Dead poet's society/Отговорила роща золотая

Твоя холодная любовь -

Все вспыхнет в сердце благодарном,

Ты все благословишь тогда,

Поняв, что жизнь — безмерно боле,

Чем quantum satis Бранда воли,

А мир — прекрасен, как всегда.

Заря растворяется в тумане, сливаясь с неподвижным зеркалом озера, образуя будто бы самый конец мира — место, где всё могло бы закончиться, где всё брало бы начало. Здесь Фёдор видит многоточие, — многословное, многообещающее, множество раз повторяющееся: здесь история обрывается, неоконченная, словно один из листов книги просто невежественно вырвали , не оставив на полях заметок, не одарив ни единой подсказкой о финале. И всё равно именно здесь ему спокойно, когда укрывшееся пледом мягкого, почти томного тумана солнце алым подсвечивает его бледные щёки. Именно эта пристань, где шершавое дерево оставляет в его пальцах болящие занозы, где вечерним ветерком свежо́ обдувает лицо, а на брюках школьной формы появляются неприметные для остальных, но раздражающие его собственный взгляд зацепки — здесь успевший подустать разум приятно пустеет. Фёдор не любуется виднеющимся совсем рядом скудным лесом, не всматривается в воду, над которой кружит целыми роями мошкара. Он только ждёт, точно зная, что дождется. И шаги — эти лёгкие, совсем как у порхающей бабочки, преисполненные душевным трепетом и завораживающей вдохновленностью шаги — раздаются за спиной даже до того, как пламя уходящего к другой половине Земли солнца успевает потускнуть. — Когда по городской пустыне, Отчаявшийся и больной, Он читает размеренно, почти бесцветно — так показалось бы любому, кто слышит совсем не звучный и намеренно приглушённый голос Фёдора впервые. — Ты возвращаешься домой, И тяжелит ресницы иней, — Тогда — остановись на миг Послушать тишину ночную... — Тебе правда нужно перестать цитировать других, дружочек, — мягко и ободряюще подмечает только пришедший, ещё не пропитавшийся тихой атмосферой этого места голос. Впрочем, он никогда не позволяет этому себя захватить — такой человек, как он, умеет только отдавать, только заполнять всё собой. Ободряющие слова его одного Фёдор принимает с лёгкой улыбкой. — Тебе нет разницы, Николай, — Фёдор ёжится, натягивая рукава пиджака на слегка покрасневшие костяшки пальцев и отодвигается чуть ближе к углу причала, на краю которого сидит уже достаточно долго, чтобы периодически шмыгать носом. — Ты всё равно не имеешь понятия, кому оно принадлежит. — Я люблю, когда ты читаешь свои стихи, — пожав плечами, возражает мальчик, садясь рядом. Ему не нужно произносить это, чтобы Фёдор понял, но он может отличить сочинённое другом от другого — чужого, в которое Николай уже не так старается вникнуть, даже если всегда, слушая чужой тихий голос, декларирующий рифмованные строки, закрывает глаза, чтобы только слушать — только слышать, только чувствовать, только представлять — и улыбается. — Что это на твоей голове? Кажется, только этого вопроса Коля и ждал, потому что щеки, алые под закатным светом, кажется, красятся ещё сильнее, а руки вскидываются в обе стороны гордыми крыльями — это заставляет заглядеться, замкнуться на секунду размягченный усталостью разум. Фёдор отклоняется назад, сжав по бокам ткань брюк на бедрах, держась за нее, как за последнюю соломинку. Красивый. Зеленый и голубой глаза закрываются, а губы изламываются, соскучившись по радости, в улыбке. Светлые пряди, маленькими волнами обрамляющие миловидное округлое лицо, тревожатся порывом ветра, сдувающим их прочь, заставляя принять небрежный вид. Всё это — одна секунда, и она одна связывает Фёдора по рукам и ногам, душит его бедное, замёрзшее в ожидании тело, душит и освобождает, душит воздухом, потому что Фёдор не привык дышать настолько полной грудью. Он просто не привык дышать, прячась в тенях, когда рядом нет светлых волн и разноцветных глаз. — Это, дорогой мой