающе щурит глаза. — А что потом? Ты напоишь девочку и сделаешь с ней эдакое?! И не без этого круглые глаза несчастного становятся еще круглее. — Да Вы что! Я бы никогда! — Не беспокойтесь, — заверяет она. — Я знаю его слабые точки. Пну под колено. — Оно же больше не болит, нет? — Заболит, — угрожающе кивает она. На том и решают, хотя владелица сует ей свой запасной телефон, прося в случае чего позвонить и не стесняться. Бар находится в центре, потому до туда они едут на метро; внутри полно разномастных личностей, непонятно, кто из этого стильная молодежь, а кто — настоящий чародей. Вокруг висят неоновые рекламы. Постеры, агитирующие за новое правительство, обещающие очистить страну от грязи. Указатели, куда идти. Искомый бар находится в глубине развлекательного района, куда они и ныряют, игнорируя пошлые попытки хостесс зазывать к себе в гости, громкие приглашения в игровые дома. Замирая перед дверьми, она смотрит на вывеску. Слишком сложное слово, пока что она не может его прочесть. Чародей травмы, видя ее трудности, подсказывает: — Ты не поверишь. Он называется «Аквариум». Это не может быть просто совпадением. Скорее всего Золотая Рыбка и правда связан с этим местом. Она щурит глаза и кивает, а потом они заходят внутрь. Помещение не очень большое. Под потолком вьется сигаретный дым, тут очень душно, но посетителей не очень много. Несколько человек играет в маджонг. Кто-то громко спорит. Золотой Рыбки тут нет. Жаль. А может, хорошо, иначе она не смогла бы сдержаться. Они садятся за свободный столик, и к ним подходит мужчина со светлыми волосами, часть из них— седина. Волосы собраны в неаккуратный хвост на затылке, и лишь одна прядь спадает на лицо. Интересно, думает она, не мешает ли ему это видеть в очках. — А Вы, юная леди, не слишком-то юные для таких мест? — Я уже убивала, — сухо говорит она. Не совсем ложь (она помогала). Бармен насмешливо фыркает. — Ой, как сурово. — Лучше ее не злите, — шутливо шепчет чародей травмы. — Она больно кусается. — Вот значит как… Ну что же, я принесу что-то слабое для первого раза. Чародей травмы берет себе фирменный коктейль, когда приносят алкоголь, она пробудет. Немного горчит, но послевкусие сладкое. Странное сочетание. Не очень вкусно, но можно потерпеть. После стольких лет питания однообразной кашицей с витаминами даже неприятная горькость кажется вкусной. Она благодарит бармена, когда тот забирает пустые бокалы и спрашивает, как ей, мужчина выглядит довольным. Она решает немного сыграть на своей юности и фальшивой неопытности. — Это правда, что тут собираются наемники? — И такое бывает, — кивает бармен. — Но чаще это просто бар с классным пинболльным автоматом. Они смотрят назад, где стоит такой. С черным фоном, на котором нарисованы звезды. «Ракета». Это слово она может прочитать. — И что, можно стать Вашим завсегдатаем? — Главное платите вовремя, — смеется бармен. — Остальное меня не волнует. — И легенды тут тоже собираются? — Ну, — кокетливо подмигивает. — Иногда. Да. Золотая Рыбка тут бывает. Она сладко улыбается, еще немного восхищенно болтает, а потом смотрит на чародея травмы. Они понимают друг друга без слов. Этот бар — их цель. Теперь они будут приходить сюда часто, зная, что именно тут может появиться разрушитель их счастья. Они убьют его и найдут собственный катарсис. В итоге они наведываются туда часто. До лета. Становятся частью массы, которая бывает тут регулярно. Но жизнь продолжает свое течение: они продолжают работать на владелицу, продолжают становиться все более и более известными наемниками-чародеями. Кто не слышал про чудесную мико, способную излечить любую травму? Конечно, она не так открыта, чтобы ее не нашли. Лечит порой не до конца, просто не дает умереть. Но люди все равно благодарны. Заказов становится немного больше. У нее появляется много денег, так много, что она не знает, куда их девать, потому что до этого целую жизнь у нее не было ничего — даже собственная жизнь ей не принадлежала. Слава удобна. Можно использовать людей. Они верят ей, полагая, что слава правдива, а она получает доступ к обширной сети информации и людям, которые готовы ей помочь. Они величают ее Милосердной, любят, словно своего бога, и она думает — да, это так, ведь богов не существует, а истинные божества — это просто сильные люди. Но время идет, а Золотая Рыбка так и не появляется. Зато ее узнает бармен. — Я слышал о тебе, — говорит он, когда приносит им выпивку. Чародей