То ли все рушится, то ли я сам внутри ничего не могу построить

***

      К своему ужасу я осознал, что лучшие годы моей жизни, уже упущенные, прошли без той дружбы, какую желанно показывают в фильмах или описывают в книгах про юность. Да и уверенности в будущем, держащейся дольше недели, тоже не было. И одного человека я не целовал больше пяти раз. Интересно, в моих ли силах изменить хоть что-нибудь? Хотя, судя по квартире взорванной, как детская хлопушка, на какую нужно прыгнуть для активации шипучего реагента, на моем колесе «фортуны» сектора «шанс» вообще нет.       Как же неудобно вести этот монолог у себя в голове, с минуты на минуту способной превратиться в решето. Пистолет на вкус походит на батарейку или свежую монету. Он все также упирается мне в гланды, что я побоялся вырезать в детстве.       Я родился в алмазной шахте — мире, полном ш-ш-шансов. Такое шипение, к слову, издавала газировка в очень длинном (тринадцатисантиметровом, ха-ха) бокале, поставленном на мой стол Тайлером. До поры до времени я этих алмазов не видел — настоящий шахтер с врожденной катарактой. Мне доводилось видеть этих кротов в шкурах людей… Я бы пожалел их, если бы в груди еще осталось что-то помимо пустош-ш-ши.       Еще совсем недавно Тайлер был моей единственной драгоценностью. В целом забавно: дом, чересчур сильно напоминающий разваливающегося по частям старика, хранил внутри себя камень. Здесь могла бы быть шутка про камни в почках… Она здесь и будет. Тайлер Дерден, как я только что заметил, — долбанное скопление кальция, цистина, урата, соли и подобной дряни, выходящее через уретру до слез больно!       Больно думать и о том, что в этот раз пистолет заряжен. Хотелось бы надеяться на то, что меня пронесет как Реймонда — кассира, прощелкивающего свой потенциал за щелкающими кнопками прибора. Клац-клац-клац. Так стрекочут цикады и челюсти волка.       Неужели все так и закончится? Я сдохну от пули, поразившей мой мозг. Я не почувствую боли: нервная система в этот момент лишь, как шахматист, «зевнет». А я, в свою очередь, усну, не успев зевнув. Даже не оставив после себя кампании или здания с моим именем в названии! Черт его дери, я сейчас буквально стою на одном из этажей «Паркер-Моррис Билдинг». Кто такой этот Моррис? Герой книги Э.М.Форстера? Нет, назвать в честь голубого целое здание, напоминающее длинную вафлю, — глупо. — Смерти на самом деле не существует… Мы войдем в легенду. Мы останемся навсегда молодыми! — кричит с видом бунтовщика на стачке Тайлер.       Не существует? — спрашиваю я, скорее ошарашенно, чем задумчиво. — Да, не существует.       Что насчет птиц, падающих на землю, дергающихся в конвульсиях, — я втягиваю нить слюны, точно йо-йо, обратно в рот, — а затем не двигающихся? А деревья? Когда-нибудь они пожелтеют в последний раз, совершенно не догыдываясь о кончине — Этот образ тебе навязали газеты и люди из телека, — Тайлер произносит слова, будто они — верх очевидности. «Дважды два — четыре», «Дважды два — четыре» только и слышу я.       Он смотрит куда-то в сторону. Прям напрашивается на то, чтобы пистолет оказался в моих руках. Так и происходит. Бойцовский клуб напоминает игру на «Nintendo»: сталкиваешься с противником, бьешь его, получаешь по голове… в следующий раз приходишь уже с другими приемами. Настал час применить эти самые приемы в другой игре. Я меняю картридж на «Реальность.exe».       Бить Тайлера = стрелять в излюбленную лошадь, подвернувшую ногу. Жалко, но так надо.       Стойте-ка… стрелять? Нет! Погод…       БУМ!       