юстиция

— Полковник. Хиюки не оборачивается, когда в ее кабинет заходит какой-то из молодых курсантов. Не сказать, что она и сама уже достигает того возраста, когда может вздыхать про молодежь, она все еще крайне юна по меркам армии в понимании нормального человека, но «Камунаби» создавалась молодняком, такой же, как и она сейчас, что выжила после войны. Это потом уже прошло лет двадцать, все постарели и стали типичными старыми пердунами, но в начале стояло за этим не только желание Контроля, но и нечто более благородное, доброе даже, скорее романтичное… Словно в рыцарских романах, хотя у них, вроде, приняты самурайские, про доблесть и честь, и, конечно же, трагичный конец, потому что герой ну не может заслужить хорошей концовки. Никогда. За это Хиюки ненавидит самурайские романы. Проблема и в том, что сегодня она увидит воочию такой конец. Она опускает церемониальный танто — каждому выдают такой, наследие и прочее дерьмо, от которого ее тошнит — на стол, когда оборачивается назад. Позади, в дверях, стоит курсант. Явно только из академии. Он не застал того кошмара, что развернулся после того, как «Хисяку» начали действовать; но Хиюки слишком хорошо это запоминает… Да и не то, чтобы особо много времени прошло, чтобы все это ушло. Курсант вежливо ей улыбается, потом говорит, что, мол, официальная церемония скоро начнется, и Хиюки кивает ему. Отвечать нет нужды. Когда дверь закрывается, она снова возвращается взглядом к танто, что лежит на столе. Обычно каждому выдают такой, это верно. Наследие, выкованное Рокухирой Кунисигэ, передающееся даже после его смерти. Но танто Хиюки — другой. Но он тоже выкован Рокухирой. Просто не тем. Она берет его в руку и поднимает к глазам, рассматривая со всех сторон. Хорошая сталь. Рукоять выполнена из дерева, покрытого лаком. Черные простые ножны, но цуба сделана в виде языков пламени. Красиво. Эстетичная работа, равной которой не будет, а все потому, что этот танто был создан для нее лично, как подарок. Она кладет его за пояс, а потом выступает вперед. В коридорах пусто, это позволяет поразмышлять о прошедшем. Мимо нее проходят другие служащие и козыряют, когда она шагает мимо них. Сегодня она в традиционной униформе, даже без каблуков. Этому есть повод. Ей не хочется выделяться, ей не хочется напоминать всем, что она против, потому что об этом знает каждая собака тут, но никто ничего не делает, в том числе и она, потому что выбора ни у кого нет. Они находятся в патовой ситуации, хотя, иронично ли, такая не приведет к проблемам, скорее — к миру. Но именно это Хиюки и злит, это смиренное восхождение на плаху с низко опущенной головой. Она — за борьбу, в ее сердце теплится пламя. Они с Рикуо — продолжения друг друга. Но Хиюки знает, когда надо остановиться. К сожалению, сегодня такой день. Тяжело гореть всем сердцем за что-то, но быть достаточно рациональной в некоторые моменты. Как, например, сейчас. Потеха ли? Рокухира Тихиро — тот самый Рокухира Тихиро, что обеспечивает им всем мирную жизнь ценой своих усилий — приходит сдаться с поличным, потому что руководство не может найти ему места в новом обществе, а сам он и не видит в этом ничего плохого, ведь для него нет жизни за добычей клинков. Он прячет их, прячет надежно (Хиюки знает где), но не говорит руководству, а потом просто объявляет им в лицо — я не выдам клинки, но выдам вам себя, и останусь вашим пленником, чтобы никто и никогда больше не воспользовался этими демоническими орудиями. Хиюки просто в бешенстве. Она кивает охране на пути в карцер, и ее пропускают без лишних вопросов, лишь протягивают небольшой кейс. Кто не знает Кагари Хиюки? Она — один из новых столпов «Камунаби». Юная, но могущественная. С горячим нравом, но справедливая. И так далее. Хиюки знает, что руководство взяло ее в свои ряды чисто для галочки, потому что Хиюки очень много сделала. Это просто вежливый способ заткнуть остальным рот и показать, что государство ценит свои активы. Чушь, думает Хиюки. Если бы вы ценили их, то ни за что бы не согласились на предложение Тихиро. Выпнули бы его из здания и сказали, мол, гуляй, парень. Живи свою скучную жизнь в затворничестве. Ты для нас точно не угроза. Конечно же, они этого не сделали. Чертовы трусы. Хиюки останавливается перед запертой камерой. На двери висит множество печатей, сдерживающих циркуляцию духовной