травмы выпивает слишком много, и сейчас лежит лицом на столе. Видимо, бармен воспринимает это как предложение поговорить. — Ты и правда способный лекарь? — Не верите слухам? — Не все слухи правдивы, — он улыбается и присаживается рядом. — Удивительная способность. Не хотела бы заняться чем-то другим? Открыть свою клинику, помогать людям? Заработала бы намного больше. Всех волнуют лишь деньги. Прибыль. Результат. Бессмертие — такая же погоня за золотом дураков. — Мне больше нравится то, что я делаю сейчас. — Хочется экстрима? Она щурит глаза. — Я просто очень жестока. — С таким чародейством? Не отвечает. Выпивает немного, и бармен склоняет голову набок в собачьей манере. — Оно не играет роли. Только месть. — Хочешь еще поработать? — когда она смотрит на бармена, тот улыбается. — У моего любимого племянника будет серьезная миссия, и я уверен, он опять полезет в драку и весь себя изранит. Хотелось бы, чтобы обошлось без этого. Поможешь? За хорошую плату, конечно. Если у тебя есть наниматель — я с ним свяжусь, обговорю. Это одноразовая акция. Вряд ли владелице будет дело. Она задумывается об этом слове «племянник». Даже у таких людей, кто повязан с подпольным миром, все еще остаются любимые. Хотя, у чародея травмы такого больше нет. Она смотрит на него, с пьяным румянцем на лице, затем поднимает глаза на бармена. Тот не выглядит особо старым, пусть золото в волосах и тронуло серебро. Наверное, его племянник не особо старше, чем чародей травмы. Может, младше? Когда она кивает, бармен расплывается в довольной улыбке. — Спасибо, малышка. Правда, — улыбка его становится шире. — Помнишь, спрашивала про легенды? Вот и поработаешь с такой. Может, слыхала про Золотую Рыбку. Она так крепко сжимает стеклянную кружку в руке, что та идет трещинами и лопается у нее в пальцах. Услышав звон, рядом просыпается чародей травмы, прослушавший весь разговор. Золотая Рыбка… — Это наш шанс, — говорит она на очередном кухонном собрании. — Он будет мне доверять. Я смогу добраться до него, позволю тебе подойти ближе. Если вы виделись давно, то вряд ли он тебя вспомнит. Мы сможем сделать это! Ты слышишь?! Ей кажется, что он не уверен. Что он боится и делает это лишь потому, что хочет помочь ей, хотя его жажда мести давно уже потухла, как огонек на ветру. Но наплевать. Понятие «дружба» относительно. Друзья — просто инструменты для достижения цели. Нельзя никому доверять. Ее мама доверилась человеку за дверью и открыла ее, и после этого начался ад. Но все в порядке. Она убьет Золотую Рыбку, отомстит за маму и собственные страдания. Все просто. И только тогда она позволит катарсису наступить, только тогда огонек мести в ее душе наконец-то погаснет, а сама она изолируется от мира в месте, где никто ее не обидит, где она, точно так же, как и настоятель, начнет искать утешения в одиночестве. Да, верно. — Я боюсь за тебя, — честно говорит чародей травмы. — Твой путь ведет к саморазрушению. — Мне все равно, — отвечает она. — Шаль… — Не называй меня этим именем. — Но это твое имя! — он сжимает кулаки. — Я помогу тебе, но, молю, подумай еще раз. Он опасен. Да, я не сбегу. Сделаю что смогу. Но сможешь ли ты? А если он тебя ранит? Это принесет тебе больше боли. — Я не умру. И она становится откровенной. Рассказывает от А до Я, от звонка в дверь до побега. Он слушает внимательно. Почему-то ее рассказ о бессмертии не удивляет чародея травмы. Он лишь катает имя ее клана на языке, будто вспоминая, а потом серьезно смотрит ей в глаза. И, несмотря на все сказанное… его позиция остается такой же. Вот же упрямый идиот. Струсил перед самым финалом! Но ей все равно. Она исполнит свою месть. И наступит столь желанный конец этой мерзкой истории. — Но ты ведь не бессмертна по-настоящему. А если он убьет тебя? — Я не смогу жить, зная, что он продолжает существовать. — Даже если это может стать концом для тебя? — Да. Чародей травмы горько улыбается. — Тебя не переубедить. Ладно уж, попробуем. Ночь перед столь долгожданной встречей кажется невероятно долгой, а сон все никак не идет. Она лежит в своей постели и смотрит на потолок, по памяти высматривая каждую трещинку в краске, думая — ах, завтра я наконец расквитаюсь. Я дождусь, когда Золотая Рыбка отвернется, когда расслабится, и тогда нанесу удар. Чародей травмы мне поможет. Он не сможет сбежать. Я наконец-то получу столь желанный катарсис… Она прикрывает глаза, вспоминая лицо мамы, почти исчезнувшее из памяти. Вот бы встретиться