Смолевичская рукопись. Клочки.

- Кэп! Во время ремонта разрешите отсутствовать? - А? – Стах оторвал взгляд от длинного столбца цифр и сразу же сбился. – Да чтоб тебя! Снова пересчитывать! Холера… Тут он осознал, что рядом стоит рулевой. И, кажется, уже давно стоит. И вроде бы даже чего-то ждет. От него, от Стаха.  - Чего тебе? – спросил капитан.  Лендер раскрыл рот, чтобы задать вопрос снова (уже в третий раз, между прочим!), но в эту секунду Стаху на глаза попалось какое-то ну совсем уж нахальное число. - А это еще что такое? – возмутился капитан. – Откуда тут эта сволочь трехзначная нарисовалась? Хм… «Полубимс, лиственница, две штуки». Два полубимса. Чёрт его знает, что это вообще такое… Может, если взять один целый бимс, оно нам дешевле обойдется? Логично же, рулевой? Так ты чего хотел-то? - На берег отпустите? – Лендер вовремя сообразил, что чем проще он сейчас свой вопрос сформулирует, тем скорее получит ответ. - На берег, на берег… - бормотал капитан озадаченно. – Ступай, братец, на берег. Мы тут, судя по всему, надолго. Так что иди, развейся. Только смотри мне, чтобы того… этого… Без инквизиции! Хотя какая сейчас, к чертям, инквизиция…  Ну? Чего еще? Да, кстати, Воронцова захвати, пусть проветрится.  - Ага, - обрадованно кивнул рулевой – он как раз и собирался спросить, можно ли и штурмана взять с собой, но капитан его опередил. - На волю, всех на волю, - пробурчал капитан, дочитывая возмутившую его строку. -  Два полубимса из лиственницы, с погибью. Не понял. Что с погибью? Полубимсы или лиственница? Чтоб я сдох!  Веня! Веня, иди сюда!  - Ну, я пошел, - сказал рулевой.  - Веня! – возопил капитан.  - Я здесь, - доктор возник в кают-компании как из ниоткуда, хотя на самом деле он просто стоял за дверью – будто знал, что Стаху понадобится его помощь в непростом деле согласования расходов, ибо бумага, лежавшая перед капитаном на столе кают-компании, была предварительной сметой за ремонт «Дмитрия» в брестских доках – сухих, разумеется. – Что тут у тебя? - Тут какая-то погибь!  - Да? – удивился доктор. – У кого? - Понятия не имею, - честно ответил капитан, - но стоит как небольшой чугунный мост! - А почем нынче чугунные мосты? – доктор заглянул в смету, но даже не стал делать вид, будто что-то там понял – ну, кроме последнего числа, перед которым стояло написанное четким почерком человека, не склонного к сантиментам, то есть без завитушек, ножек, хвостиков и прочих каллиграфических излишеств, слово «итого». – Мда… Чугунные мосты нынче недешевы. Ну, что ж поделать. Смету они составили на основе Михалычева запроса, а ты ему велел не стесняться. Вот он и не постеснялся. Я же сам за ним и записывал. Да и то сказать… …Да и то сказать, одно дело - бежать на всех парусах при попутном ветре и ясной погоде, обеспеченной (лично!) его сиятельством господарем Цепешем, и совсем другое – попасть сразу по выходе из бухты в шторм такой силы, что пару раз Стаху казалось: еще немного, и его укачает, а то и стошнит. Несмотря на весь его нежизненный опыт и солидный вампирский стаж. Шхуна сражалась как могла. На ее стороне были Мари, старавшаяся изо всех своих немаленьких сил, рулевой, насквозь промокший, но не покидавший штурвала ни днем, ни ночью, тем более что сама разница между днем и ночью исчезла в ревущей вокруг соленой воде и яростном ветре, и корабельный плотник – он, как водится, оказывался то тут, то здесь, но всегда там, где было нужнее всего, то на палубе, то на мачте, то в трюме.  