силы. Они здесь ни к чему. Она чуть кусает губу, а потом входит внутрь. — Надеюсь, они тебя хотя бы нормально кормят, потому что в столовой в последние дни подают какую-то дрянь. Хиюки не начинает диалог с приветствия, с жалости, она стартует так, будто просто продолжает старый разговор. Она знает, что Тихиро ей за это благодарен. Он сидит на полу перед ней, на коленях, руки сложены, спина прямая, не человек — будто статуя, лишь глаза живые. В такой позе и в белой робе, выдаваемой всем заключенным, с отросшими за все это время волосами, он ужасающе сильно напоминает Хиюки Святого Мастера. Но она знает, что Тихиро — не он. Он тоже свихнулся, но иным способом, так, как когда-то потерял спокойный сон Самура Сеити. Вина пожирает изнутри. Вина — оружие страшнее, чем даже шестой клинок Рокухиры Кунисигэ. Она садится перед ним и смотрит ему в глаза. Едва различить под челкой. Хиюки не сдерживает ухмылки. — Руководство хочет видеть тебя сегодня во всей красе. То есть, таким же, каким ты запомнился публике. Но ты так и не ответил на вопрос. — Здесь хорошие повара. Вечно эти политично вежливые ответы. Тихиро стоило идти в «Камунаби», он быстро бы стал любимчиком публики за умение не только хорошо скрывать собственное мнение, но и за эту способность отвечать черти как, что и не поймешь, врет он или говорит правду. — Тебе надо побриться. И постричься. Но боссы не дадут тебе взять в руки острых предметов… а я не хочу, чтобы кто-то еще лапал твое лицо. Потому это сделаю я. Окей? Тихиро склоняет голову набок, даже не щурит глаза. — С чего такие нежности? — Потому что мы друзья. Разе нет? — Друзья… Больше Тихиро ничего не произносит, и Хиюки понимает, что ей можно делать что угодно. В рамках нормального, конечно. Она хорошо знает, что прикосновения к себе — это показатель высшей степени доверия. Особенно если речь идет о лице. Тихиро позволил это немногим. Сибе, Шаль, Хакури. Быть может, Хинао и Азами. И ей — в том числе, прямо сейчас. Хиюки раскрывает выданный ей кейс. Там — бритвенные инструменты и ножницы. Она решает начать с бритья. Ее пальцы осторожно касаются кожи Тихиро. Ведут по линии подбородка. Она чувствует, как ходят его желваки, как стискивает он зубы. Доверие тяжело заслужить. Хиюки не хочет его нарушать. Она смазывает щетину пеной, про себя дивясь, как не идет ему такая (не потому что плохо выглядит, но выглядит неправильно, как человек, окончательно перешагнувший пору юности, от ребенка до взрослого, потому что эту юность потратил на месть), осторожно мажет по всему лицу, а потом тщательно вытирает пальцы. Берет бритву. После нее на коже остается чистый след. Будто дорожка в снегу. Это напоминает ей об их предыдущем разговоре. Сейчас — лето, а встречались они зимой, в самом ее начале. Хиюки путешествует на поезде, а потом — несколько километров пешком по деревенской дороге, пока она не доходит до нужной горы, где, как она знает из тайного письма, сейчас обитает Тихиро и его приятели. Двое, точнее. Девочка — Шаль, и белобрысый дружок, Хакури. Это маленькое место, которое почти невозможно найти, и Хиюки думает, что удачней дома для того, чтобы скрыться, нет. Она сама понимает, где искать, лишь благодаря крайне четкой инструкции. Когда она поднимается по каменной лестнице, то видит небольшой одноэтажный домик, а рядом с ним — еще меньше, из трубы которого валит пар, растворяющийся в падающем сверху снегу. Там кто-то есть. Хиюки смотрит туда, щуря глаза, а потом — на дом. Наверное, вокруг дома стоят барьеры, иначе она не может объяснить, почему Сазанами Хакури выходит ей навстречу. В руках у него зажата кружка, из той, будто из печной трубы, тоже идет пар. Хиюки подходит к нему. Вдвоем они смотрят на маленькое здание. Она понимает, что это — кузня. Как и то, что место это — то, где когда-то давно стоял предыдущий дом семьи Рокухира. Сокровенное секретное место, куда чужакам вход воспрещен. Так Тихиро показывает ей свое доверие. Хиюки щурит глаза, потом смотрит на Хакури. Тот на нее — нет. — Все же пришла? — Он сам попросил. Они оба знают, зачем Хиюки здесь. Тихиро пишет письмо (не ей, но руководству). Он желает обмена. Глупое письмо, такое глупое. Хиюки так зла. Он мог продолжать тихо жить тут, наслаждаясь спокойной жизнью, но его все грызет зверь изнутри, рвет нутро и воет, и он хочет его успокоить, потому что Тихиро думает — да, я и есть этот зверь, и место мне в клетке. К сожалению, его почти невозможно переубедить в чем-то. Это так утомляет. — Ты говорил с ним? — Еще бы, — Хакури трясет головой, наконец смотря на нее. — Я столько раз его отговаривал. Но он даже меня не слушает. «Даже» в этом контексте крайне важно. Тихиро всегда слушает Хакури. — Последняя надежда — на тебя. Но Хакури говорит не про разговор. Он знает, что и Хиюки ничего не сможет сделать, но она может повлиять на руководство, вынудить их прекратить этот безобразный цирк. Она кивает, а потом берет кружку из рук Хакури и выпивает до дна. Какао. Тот от подобной наглости лишь фыркает, но не произносит ничего, позволяя ей поступить так, ведь сейчас предстоит разговор. Они прощаются; он говорит, что присмотрит за Шаль, а Хиюки проходит в кузню. Внутри кожу ей обдает жаром, но она не морщится, ведь огонь — ее стихия. Подходит ближе. Молот бьет по раскаленному металлу. Кажется, что тот светится. Чудеса физики во плоти. Когда она садится на стоящую поодаль табуретку (наверное, ее использовал Хакури до этого), то видит, как поджарая фигура заносит молот. Наблюдать за этим зрелищем… это кажется ей чем-то любопытным. Завораживающим, будто за машиной, что правильно исполняет свою работу. Потому что раньше ей всегда казалось, что Рокухира Тихиро — не боец. Нет в нем этого стержня и тяги к убийству. С виду и не сказать, но она это чувствует. Будто самый главный элемент отсутствует, а все потому, что ему не нравится такая жизнь. Она просто наблюдает за тем, как он кует. Как наконец-то ныряет в свою истинную природу. Завораживающе. Как смотреть за чем-то, что создала сама природа, только вместо природы ею был Рокухира Кунисигэ, обучивший сына своему искусству. Когда Тихиро выпрямляется, Хиюки наблюдает. За тем, как он утирает пот со лба. За тем, как ходят под его кожей мышцы. Если бы у Хатимана было воплощение, то им был бы Тихиро. Бог войны и покровитель кузнечного дела, вот кто он такой. — Глупо ты поступаешь, — честно произносит она. Тихиро поворачивается к ней и стягивает с головы повязку. — Разве? — В руководстве одни шакалы. Они тебя загрызут. Хуже, чем вина. — Так будет безопасней. — Безопасней? — Хиюки чувствует, что хмурится сильнее, чем обычно. — Смешно. Ты всегда нес какую-нибудь херню, но сейчас — просто квинтэссенция. Кому безопасней? Тебе? Тут и есть самое лучшее место. Никто из врагов, кто жив, больше о нем не знает. «Хисяку» разбиты. — Для остальных. — И каким же образом? — Если слишком долго жить, то можно из героя стать злодеем. А я этого не хочу. Они смотрят друг другу в глаза. Хиюки помнит горящие два рубина, что смотрели на нее, стража порядка, с презрением, когда они встретились впервые. Помнит его раздражение, их споры, когда они убивали Сазанами Кьеру. Но сейчас этот огонь погас. Месть — это все, что вело Тихиро вперед. Он нашел много новых друзей, но что-то в нем умерло еще тогда, в день нападения на старый дом. Что-то никогда не вернуть. Так он считает. Хиюки же думает — чушь, какая же чушь. В этом Тихиро невыносим. Пару раз люди пострадали из-за его ошибок. В этом нет ничего страшного, ведь никто не умер — во всяком случае в результате его настоящих оплошностей. Некоторые вещи, вроде гибели Урухи Йодзи, контролировать невозможно. Он не был там. Не он убедил Самуру предать их сторону. Бессмысленно об этом беспокоиться. Нет смысла продолжать его убеждать. Он станет лишь злее. Хиюки будет играть на другом поле. Руководство обязано и ей, и Тихиро. Она знает, какие точки нажать, чтобы старики наконец начали действовать так, как нужно, а не как заблагорассудится им. Потому она молчит. Тихиро тоже не отвечает. Он смотрит на горячий металл, потом опускает его в холодную воду, отчего комнату мгновенно заполоняет пар, а затем следует куда-то… Хиюки не видно, но она просто склоняет голову набок, когда Тихиро встает перед ней. С коротким рукавом видно шрамы на его руках. Ожоги от ковки, старые и новые, от всех боев. Даже та рука, которую восстановила Шаль, не смогла остаться чистой до конца. Но не шрамы интересуют Хиюки — а короткий сверток в руке у Тихиро. Он протягивает его ей. — Подарок, — поясняет он. — Фига. Че за сюрприз? — Просто на память. Ты можешь отказаться. Хиюки издает смешок. Вот еще она будет отказываться от подарка! Когда разворачивает тряпку, то не