с ней вновь. Вот бы обнять. Но некоторые вещи невозможны. Потому я вынуждена страдать. Но все в порядке… Жизнь наконец-то приобретает краски помимо монохрома лаборатории и алого цвета крови. Но сон так и не идет, и она поднимается из слишком теплой постели. Выходит на кухню, чтобы выпить воды, где встречает владелицу; та сидит перед открытым огнем и курит, и в темноте видно лишь огонек сигареты. Она смотрит на владелицу. Можно было бы попросить у нее помощи сразу, но это опасно. Чародей травмы тоже струсил, но он поможет до конца, потому что обязан. Но владелица… Огонек сигареты движется. Владелица ее замечает. — Тоже не спиться? Она не отвечает, просто садится рядом. Владелица мягко улыбается ей, а потом возвращается к наблюдению за городом, далеким, гудящим, будто огромный улей. Когда-то ей казалось, что это уже слишком для нее, привыкшей к маленькому черно-белому миру. Теперь это видится нормальным. К хорошему быстро привыкаешь. — Не устала? От такой жизни? Владелица будто всегда знает, что терзает ее душу. Но она качает головой. Это просто совпадение. Чародей травмы никому не расскажет. Он — надежный человек, пусть и трусливый, а все потому, что пусть его огонек мести и почти погас, но он все еще теплится в углях. — Все в порядке. — Вы с ним и правда похожи… — С тем Вашим другом? — Да, — владелица опускает сигарету в пепельницу. — Он тоже рано во все ввязался. Иногда мне жаль, что я не уговорила его хранителя его остановить, но он все гнался и гнался за местью… Как гончая. Они тоже не умеют отдыхать, пока не догонят жертву, но он свою до сих пор не может отпустить. — Но он же жив, верно? — Жив. Как ракушка — пуст внутри, просто тень прежнего себя… И я боюсь, что с тобой случится то же самое. — Вы за меня переживаете? — Разве это плохо? Она не знает, что ответить, потому просто пожимает плечами. Беспокойство людей за нее — что-то нетипичное, новое. Никому раньше не было до нее дела, кроме мамы. Никто не жалел ее, когда резал на части, словно кусок мяса. Все потому, что людям все равно. Люди всегда думают сначала о себе, а только потом начинают обращаться к богам, когда все от них отворачиваются… Та погоня за небесным камнем — такое же обращение к богу, к ней, хозяйке бессмертной крови. Для тех людей она была плененным богом, у которого можно брать и брать — он не возразит, словно кровь ее была золотом, а кости — жемчугом. Не тело, но сокровище. И люди молились на него. На источник вечности. Бессмертие — стабильность. Так они думают. Но владелица не знает об этом. Для нее она просто чародей с лечащими способностями. Почему ей не все равно? Почему чародей травмы начал ее отговаривать? Это так нелепо. Глупо! Несуразно! Владелица снова смотрит в окно. — Помогать надо, когда человек жив… Иначе потом слишком поздно. Каждый умирает три раза. Когда погибает сердце, когда погибает тело, и когда погибает последний человек, что нас помнил. Но последнее — так, легкий флер, — владелица улыбается и глухо смеется, отчего похожа на сову. — Когда я смотрю на того друга… На созданный вокруг него образ, на то, что люди хотят от него увидеть или услышать, опираясь лишь на тот свой объект поклонения, а не на его истинное нутро… Сердце его давно умерло, мне вспоминается один старый стих. Ты любишь поэзию? — Я плохо читаю. Владелица качает головой с горьким выражением лица. И вновь — взгляд в окно. Ее голос звучит монотонно, усыпляюще: — Развоплотясь, я оживу едва ли… В телесной форме, кроме, может быть… Подобной той, что в кованном металле сумел искусный эллин воплотить… И с древа золотого петь живущим о прошлом, настоящем и грядущем. Люди сами создают себе богов. Кровь обратилась золотом. Кости — в серебро. Храмовая жрица продолжает свой танец одержимости. К ней выходит человек в черной маске лисицы с мечом на поясе. Встреча с барменом и его племянником — с Золотой Рыбкой — происходит ночью, когда и должна быть сделана работа. Она говорит чародею травмы быть поближе, но не слишком, чтобы не попасться на глаза, а сама, когда видит бармена, сидящего на бордюре рядом со своим заведением, кланяется ему и признается, дескать, один ее друг очень беспокоится, что столь легендарный наемник сотворит ей проблем, потому он может быть где-то рядом. Но он безвреден — это ее друг, и бармен его видел. Того, кажется, веселит такое признание, и она понимает — защита снижена. Он скажет об этом Золотой Рыбке, и чародей травмы сможет действовать