В трюме он появился за мгновение до того, как одна из бортовых досок всхлипнула и проломилась, дав дорогу струям мутной холодной воды, со злорадным плеском устремившейся внутрь. Беда еще не случилась, а Михалыч уже принял противу нее самые неотложные меры: он возник, мокрый и всклокоченный, посреди кают-компании, где Мари велела укрыться непригодным к штормовой корабельной работе членам экипажа во главе, увы, с капитаном, оглядел оценивающе всех собравшихся. Не тратя время на объяснения, ухватил за руку доктора и увлек его за собой, мимоходом зыркнув исподлобья на Стаха,  и тому сразу стало ясно: нужно идти. И Стах пошел. А за ним – Воронцов, и осталась в кают-компании одна Полина в обнимку с сиреневым кроликом.  Стаха и штурмана Михалыч поставил к помпе, откачивать лишнюю воду, а доктора усадил прямиком задницей на пробоину, да так ловко, что течь почти сразу же прекратилась – все же глазомер у плотника был отменный! Стах потом долго удивлялся – надо же, и они тоже принесли пользу! – и гордился немного. Все же не совсем балластом они с Венькой оказались, хотя и крысы сухопутные оба, что там ни говори. Правда, с последним утверждением доктор теперь не соглашался – после того, как провел не один час в самом что ни на есть тесном соприкосновении с морской водицей.  - Ты, Сташек, как знаешь, - говорил пан Вениамин, оглядывая сокрушенно испорченные безвозвратно панталоны и покоробившийся от соли сюртук, - но я больше не сухопутный!  В общем, когда шторм наконец стих, шхуна, к искреннему удивлению Стаха, все еще была на плаву. Плотник, выявляя ущерб, вздыхал без остановки, а потом заявил, что придется вставать на ремонт. Потому как ему одному не справиться, да и вообще – чарами да чудесами тут не обойтись. Нужны человеческие руки. Причем специально обученные. И запчасти. Так что доков им не миновать. Стах обещал подумать. А следующим днем ему приснился страшный сон: у «Дмитрия» с диким скрежетом и визгом сломалась и рухнула в море потрепанная штормом ватерлиния, а поднятая ею волна смыла до основания всю Европу от Атлантики до самых Смолевичей – остался голый глиняный шарик. Больше капитан не раздумывал. В доки – значит, в доки. И велел Михалычу подготовить список необходимых работ и частей к замене.  И вот теперь приходится сидеть над сметой. А ее поди утверди, когда больше половины слов в списке – непонятны. Если честно, то понятна капитану, так же, как и доктору, была всего одна строка – последняя, с тем самым словом «Итого» и внушительной суммой после него. Сумму нужно было проверить. Хотя бы для порядка. Стах снова начал пересчитывать – и тут же сбился. В пятый раз уже! -  Да чтоб тебя!     *** Лендер, радостно насвистывая, взлетел по трапу на верхнюю палубу.  Удачно все получилось! Но вообще-то рулевой и не сомневался, что увольнительная у него в кармане. И Полина все правильно поняла. Хотя, скорее всего, это Мари ей объяснила, что мужчинам порою нужно уходить в одиночное плавание. Без дам. И грызунов, пусть даже и лиловых.  Ничего, потом и с ними погуляем. А сейчас главное – вытащить на берег штурмана. И это, кстати, может оказаться посложнее, чем уговорить упрямого кролика остаться… Штурман стоял у борта. Ну да, он теперь почти все время тут стоит. И пялится в воду.  После его, скажем так, возвращения они с рулевым хорошо если десятком слов перекинулись – просто так получилось: сначала из бухты выходили – чуть ли не на веслах. Ну, не на веслах, конечно, но выйти из упрятанного за скалами заливчика оказалось гораздо сложнее, чем туда войти - это уж как водится. Спасибо Джилл – обернулась тюленем, провела как по ниточке. Потом прощались с Роджером и его командой, а заодно и с  Натальей и Марьей (с упакованным в рундук Вольдемаром никто прощаться не захотел). И только разошлись в море корабли – шторм налетел. В общем, не до разговоров было! Но и потом, когда уже и ветер стих, и паруса просохли, как-то не получалось с рыжим поговорить. И вроде не прячется он, наоборот, все ночи напролет стоит столбом у борта. Подойдешь, спросишь что – ответит коротко, все больше «да» или «нет». И все в воду смотрит. Так что даже и разговор продолжать неловко. Да и не хочется.  