сдерживает восхищенного вздоха, потому что внутри — танто. Не нужно быть гением, чтобы понять, кто его сделал. Хиюки проводит пальцами по лакированным ножнам, а потом сжимает в руке. Красивая цуба, рукоять… все это сделано со старанием и любовью к делу. Она смотрит на Тихиро, стоящего перед ней. Помни, говорит она себе, он пускает к себе близко лишь тех, кому доверяет. И такой подарок — от чистого сердца, нечто, что связано с ним настоящим, а не фальшивкой, о которой на кухнях шепчутся люди — это признак его высшего доверия. У тебя нет выбора, Кагари Хиюки. Ты обязана ему помочь. Это будет справедливо. Не к этому ли ты стремишься? Она касается ножен губами, а потом произносит самым серьезным голосом, на какой способна сейчас: — Спасибо, Рокухира. Я буду хранить его у сердца. Последние локоны летят на пол. Хиюки убирает ножницы в кейс, а потом садится перед Тихиро и смотрит ему в лицо. Так он выглядит моложе — бритый, с постриженными волосами. Он вообще мало меняется с того момента, как они встретились; что-то в нем будто застывает во времени, и несмотря на то, что проходит несколько лет, перед ней все тот же юнец, который когда-то давно отказался отдавать ей меч. Это забавно. Хиюки тонко улыбается, когда замечает, что взгляд Тихиро на мгновение скользит по танто на ее поясе. Как и было обещано. Она выбирает его творение, а не игрушку, что выдало ей руководство, как доказательство им и самой себе того, кому на самом деле лояльна Кагари Хиюки. Ее пальцы обхватывают его лицо, и она ведет ими вниз, чувствуя бархатную кожу, а вместе с ней — шершавый шрам, уродующий красивое юное лицо. Тихиро не шевелится. Он не двигается в тот момент, когда она подается вперед и обхватывает его руками, раскрывая сердце столь неожиданному объятию. Сейчас главное побыть искренней. Она кладет руку ему на затылок, а потом тянет его к себе. Ее горячий шепот обжигает его ухо: — Не вини себя из-за чепухи. Если слов Хакури не хватило, боюсь, не хватит и моих. Но мы будем стараться до конца. Потому что ты нам дорог. Слышишь?.. Рокухира? Небольшая пауза. Она полагает — он не ответит, но вместо этого слышит хриплый ответ: — Слышу. Так они стоят пару минут, пока она не подается назад. Их лбы соприкасается. Хиюки прикрывает глаза, снова обхватывая пальцами его узкое костлявое лицо, думая — ничего ты не услышал. Но не ты один тут упертый, я тоже. И я прослежу за тем, чтобы твоя история закончилась хорошо, потому что это моя ответственность, как стража порядка. Чтобы хорошие люди получили заслуженный счастливый финал. Ты — один из таких. Она смотрит на наручники, потом — на самого Тихиро. Помогает ему подняться. Берет его за руку, за запястье, хватает крепко, а потом уверенным голосом произносит то, что ни один солдат «Камунаби» говорить не должен, но ей — наплевать, потому что Кагари Хиюки сама себе уже хозяйка, она — не цепная псина прогнившего правительства. Она дергает Тихиро к себе. — Сегодня на суде они предъявят тебе множество обвинений, но мы с Азами будем биться за тебя до конца. Мы наверняка проиграем, — она не склонна к надеждам и фантазиям, жизнь учит ценить реалистичный взгляд. — И тебя поместят в ту же клетку, где до этого сдерживался Святой Мастер. Но мы будем продолжать бороться, чтобы ты скорее вновь увидел голубое небо. Ради Шаль. Ради Хакури. Ради всех остальных… И ради себя. Лицо Тихиро не меняется, но что-то в его взгляде в эту секунду будто становится иным. Хиюки сложно сказать, но она знает, что это его благодарность. Потому она кивает ему снова, а потом позволяет выйти из камеры, не как заключенному, но как ее другу. Сегодня, завтра и в будущем… ее черед сражаться. Так будет только правильно. — Идем, — говорит она, равняясь с Тихиро рядом. Они ударяются плечами. — Какой отстой… стоило снять каблуки, как ты сразу стал выше. Я протестую! Она полагает, что он не ответит. Проигнорирует и пройдет дальше. Но во взгляде Тихиро появляется огонек, совсем незаметный, но будто маленькое пламя, и Хиюки этого достаточно. Рационально мыслить — легко. Но поверить еще сложнее. — В следующий раз я встречу тебя на каблуках. Не расслабляйся, салага. А потом берет его под руку, ведя вперед. Навстречу правосудию, где разум столкнется с сердцем, и будет вынесен приговор о том, будет ли очередной секрет этой страны зарыт в ее недрах и позабыт, как и многое.