свободно. От этого по коже идут мурашки. Наконец-то это свершится. Наконец-то настанет конец ее кошмарам, ведь она сможет спать спокойно, зная, что виновник ее мучений мертв. Вдали слышен рев мотоцикла. Бармен поднимается на ноги и отряхивает штаны. — Ничего страшного. Тихиро — не так опасен, как его малюют. Поверь, он с тобой будет крайне вежлив. Такой уж он человек. Твой друг может быть спокоен. — Он все равно будет следить. — Ну, пусть, — бармен коротко смеется. — Может, вмешается в какой-то момент и поможет. Только мы ему не заплатим. А вот и он. Тихиро! Сюда! Черный мотоцикл осторожно тормозит перед баром. Верхом на нем сидит мужчина в черном шлеме и плаще, накинутом поверх черной водолазки. На ногах — военного крова сапоги из потертой кожи. Когда он снимает шлем, внутри нее все закипает от гнева — это он, это Золотая Рыбка, человек-тень из лаборатории. Виновник всех несчастий! Сложно сказать, сколько на вид ему лет. Он выглядит одновременно молодым, но очень утомленным жизнью. У него глаза человека, что многое пережил, морщинки между бровями. Не ведись на обман. Золотая Рыбка — враг. — Познакомься! Это и есть Шаль, — она совершает поклон, когда бармен указывает на нее. Будь вежлива. Помни, что тебе нужно завоевать внимание. И только потом ты сможешь убить свою немезиду. — Отличная девочка, я столько хороших отзывов слышал… Работает, кстати, на Хинао, так что человек проверенный. Значит, они и правда знают владелицу. Хорошо, что она не попросила ее помощи. — В этом нет нужды, — устало произносит Золотая Рыбка. Голос у него хриплый, очень уставший. — Ой, Тихиро, не зуди. Опять отхватишь, а мне надоело тратиться на врачей, — бармен наклоняется к ней и намеренно громко шепчет. — Ты уж присмотри за ним, окей? Он точно дядя Золотой Рыбки? Они вообще не похожи. Разный цвет глаз, волос. Лица совершенно другие. Да и Золотая Рыбка выглядит слишком старым, чтобы быть племянником бармена… либо же это сын кого-то из старших родственников. Наплевать. Она жеманно улыбается, когда Золотая Рыбка здоровается с ней, представляется, а сама думает — умри. Умри, умри, умри. Не хочу тебя даже видеть после того, что ты сделал с моей жизнью. Лучше бы ты никогда не нажимал тот дверной звонок! Золотая Рыбка смотрит на нее. Из-за цвета ее волос, отражающихся в его глазах, они кажутся рыжими, как огонь. — Приятно познакомиться, Шаль. Умри! На мотоцикле они едут в торговый район, где сейчас засела одна банда. Союз местных подпольных торговцев нанял Золотую Рыбку, чтобы уничтожить захватчиков, одного его будет достаточно. Она надеется, что чародей травмы сумеет их догнать; впрочем, она готова действовать в одиночку. Они тормозят прямо перед огромными ториями, ведущими внутрь района, Золотая Рыбка спрыгивает с мотоцикла. Она всматривается внимательно в его правую руку — и правда протез, будто стальная перчатка, но там нет руки. Пальцы почти не шевелятся. Она смотрит на то, как Золотая Рыбка вытягивает с пояса одну из катан. Это и есть те самые магические мечи? Реликвии войны? В воздухе появляются три золотые рыбки. Черная, красная и цветная. Она угрюмо на них смотрит. — Врагов будет много, — говорит Золотая Рыбка, смотря на нее своим уставшим мертвым взглядом. — Но не настолько, чтобы мне потребовалась помощь. Я понимаю Сибу-сана, но мне не нужна страховка, — ей нечего сказать, потому она молчит. — Прости, что зря тратим твое время ночью, я заплачу. Ты можешь остаться тут. Я быстро со всеми разберусь. Затем он поднимает руку с протезом. Из того со скрежетом выезжает лезвие, прямо из ладони, так, как и должен держаться обычный клинок. Оно короче, но это осколок меча. И, когда из него вырывается облачный белый дракон, она ощутимо вздрагивает. Это он. Тот самый меч. Она помнит его. Видела всего пару раз, но, боги, она помнит его так хорошо… Это тот самый меч, что… Золотая Рыбка исчезает в ярком свете молнии. Трещит электричество, а вместе с этим она чувствует, как трясутся у нее руки. Это он. Тот меч. Тот человек. Он лишил тебя счастья. Ах, как я хочу его убить! Больше всего я мечтаю о том, чтобы уничтожить его! Умри! Это все твоя вина! Из-за тебя эти тринадцать лет были кошмаром! Из-за тебя я так хотела умереть! (может, я так и сделаю, когда убью тебя, потому что моя жизнь больше не будет иметь смысла) Она слышит позади шаги и тяжелое дыхание. Чародей травмы. Он долго бежал, весь запыхался. Когда она смотрит на него, он в последний раз с присвистом