Но Лендер на рыжего не обижался. Обращение – дело такое… Все его по-разному переносят. К тому же штурман уж больно долго витал где-то в облаках. Ну, обращался, то есть. Трое суток почти – это вам не хухры-мухры.  Доктор сказал – пройдет. Должно пройти. Придется потерпеть. И рулевой терпел. Ночь терпел. Две терпел. Третью уже еле вытерпел, а на четвертую понял, что всё. Больше невмоготу. Надо брать дело в свои руки, рыжего - за бока и тащить его на берег. Может, там он расшевелится. И вот тогда придется ему ответить на все вопросы, которых у него, рулевого, накопилась уже целая уйма.  К тому же обстоятельства к прогулкам весьма располагали. Франция за бортом! Веселые нравы. Горячая кровь. Темперамент. Уж если это рыжего не расшевелит, то… Дальше рулевой думать не хотел. Вот если не расшевелится рыжий, тогда и подумаем.  Стоит. Даже не двигается. Рулевой почувствовал легкое раздражение – вы поглядите на него! Одинокий герой… А ведь знает, что он уже не один на палубе. Какое-то даже прям сияние от него исходит, что ли? Да ну, чушь собачья! - Эй, рыжий!  Штурман обернулся и посмотрел на Лендера. Взгляд его был спокоен и непроницаем, как и всегда. И конечно, никакого там тебе сияния.  - Идем на берег, прогуляемся! Капитан нас отпускает. Рулевой был уверен, что сейчас придется рыжего уговаривать и убеждать, но тот, на миг задумавшись, кивнул: - Идем.  Вот тебе и упрямый кролик! *** - Ну и что? И куда теперь? Они стояли посреди ночного бульвара. В Бресте Теодор раньше бывал, но очень давно, кажется, еще при жизни, и сейчас город ему казался совершенно незнакомым. - Понастроили, понимаешь, - бормотал он, сворачивая в очередной раз за угол и снова оказываясь в незнакомом месте. – Был город как город, куда ни глянь – везде кабак, а не кабак – так бордель, а не бордель – так вольная шлюха. Любо-дорого смотреть, а теперь – что? А теперь перед ними простирался бульвар, проложенный поверх древних крепостных стен, длинный, широкий, засаженный молоденькими деревцами. Всем хорош был бульвар, гуляй – не хочу, а уж какой вид открывался с него на порт и гавань, просто заглядение. Но Теодора все эти красоты и чудеса городского благоустройства только расстроили. - Порядочному вампиру и укрыться негде, - сетовал он, поминутно оглядываясь по сторонам. – Променад, мать вашу… Все насквозь видно, от края до края. Фонарей понатыкали! Церквей до черта! А главное, никак не могу сообразить, где тут что было и куда теперь девалось.  Крепость вот только одну и узнаю, да что с неё проку… А, рыжий? Чего молчишь? А тот и впрямь помалкивал – с той самой минуты, как они покинули палубу «Дмитрия», он не произнес ни слова. - Язык проглотил, что ли? – усмехнулся Теодор. – Ну, давай, скажи что-нибудь.  Штурман не ответил, повел неопределенно плечом и отступил подальше в тень – насколько это было возможно, потому что бульвар был, как справедливо заметил Теодор, просто утыкан газовыми фонарями. Рулевой удивился – свет их был не так уж и ярок, да и вообще никак не мог навредить. Если, конечно, не сунуть нос прямо в горелку.Но до такого рыжий вряд ли додумается. Но все-таки что-то с ним не так…  - Рыжий, ну ты чего? Подошел, хлопнул свойски по плечу: - Ну ты чего? – и осекся, наткнувшись на отчужденный и холодный взгляд. Не старый приятель, не проверенный в бою товарищ смотрел на него, нет. В полутени, на границе света двух фонарей стоял Охотник – не знающий жалости убийца вампиров, собранный и готовый к атаке. - Рыжий, это я! – напомнил Теодор. – Я, Лендер, рулевой, - он помахал ладонью перед носом штурмана. - Ты что, не узнаешь, что ли? Воронцов – или Охотник? - наконец заговорил. - Не подходи, - тихо и очень отчетливо произнес он, сделал полшага назад и слегка пригнулся, собрался, как кот перед прыжком.  «Сейчас бросится», - понял рулевой и вскинул предупреждающе руку. Если дело дошло до драки,  Теодор сможет за себя постоять – в крайнем случае, просто удерет, обернувшись летучей мышью, ведь сейчас у Охотника не было при себе ни святой воды, ни серебряных пуль, ничего другого из обычного охотничьего арсенала. Но драться – с другом? С тем, кто всего несколько дней назад заслонил тебя своей спиной? Дичь какая-то!   Теодор так и не успел сообразить, что делать. Дальше пришлось действовать почти не соображая. В желтом свете ближайшего фонаря возникли вдруг три силуэта – Теодор по понятным причинам по сторонам не смотрел, поэтому и не видел, как и откуда они появились. Он заметил их лишь сейчас, когда они оказались совсем близко. Заметил их и Охотник. Верхняя губа его некрасиво вздернулась, обнажив заострившиеся клыки, и глаза загорелись нехорошим зеленоватым огнем. А тут еще ударил вдали, отмечая время, церковный колокол, и нервы у рулевого сдали. Он ломанулся вперед, сгреб Охотника в охапку и сиганул за ближайший куст, где робко притаилась какая-никакая, а все же темнота.  - Тихо! – прошипел Теодор Охотнику в самое ухо.  Морской патруль обходил кварталы старого города трижды за ночь – а чего вы хотите, как-никак здесь главная база французского флота, а британец-то не дремлет! Правда, британские шпионы патрульным пока не попадались, а попадались в основном местные забулдыги, коих, согласно предписанию, следовало препровождать в комендатуру порта (где они обычно мирно досыпали остаток ночи и поутру отправлялись восвояси). Но сегодня все было на удивление спокойно. Ни перебравших бродяг, ни загулявших матросов. Правда, на променаде померещилось было… Какое-то нечто. Некое что-то… То ли порыв холодного ветра согнул кусты, дунув под странным углом к ночному бризу, то ли еще что. Мелькнуло какое-то темное,да и пропало под кустом. Постояли, подождали. Ничего не происходило. Не стали и проверять – пошли дальше. - Ушли! Вот черт, это ж всего-навсего ночной дозор. А я-то подумал… Я, ты понимаешь, решил, что это наши. Ну, местные. Сейчас, думаю, начнется – кто такие, зачем приперлись, почему не представились… Ну, знаешь, как обычно – начнут клыками мериться. Слово за слово, когтем по столу. А я что-то не в настроении… Хотя, конечно, мы бы их запросто уделали. А, рыжий? Чего молчишь? Уделали бы за милую душу, даже не сомневайся.   В ответ невнятно пробубнили: - Руку убери. Все это время Лендер, сам того не замечая, крепко-накрепко зажимал рыжему ладонью рот, и тот, не дожидаясь от рулевого милостей, освободился сам, резко дернув плечом. Отошел на несколько шагов и уселся на освещенную фонарем скамейку. Лендер постоял, постоял. Подошел и сел рядом.  - Ну? – спросил он. – Это чего такое сейчас было? Ты, рыжий, совсем с катушек съехал?  Охотник кивнул.  - Совсем, - ответил обычным голосом штурмана Воронцова.   Осенняя ночь над бульваром уже устала и собиралась на покой, а приятели все сидели на скамейке под бледнеющим светом фонаря.  - Ты и вправду собирался со мной драться? – спрашивал Лендер. –  Серьезно? Чего ради-то? - Не знаю, - упорно рассматривая траву под ногами, отвечал Воронцов. – Я тебя почти не видел. То есть, я видел, но не тебя. А вампира.  - Но я и есть вампир! - Ты мой друг. А я почему-то перестал это понимать. Видел только вампира. Клыки и красные глаза. И это был не совсем ты.  