друг, реквизит, — гордо и певуче поясняет Николай, искоса взглянув на Фёдора, прежде чем вскочить на ноги вновь, становясь на самом краю пристани. Это опасно — октябрьская вода слишком холодная, и если он упадет, если вдруг его мышцы сведёт морозной судорогой, если он не сможет выплыть... — Я буду играть! Буду в главной роли! — он кружится, поднимает снова руки и в этот раз сжимает в них венок — сплетение тонких сухих прутьев с яркими красными ягодами в них, напоминающими рябину. Вспоминая Сергея Есенина, Фёдор точно знает — пьяница ошибался. Этот костер может согреть, эта улыбка не пропадет, что бы ни случилось, и эти прищурые глаза... — Не обгорят рябиновые кисти, От желтизны не пропадет трава... — Вот именно! — Николай наклоняется к товарищу, своевольно треплет и без того спутанные ветром волосы, лохматит уже давно не собранного Фёдора, наводит желанный, непременный беспорядок. Он не знает продолжения, никто не знает — в этом заключается самая суть. Ведь поэтов называют пророками. Поэзия — есть та вырванная страница, по которой горюет Фёдор, так и не сумев отыскать, потому что держит ее прямо в кармане износившихся брюк школьной формы. Подобрав ноги под себя, он обхватывает теплые, румяные щёки Николая, мягко касается его губ своими и не решается отстраниться, посмотрев своему страху в лицо. Его страх — он замирает тоже, в удивленном благоговении хлопая магическими глазами — ведьминскими, горящими, поблескивающими даже тогда, когда от солнца не остаётся и следа. И Фёдор рад, потому что оно было третьем лишним: глупая-глупая звезда совершенно не понимала, что в ней больше нет нужды. Никакое Солнце не будет так же смущённо смеяться, алым разрисовывая кожу Фёдора, ни одно Солнце не будет стоять рядом с ним на коленях, вперив ладони прямо в шершавое дерево старой пристани, лишь чтобы поцеловать ещё раз. Истина в вине, и пьяницы не ошибаются. Сколько бы незаметных касаний ни было сделано, сколько бы робких поцелуев ни устремилось в сумеречную мглу, покрывающую юношескую любовь, сколько бы ни замирало сердце поэта — пророки не меняют судьбу, а лишь предсказывают. Ни одно Солнце не погаснет так быстро, оставив Фёдора в тени. Потому что его страх, его звезда — она ещё глупее Солнца и, не слушая никаких предупреждений, станет сверхновой, только-только родившись. Его звезда очень хорошо сыграет. Станет закатом — там, в кабинете отца, с пистолетом в руке и знанием, что эта главная роль была последней — самой последней на следующие миллиарды лет бессмысленного существования в чужой вселенной, где нет места скоплениям прутьев в светлых волосах и ранним морщинкам вокруг глаз. Его звезда сгорит. А Фёдор выйдет во двор, побежит, спотыкаясь, впервые в жизни так, как бегут в последний поезд, как бегут к любимому человеку, как бегут от смерти. Он расцарапает руки о шершавое дерево. На его брюках появится непростительное множество раздражающих зацепок. И он вспомнит последние строчки. Это будет уже бессмысленно, потому что не станет больше ни закатов, ни рассветов, ни слепящего глаза полудня, уничтожающего тени, в которых Фёдор совсем один, промерзший, простуженный и пристыженный — влюбленный. Но последние строчки будут вертеться на языке сожалением, отчаянным криком, злым обвинением, бесконечностью ненависти и горя, которой становится вселенная без солнца. Последние строчки не исчезнут. Они будут прошептаны с последней каплей жизни, тонущей в декабрьской воде. Она не сможет выплыть, потому что окажется подо льдом вместе с солнцем, чьи глаза не смогут больше мерцать в сумерках драгоценными камнями, чьи глаза к этому моменту будут трупно серыми. Фёдор прошепчет их на выдохе, таком же рваном и задыхающимся, как когда его губы ловили другие — теплые и живые, смеющиеся и широко улыбающиеся, окрашивающие алым.

— Скажите так... что роща золотая

Отговорила милым языком.