выдыхает, а затем они вдвоем смотрят в центр торгового района, где сверкает молния. — Ну что? Готова? Откажись, говорит его взгляд. Не нужно. — Да, — произносит она. Они нагоняют Золотую Рыбку в центре небольшого промежутка между зданиями, где разбросаны сломанные столы с зонтиками. Золотая Рыбка вытирает кровь с клинка, а она достает из рукава тонкий нож, зная, что будет делать дальше. Когда наемник оборачивается, он не удивляется, увидев чародея травмы. Она сделала верное решение, когда предупредила про ревнивого друга. Ложь сработала идеально. Золотая Рыбка не настороже, он подпускает ее близко, ее и друга, а потом… Их взгляды с чародеем травмы встречаются. Он распахивает глаза. Узнал? Тот сглатывает, и капля пота падает с его лица, когда зрачок Золотой Рыбки сужается, будто трещина. — Иллюзия пошла! Нож входит под ребра идеально. Четыре секунды заканчивается стремительней, чем она думает. Золотая Рыбка моргает, лезвие выскальзывает из его протеза, и следом происходит вспышка. Она слышит сзади крик. Сила магического клинка — нечто за гранью воображения человека. Эти оружия закончили войну. Эти оружия способны принести конец этому миру. Ах, как бы она была рада получить такое и покончить со всем. Но все, что она может, продолжать держать нож, чувствуя, как по пальцам стекает кровь. Но боли нет. Золотая Рыбка не атакует ее. Когда она поднимает на него глаза, он выглядит так, будто что-то понимает. Ей не нравится этот взгляд. В этом взгляде слишком много сочувствия. Он не должен на нее так смотреть. Испугайся! Ненавидь! Как я ненавижу тебя! — Тебя я тоже обидел? Тихий апатичный вопрос. По его губам бежит кровь. Она чувствует, как дрожат у нее губы в оскале. Это первый раз за долгое время, когда она позволяет себе эмоцию. Золото меркнет от гнева. — Если бы не ты!.. Если бы не ты тогда!.. Моя мама была бы жива! Если бы не ты… Если бы не Золотая Рыбка… — Когда?.. — Тринадцать лет назад! Не помнишь?! — она отступает на шаг назад, выдергивая нож, и Золотая Рыбка дрожит. Он что, тоже познал силу осознания, как настоятель?! Тоже понял свои ошибки?! Ей все равно! — Вы использовали нашу кровь ради своего… чертового небесного камня! Усмиряли эту дрянь! А потом… тринадцать лет… Сплошная боль, безумие… Будто я не человек вовсе, а просто кусок плоти. Они слышали мои крики, но не видели человека… Они думают, что мое бессмертие — дар свыше?! Дарование от бога?! Ну тогда они получат такой же подарок — мой гнев! Я убью тебя! Из-за тебя все это началось! Когда ты позвонил в дверь! Ты и твой чертов меч с облаками! Я никогда тебя не прощу. Золотая Рыбка смотрит на нее. Кровь стекает по его подбородку, капает вниз. С глухим ударом падает на пол. — Меч с облаками. Тринадцать лет назад. Да. Да! — Датенсеки… — Да! — Тринадцать лет назад, — произносит Золотая Рыбка. — Я забрал «Курегумо» с трупа Содзе Гэнити, который проводил эксперименты над небесным камнем. Что? Что он сказал? Содзе… Когда это имя вылетает из уст Золотой Рыбки, внутри нее что-то сжимается. Начинает биться подобно запертой птице в клетке. Оно пробуждает в ней воспоминания. Человек с черными волосами (но другой). Черными будто ночь глазами. Хищной улыбкой. Это не Золотая Рыбка. Она не может вспомнить его лицо, но помнит его силуэт — тот будто восстанавливается по кусочкам в ее памяти, наконец-то складываясь в единую картину. Не Золотая Рыбка. Другой человек. Золотая Рыбка убил его тринадцать лет назад. Целая декада… Почти в самом начале ее заточения в клетке… Ради чего же я страдала все эти годы? Ради чего были все эти мучения? Ради чего? Катарсиса не будет, потому что виновник уже давно мертв. Что же мне делать? — Что же мне делать?.. — повторяет она. Нож падает на землю, со звоном ударяясь о плитку. Что же ей делать? Она так долго жаждала мести, но тот человек мертв. Золотая Рыбка убил его… потому что Золотая Рыбка — хороший человек. Так сказал бармен. Может, это про него говорила владелица? Про друга, который все бежал и бежал, пока не потерял свое сердце. Она смотрит на него, стоящего рядом, но в глазах Золотой Рыбки нет ни капли гнева. Он просто кладет ей руки на плечи. — Все закончилось. Закончилось. — Ты — та девушка из лаборатории, верно? Совсем недавно… — Да… Это я… Ты ранила человека, который тебя спас. Нашла катарсис, да не тот. Не Золотая Рыбка лишил тебя счастья. Это был убитый тринадцать лет назад мужчина. Ему уже не отомстить. А ты ударила ни в чем невиновного