Лендер помотал головой: такие тонкости были не по нему.  Воронцов помолчал, собираясь с мыслями и продолжил: -  А вампира – нужно убить. Пока он не убил тебя. Понимаешь? - Это-то я понимаю, - почесал в затылке Лендер. – Сколько неживу, столько и слышу. Убить вампира, чего тут сложного. Всех хлебом не корми, только дай убить вампира. Но тогда… Ты ведь теперь тоже… - он глянул искоса на приятеля: как-то так вышло, что до сих пор этого никто не произнес вслух, а ну, как на рыжего буйство нападет или что еще? Тот сидел смирно, и Лендер договорил: - Ты ведь теперь тоже вампир. И что, получается, что прежде всего ты должен убить сам себя, что ли? – и он ухмыльнулся такой откровенно нелепой мысли. Но Воронцов его веселья не разделил.  - Ну да, - ответил он спокойно. – Это единственный возможный выход, - он наконец оторвал взгляд от зеленой травы газона и посмотрел прямо Лендеру в глаза. – Таков закон. - И что? – спросил рулевой насмешливо. – Прямо сейчас и будешь себя убивать?  И меня заодно? Потому что таков закон? А не помнишь, как кто-то – и кто же это мог быть, а? – втирал мамзель Полине про свободу обращенных? Совсем вот недавно, можно сказать, на днях?  Лендер, припоминая, прикрыл на миг глаза и выдал, удивительно точно попадая в интонации штурмана Воронцова:  - Вы, говорит, свободны, как ветер в море, никому, говорит, из живых и во сне такое не приснится – но вы, говорит, сидите на жопе ровно и свободу свою просиживаете!  И Воронцов невольно улыбнулся: - Такого я не говорил. - Говорил, - настаивал Лендер. – Ну, про жопу, может, и нет, а про свободу – точно. А теперь сам про это забыл. И страдает, понимаешь, как сестрица Анна, над какими-то законами, которые – вы представляете? – над ним больше силы не имеют. Никакой. Вообще. И как его теперь называть, спрашивается? – он выжидательно посмотрел на приятеля. Тот честно подумал и спросил: - Дураком? - Точно! – Лендер хлопнул ладонью по скамейке. – Именно так! Дураком!  Который, к тому же, тратит священное время ночной охоты на пустые разговоры! Нет, правда. Рассвет уже не за горами, а мы с тобой все сидим тут как просватанные.  Воронцов еще немного подумал: - А кто такая сестрица Анна? - А? Да черт ее знает, дура какая-то из бабкиных сказок. Ну что, идем? Лендер вскочил, и Воронцов поднялся следом. - А куда идем-то?  Лендер оглянулся на утыканный фонарями проспект: - Ну, тут нам явно нынче ничего не светит… Вот что… Знаю я одно местечко – оно, правду сказать, не так, чтобы очень близко. Но для бешеной мыши семь миль ведь не крюк? Думаю, тебе понравится. И познавательно к тому же.  - Почему? – спросил Воронцов, но Лендер не ответил – он уже кружил в воздухе, рассекая перепончатыми крыльями фонарный свет. - Эй, погоди! – Воронцов взмахнул рукой, и черный нетопырь упал ему в ладонь. – Туда что, лететь надо? Я же не…  Нетопырь хрюкнул что-то неразборчиво и почти беззвучно, но Воронцов каким-то образом понял: - Туманом! Туманом давай! Это все могут, даже новообращенные. Ну, кроме нашего доктора, конечно. Давай, пробуй! Глаза закрой и… Воронцов послушно закрыл глаза, и… Черный нетопырь шлепнулся на мелкий гравий бульвара. - Ого! Молодец, рыжий! С первого раза получилось! Способный, чёрт. Давай, потихоньку. Не спеши – успеем. Понизу, понизу… Да не рассеивайся, кучней давай. Курс – зюйд-ост! И – мой хвост!  И они полетели – черный нетопырь шел чуть повыше, а за ним тянулся над самой землей клок плотного тумана необычного золотисто-красного оттенка, который с учетом места действия можно было бы назвать maure doré.*   _____________ *Maure doré (фр.) – буквально «позолоченный мавр», оттенок красного цвета с золотым отливом, был особенно популярен в 1й половине XIX века.