Я здесь

I wish I could come back to you

Once again feel the rain

Falling inside me

Cleaning all that I've become

© Nightwish

Если бы была возможность вернуться на несколько лет назад и изменить ход некоторых событий, повлиявших на ваше будущее, что именно вы бы хотели изменить? Когда трое преследователей загоняют его в тупик в конце переулка, Ши Цинсюань осознает — это конец. Он резко разворачивается, прижимается спиной к холодному безучастному камню и нервно сглатывает, ощущая, насколько сильно пересохло горло. Их трое, они крупнее и сильнее него, нищего оборванца, раз в десять, а еще у них при себе острые ножи. Холодная сталь поблескивает в ночном полумраке улицы, голоса у верзил громкие, да и смеются они безумно. — Ч-что вам от меня нужно? Я нищий, у меня ничего н-нет… — хрипит Ши Цинсюань, широко раскрытыми глазами всматриваясь в своих обидчиков. Те наступают медленно, будто специально издеваются, зная, что жертва загнана в угол и деться ей некуда. — А? Чтобы кого-то замучить, нам разве повод нужен? — безжалостно ухмыляется один из наступающих: в его пасти среди пожелтевших зубов сверкает парочка золотых. Ши Цинсюань нервно сглатывает и про себя осознает — таким, как эта шайка, в самом деле и повода не надо. Основная несправедливость смертной жизни заключается в том, что сильные и влиятельные по собственной прихоти могут заставить слабых и беззащитных страдать. И дело ведь не только в желании выбить что-либо ценное из несчастных бедняков, но еще и в ядовитом ощущении власти и контроля. Будучи небожителем, Ши Цинсюань не верил в подобные вещи, происходящие в мире смертных — в самом деле, как может один живой человек захотеть причинить боль другому живому человеку, да еще и без причины? Наивность и расположение к людям сыграли с ним злую шутку, его собственная жизнь обернулась катастрофой и тяжким бременем. Не раз он думал, что, будь возможность, хотя бы небольшой шанс что-либо исправить в прошлом — он бы обязательно исправил. Однако, если подмена судеб оказалась вполне реальной, то отмотать время обратно не представлялось возможным. Ши Цинсюань зажмуривается не вовремя и резко выдыхает от удара тяжелым кулаком в солнечное сплетение. Воздух выбивает из легких, от боли перед глазами мельтешат разноцветные вспышки. Очень хочется свалиться вниз и притвориться мертвым, но сделать этого ему не дают. С двух сторон его под руки подхватывают оставшиеся двое, в ноздри бьет резкий запах алкоголя. Ши Цинсюань нервно сглатывает, стараясь при этом игнорировать острую боль в районе грудной клетки. Такому набору — пьяницы, при деньгах, да еще и с дурью в головах, — противопоставить просто нечего. Выжить в этой ситуации едва ли получится тоже. — Не трепыхайся, пташка. Я планирую хорошенько с тобой повеселиться, — на губах нападавшего расплывается омерзительная скользкая улыбка. Ши Цинсюань приоткрывает глаза и видит уродливое и отекшее от бесконечных попоек лицо верзилы, в маленьких мутных глазках которого не наблюдается и намека на здравомыслие. Ши Цинсюань все равно пробует вырваться вопреки прозвучавшему приказу — угрозы угрозами, но инстинкты работают безоткозано. Умирать в провонявшей отходами подворотне ему не сильно хочется. В грудь тут же прилетает еще один удар, но уже сильнее. Верзила немного мажет, слышится тихий хруст переломанных ребер, с губ Ши Цинсюаня срывается хриплый удушливый кашель, следом изо рта рвется кровь. — Босс, кажется, вы перестарались, — мямлит тот, что стоит слева. И сразу отступает в сторону. Правый повторяет за ним, небрежно сбрасывая обмякшее кашляющее тело Ши Цинсюаня на твердую землю — от удара тот глухо стонет. — Черт, малой слабоват оказался! Если он тут сдохнет, батя уже не сможет меня оправдать! Гуевы нищие, все вы такие жалкие! Валим отсюда, парни! — Босс, а как же этот… — Меня его судьба не волнует. Сматываемся, быстро! — А это еще что такое… — Почему так темно и холодно… — Босс, мне страшно… — Заткнись! Раздавшиеся над головой хрипы и хлюпающие звуки тонут в звоне, который набатом грохочет в голове, разрывая барабанные перепонки. Ши Цинсюань пытается сфокусировать взгляд на валяющейся рядом с его головой апельсиновой кожуре, но даже этого не выходит — яркая шкурка двоится, троится и тонет в накатывающей темноте. Он хрипит, с трудом делает прерывистый вдох — этого ужасно мало для организма на грани кислородного голодания. Сквозь сливающуюся в одно какофонию звуков Ши Цинсюань улавливает тихие шаги, и практически в беспамятстве замечает черную тень, что садится возле его почти бездыханного тела. Догадаться, кто именно пришел к нему в самый последний миг жизни не трудно. Ши Цинсюань выдавливает из себя улыбку; стремительно бледнеющие окровавленные губы трескаются, растягиваясь в стороны. — Ты… пришел… за… мной… — хрипит Ши Цинсюань и из последних сил протягивает скрюченные пальцы, пытаясь ухватиться за широкий черный рукав. — Если бы только… у меня была возможность… все исправить… Хэ-сюн… прости. Его тихое «прости» вырывается вместе с последним выдохом, зрачки замирают, замирает и улыбка на потрескавшихся обветренных губах. Неподвижная черная тень едва слышно вздыхает, оживает, наклоняется ниже и касается губами остывающего лба. Тонкие пальцы с черными длинными когтями осторожно сжимают хлипкое запястье, отмеряя последние удары останавливающегося сердца. — Я здесь, — зачем-то говорит Хэ Сюань и наклоняется, прижавшись своим лбом ко лбу Ши Цинсюаня. — У нас будет такая возможность.