человека. Искала, подставила друга. Ради чего? Ради чего? Ради чего? — Простите… я… я… В такие моменты хочется, чтобы боги существовали. Чтобы было кого обвинить. Она отшатывается, чувствуя, как ноги подводят. Когда падает на колени, то смотрит на лужицу крови, растущую на земле. Кап, кап, кап. Это оставленная ей рана. Она не чувствует сил поднять голову, но видит, как Золотая Рыбка обходит ее, идет вперед. К чародею травмы? О нет. Он его убьет. Потому что, в отличие от нее, чародей травмы охотился именно за Золотой Рыбкой! Но он просто останавливается рядом. Чародей травмы ранен, но несильно. Похоже на легкий ожог на руке от молнии. Они смотрят друг на друга, хищник и жертва. Чародей травмы прижимает руку к себе, тяжело дышит. — А вот тебя я хорошо помню. — Десять лет прошло, — чародей травмы хихикает. — Серьезно? — Такая способность хорошо запоминается, — короткая пауза. — Ты помогаешь ей, да? Думал, что тоже отомстишь? — Помогаю. Но не думаю, — Золотая Рыбка склоняет голову набок, а чародей травмы вздыхает, так тяжело. Ей вспоминаются их диалоги до этого. Его попытки отговорить. Все эти паузы, умоляющие взгляды, все-все-все. — Я уже давно отказался от мести. Мне тебя не одолеть. Золотая Рыбка ничего не говорит. Он просто качает головой, а потом идет прочь со сцены бойни, оставляя их, двух охотников за неуловимым, одних. Она так и продолжает сидеть на земле, не в силах поднять голову, все роняет слезы и думает — ради чего были эти тринадцать лет страданий? Ради чего все это делалось? Ради чего, ради чего? Когда рука ложится ей на плечо, она поднимает голову и смотрит на чародея травмы. Тот вздыхает, а потом неловко улыбается в нелепой попытке приободрить. Стирает пальцем слезы. — Когда я хныкал, брат всегда называл меня плаксой. Ладно уж. Не вышло, да? Но зато мстить больше некому не нужно… Пойдем, Шаль? Пожалуйста. На железнодорожной станции пусто. Середина дня, и из города мало кто сейчас уезжает. Все пытаются перестать быть полевыми мышами и променять скромную, но безопасную жизнь на страшный, но столь чарующий город. Но такая жизнь совсем не для нее. Ей проще запереться где-то вдали… Но даже в храм ей не стоит идти. Настоятель был добр, но разве она может появиться перед ликом богини милосердия? После того, что совершила? Для нее остается лишь один путь. Найти себе гробницу, запереться там, а потом умереть. Чтобы больше никогда ее проклятая кровь не была источником бед. Чтобы больше никто не страдал. Она стоит у края станции. Хорошо было бы спрыгнуть под поезд, но это ее не убьет. Просто напугает людей рядом. В руках у нее ничего нет. На себе — лишь одеяние мико. Как приехала, так и покинула это место. Пусть владелица найдет себе съемщика получше. Того, кто не бежит за бесполезной местью, не жаждет катарсиса, что сгнил тринадцать лет назад. Когда мимо проезжает скоростной поезд, оповещая о своем прибытии в город громким свистом, ее волосы треплет ветер. Золото сверкает под блеклым зимним солнцем. Сзади раздаются шаги. — Покидаешь город? Золотая Рыбка. Она даже не оборачивается. Он встает рядом с ней, и вдвоем они смотрят на проезжающий мимо поезд. Ей не интересно, как он ее находит, зачем ищет. Ей уже на все наплевать. Она смотрит на мелькающие на огромной скорости прорехи между вагонами. — Где твой друг? — Мы попрощались, — она провожает уносящийся прочь поезд взглядом. — Ему нет нужды меня провожать. — Ты ему не сказала, да? Молчание. Голос у Золотой Рыбки очень уставший, еще больше, чем до этого. Он ранен, напоминает она себе. Из-за тебя. Рана под ребром может быть опасна. Ты не только не исполняешь свое обещание, данное бармену, но и атакуешь его. Хотя, какая разница? Катарсиса не будет. Она — жрица фальшивого бога бессмертия. Один удар в голову — и ее не станет. Танец будет завершен. Если бы только тебя не существовало, мама жила бы спокойней. Она бы в принципе жила. Только ты… и твоя грязная кровь… Лучше бы тебя сгноили в той лаборатории. — Не расстраивайся, — доносится до нее сквозь шелест страхов и ненависти к себе глухой голос Золотой Рыбки. — Я тоже много где ошибался, пока искал мести. — Вы — друг госпожи Хинао, да? О котором она говорила. Что плакал у нее в комнате. Они наконец-то смотрят друг на друга. Лицо Золотой Рыбки еще бледнее, чем до этого. Он пришел сюда, несмотря на то, что она его пырнула. Нормальный человек ни за что бы сюда не явился, но Золотая Рыбка — не такой. Он улыбается уголком