Я осознаю свое действие уже после случившегося. «Нетнетнетнетнет» — вихрь крутится в моей голове, будто бобина из кинотеатра. Все кадры однотипные, отличающиеся исключительно количеством крови на теле Тайлера. Его лицо искажается гримассой, какая поражает людей, приговоренных к казне через электрический стул. Но если темнокожему парню по имени Коффи хочется посочувствовать, как и тем слепцам, упомянутым минутой ранее, то Тайлеру… не особо.       Не особо? На детекторе лжи загорается красная лампочка.       Его ноги подкашиваются, точно дешевые костыли, перемотанные изолентой. Тайлер притрагивается правой ладонью к пулевому ранению, расположившемуся чуть ниже печени. Мой старый друг и предмет обожания, маниакального преклонения стягивает с лица страдание и швыряет его на пол, топча ногой, будто окурок. Приближается ко мне, как самурай: уверенно, без талики страха. — Стреляй. Смерти больше нет, — Тайлер приставляет дуло пистолета к собственной груди.       Я пытаюсь отстранить оружие от него. Стрелять и в первый раз было ошибкой, что уж говорить о втором? Тайлер срывается на крик, как сирена, какую периодически проверяют в нашем районе. Подобные мероприятия — не новость, но каждый раз ощущаешь себя участником истории сороковых годов. Как на войне, летит очередная пуля.       Но то, что произошло далее, — совершенно нельзя объяснить. О ТАКОМ не напишут в журналах от лица сердца или селезенки. Тайлер Дерден, живой, как жизнь, и спокойный, как спокойствие, рвет рану. Она еще дымится и истекает свежей кровью. Я слышу не склизкость копания в плоти, а звук разминания фруктов ногами в тазе. Он в буквальном смысле, я сглатываю, раздирает грудь, ломает ребра, точно плитки шоколада, и…       Меня вырывает на пол.       И, кгх, достает собственное сердце. Оно точь-в-точь как с учебника по анатомии. Я бы сейчас с удовольствием перепрыгнул на страницы учебника по литературе, но такой возможности не предоставляется.       Тайлер с разодранной, будто проигравшая шавка, грудью протягивает мне бьющийся орган, плюющийся кровью, будто рыбка со смешным именем «брызгун». Желчь вновь поднимается по ступенькам горла. Меня трясет, точно овечий хвост. — Чего такой бледный? Соберись, тряпка! — он отвешивает мне пощечину. — Это безумие! Ты больной, блять! — матерюсь я и смотрю по сторонам, словно мне пять, и за любое ругательство прилетает подзатыльник. — Больной! — А ты?       А что я? — А ты здоровый?       На автомате я вбираю сердце Тайлера в свои руки, словно мокрого и напуганного птенца.       По правде говоря, мокрый и напуганный здесь я. Взрыв никто не отменял. Мне не хочется даже думать о том, через сколько минут мои ноги и руки превратятся в обуглившиеся угольки, отвратительно пахнущие и выглядящие. — Твое сердце работает? — спрашивает у меня Тайлер. — Работает?.. — уже сильно сомневаюсь я. — Тогда нас ждет кардиотренировка. Беги, Форест, беги! Если смерти нет, жизни тоже!       В таком случае, почему ты бежишь от смерти навстречу жизни?       Потому что на этом свете у меня есть незаконченные дела: продолжить дружбу, какую охотно описывают в книгах о юности; взглянув на банковский счет, быть уверенным в сытой старости и… поцеловать одного человека более пяти раз. — Ты придурок, Тайлер, я тебя ненавижу! — кричу я. Горло, обожженное желчью, неприятно сокращается. — Если чувствуешь, значит, живешь. У нас есть еще секунд тридцать, а потом, ЕСЛИ ПОВЕЗЕТ, можем устроить свидание под дождем из осколков.       Я не слышу и половины его слов. На моих ногах — сапоги-скороходы. В руках Талера — клубок, чья нить ведет к выходу. В моих руках, какого-то черта, его сердце. Как это расценивать, я не знаю. Руку-то ему не оторвало, поэтому предложения руки и сердца быть не может…       А до взрыва тем временем пара секунд. Нам остается дюжина ступеней.       И если Вы все еще слышите голос вместе со мной, значит, я приступил к выполнению дел из списка.

***