рта, и она понимает — да, это он. Тот самый мальчик, потерявший родителя в пугающем инциденте. Тот ребенок, что убил в себе душу, что плакал тихо по ночам. Они одинаковы. Потому он на нее не зол. Когда из ее глаз вновь начинают падать бисеринки слез, он отворачивается в сторону очередного поезда. — Легко закрыться в себе и тихо умереть. Я тоже думал об этом, так много раз… До сих пор думаю. Но встреченные мною по пути люди не дали мне этого сделать. Думаю, это к лучшему. Вина и прошлое грызут нас, но не всегда они правы. Это лишь грустные мысли, а не истина. Тринадцать лет пробыть в настоящем аду — кто не свихнется? — Теперь нет смысла жить. Месть не свершится. — А ради себя? Она поднимает на него глаза. — А зачем? В чем смысл? — Месть — это не финальная точка твоей жизни. Может, конец истории, но впереди тебя ждет еще много таких «историй» от А до Я. Ты наконец-то не в клетке… Вокруг столько возможностей. — У меня больше нет возможностей. — Почему? — Золотая Рыбка мягко улыбается. — У тебя хорошая репутация. Все наемники от тебя просто в восторге. Даже если ты прекратишь быть наемным чародеем и откроешь свою клинику, они будут приходить к тебе и разносить добрые слухи. — Я пырнула тебя. Он коротко смеется. — Об этом знают только четверо. Мы с Сибой-саном, и ты со своим другом. — Ты больше никому не рассказал?.. Почему? — А зачем? — повторяет он ее вопрос. — В чем смысл? Она не знает, что ответить, и просто отворачивается обратно к железной дороге. Если репутация не уничтожена… она все еще не видит смысла возвращаться. Даже в храм к настоятелю, хотя тот примет ее, позволит тихо умереть рядом с собой. Он поймет. Он тоже ненавидит себя, свое прошлое, но он искупает грехи, надеясь быть может на что-то, но в ней уже не осталось сил даже надеяться. Месть и гнев давали ей силы, а теперь не осталось ничего. Одна пустота. Она такая же, как и ее «сестры». Пустышка. Лучше бы ей отрезали тогда голову. — Ты из клана Кенаги, да? Новых поездов все нет и нет. Станция погружается в тишину. Это опасный вопрос, но ей уже все равно. Если упасть головой точно на рельс, то поезд уничтожит мозг. Тогда воскрешения не случится. — Как ты узнал? — Мы искали информацию тринадцать лет назад… Про небесный камень. И про то, что Содзе использовал кровь клана Кенаги для его стабилизации. Но мы не нашли никого, кто подходил бы под это описание… В лаборатории, недавно, я думал, что ты просто одна из испытуемых, уже мертвая. — Да… Я из этой семьи. Могу лечить себя и других, — ее рука тянется вперед, к тому месту, где она вонзила нож. Касается пальцем, а в воображении она дергает за маленький узелок, распутывая его, и давая ранению зажить. Она не видит удивления во взгляде Золотой Рыбки. Вообще ничего. — Какая разница? Золотая Рыбка вдруг задумывается. Будто то, что она вылечила его — что-то обычное, нормальное. Не повод назвать ее бессмертным чудовищем. — Я хочу тебе кое-что показать. Эта крохотная деревушка скрыта так далеко, что чтобы добраться до туда, требуется около дня. Сначала они едут на поезде, потом снимают машину, и Золотая Рыбка везет ее по зеленым дорогам и лесам, пока она смотрит в окно, апатично провожая каждое деревце по пути. Ей не хочется думать, не хочется говорить, у нее нет сил что-либо делать, но она соглашается на это абсурдное путешествие, потому что ей уже наплевать. Даже если ее запрут в клетке вновь. Так, хотя бы, она вернется к жизни, которую понимает, в которой не нужны катарсис и месть. Лишь смирение. Но вместо новой лаборатории он привозит ее в старую полуразрушенную деревню, заросшую зеленью, что напоминает ей о замке в Тибе, где она точно так же нашла лишь руины. Деревушка совсем небольшая. Когда они идут мимо домиков, она устало смотрит на растущие тут и там золотые цветы, мирно покачивающиеся на ветру. В этом месте так спокойно. Хорошая гробница, чтобы лечь посреди этого прекрасного золотого поля и наконец-то умереть. Но она знает, что Золотая Рыбка привозит ее сюда не для этого. Она смотрит на него, выжидающе, а он, останавливаясь рядом с разрушенным колодцем, вдруг говорит: — Это деревня клана Кенаги. Мы обнаружили ее когда-то, когда искали ответы. Значит, это колыбель ее матери. — Вряд ли ты здесь бывала. Но осмотрись. Иногда полезно походить по таким местам. Помогает прочистить голову. Дать волю своим мыслям… — Зачем ты мне помогаешь? Золотая Рыбка пожимает плечами. — Потому что это правильно. Прогулка по деревне не занимает у нее много времени. Тут почти ничего не осталось; многие домики обвалились, часть поросла лозами и травой. Она бредет среди цветов, чувствуя, как те касаются ее ладоней мягкими лепестками, размышляя, как когда-то давно здесь жила ее мама, пока напавшие на деревню люди не вынудили ее сбежать. Мама тоже потеряла все, но она нашла в себе силы жить дальше. Дала жизнь ей. Тот человек… что украл ее счастья… говорил, что мама привнесла новую жизнь в этот ад. Даже злодей не видел никакой радости в существовании в этом мире. Он был прав. Этот мир — и правда ад. Единственный бог здесь — царь Энма. Ноги сами выносят ее к отдаленному старому дереву, в основании которого она видит выстроенную кем-то нелепую кривую фигуру. Похоже на женщину, на храмовую жрицу. Кто-то очень старался сделать ее красивой, но статуя все равно вышла немного неказистой. Кто, кто навещал это место… Наверное, это была мама. Она садится на корточки перед статуей, а потом складывает руки в молитвенном жесте. Если она услышит… пусть знает, что ее дочери наконец-то удалось сбежать. Дочь не знает, что делать дальше, но она больше не мучается. Пусть мама хотя бы на небесах наконец-то сможет вздохнуть спокойно. Она слышит шаги позади. Золотая Рыбка садится рядом с ней на корточки. Тоже молится. Повисает тишина. Только ветер колышет траву. Тихий шелест. Хотелось бы лечь тут у статуи и умереть. Представить себе, что это мама, закрыть глаза… Уснуть вечным сном и больше никогда не просыпаться. Хорошее место для могилы. Тихое, мертвое. Место, откуда пошла ее проклятая кровь. Ведь она никому не нужна, без нее всем будет лучше. Чародею травмы, настоятелю. Золотой Рыбке. — Госпожа Хинао сказала, что мы похожи. — Да, — голос Золотой Рыбки тоже очень тих. Как часть ветра. — Потому я и не виню тебя. — Прости меня пожалуйста. Мне стоило тогда умереть, прямо на лабораторном столе. — Это не так. Их объятия выходят неловкими, быстрыми. Ее давно никто не обнимал. Она просто плачет ему в плечо, а Золотая Рыбка шепчет ей на ухо, что все будет хорошо. Что он понимает, как это трудно — когда не остается места, куда можно вернуться, но он может помочь, потому что прошел этот путь, и, пусть ему все еще тяжело, он не хочет позволить кому-то страдать точно так же, как и он. Оставаться в одиночестве, моля о смерти. Когда-то давно ему помогли. Теперь настала его очередь. Но как она может вернуться? После всего, что было. — Раз уж я украл твой катарсис, приходи ко мне. Давай работать вместе. Широкая ладонь продолжает гладить ее по макушке. — Будет тяжело, но мы справимся. Можешь даже привести своего друга. Только не вини себя. Уж ты-то ни в чем не виновата. Я знаю. Поверь мне. Теперь тебе не за чем гнаться, потому ты можешь начать новую жизнь. Я помогу. Я, Сиба-сан, твой друг. Хинао тоже. Мы все поможем. И вот так мальчик, что потерял своего отца в пятнадцать лет и больше двух декад не мог найти покой, нашел путь к девочке, что потеряла счастье, когда ей было только пять. Она смотрит на статую, похожую на ее мать, раскинувшую руки будто в попытке обнять все это место. Новая жизнь — это всегда тяжело. Но она не чувствует, что Золотая Рыбка врет. Он тоже много страдал, он знает, каково это. Она лишь смотрит ему в глаза, и в этом алом цвете видит сочувствие, нежность. Искреннее желание помочь. — Дай мне свой меч. Вакидзаси в руке лежит будто влитой. Она хватает свои волосы — золото, бегущее по плечам — а затем одним рывком срезает их по плечи, не дав Золотой Рыбке даже сказать что-то против. Чародей травмы говорил, что это символично. Начало новой жизни. Пряди падают на землю, такие же золотые, как и цветы. Она кладет свое подношение — свою маленькую жертву этому самодельному алтарю — статуе на колени, а потом режет палец и поднимает его над землей. Трех капель хватает, чтобы на месте кровавых пятен распустились бутоны. Один за другим. Может, ее крови хватит, чтобы проникнуть до корней этого увядающего дерева. Может, это дарует ему длительную жизнь. Она не уверена. Просто закрывает глаза и снова утыкается в плечо Золотой Рыбке, а тот шепчет ей: — Идем, Шаль. И правда. Вместе с Тихиро Шаль поднимается, а потом берет его за руку. Танец завершается. Две фигуры в масках совершают поклон. Вокруг разносятся аплодисменты, и, когда занавес падает, одна фигура вскакивает на ноги, рукоплеская. На ней грязная рубашка, один из рукавов которой залит кровью. — Браво! Ну разве не замечательно?