***

— Ты знаешь какой-нибудь артефакт, который может для конкретного человека перемотать время в конкретную точку? Хуа Чэн, до этого задумчиво сверливший взглядом серебряный бокал в своей руке, удивленно вскидывает бровь и смотрит прямо на Хэ Сюаня — тот выглядит не менее задумчивым. Настолько, что даже к еде совсем не притрагивается, что совсем на него не похоже. — Ты уже спрашивал несколько сотен лет назад. Артефакт-то есть, достать трудно. Тебе зачем? Отставив бокал на стол, Хуа Чэн наклоняется, оперевшись локтями о столешницу и складывает руки в замок. Зоркий черный глаз внимательно смотрит на, очевидно, уже сто раз пожалевшего о своем вопросе Черновода. — Друг спрашивает, — огрызается Хэ Сюань и вздыхает, опустив голову. — Как будто ты не знаешь, зачем. — Кто тебя разберет, — хмыкает Хуа Чэн. — Я, в общем, не раз уже думал, что хотел бы сделать все… по-другому. Тогда. В прошлом, — запинаясь на каждом слове, поясняет Хэ Сюань, не поднимая взгляда. — А не проще ли вообще отмотать всю эту историю в самое начало? — задумчиво покрутив в пальцах игральный кубик, спрашивает Хуа Чэн и вздыхает, опустив руки на стол. — Чтобы не приходилось ничего исправлять. — Нет. Не проще. К тому же, ты сам говорил, что тот артефакт… Говоря иначе, так далеко назад не вернешься, да и я не уверен, что теперь этого хочу. Прозвучавший ответ удивляет Хуа Чэна не меньше, чем поставленный до этого вопрос. Косо поглядывая на Хэ Сюаня, он усмехается, про себя гадая, в какой момент тот начал меняться, и почему сейчас в нем так много знакомого: от полного плохо скрываемой надежды взгляда до того, насколько целеустремленным он выглядит сейчас. Хуа Чэн молчит еще несколько минут, раздумывая над своим решением, после чего кивает. — Я помогу тебе. — Правда? Я буду должен тебе до конца своей вечности, судя по всему. — Нет, Хэ Сюань. — Хуа Чэн усмехается, мотнув головой. — На этот раз я помогу тебе бесплатно. — Что? — Хэ Сюань удивленно вскидывается и смотрит на друга широко раскрытыми глазами. Тот лишь уверенно кивает, после чего дотягивается до бокала с вином и делает из него глоток. — В мире есть много вещей, за которые можно и нужно брать плату, и, если бы я оказался на твоем месте, то, несомненно, был бы готов заплатить за подобную возможность всем, что у меня есть, но… — Хуа Чэн встряхивает бокал, наблюдая за тем, как по серебряным стенкам лениво стекают алые капли. — Если бы у меня была возможность помочь кому-то, кто оказался в такой же ситуации, я бы помог без выгоды для себя. Слишком много боли я пережил сам, чтобы за чужой счет поднимать свою ценность. Правда, нюанс будет все равно. — Какой? Развеять свой прах придется? Еще раз гору Тунлу пройти? Что угодно, если честно, я уже ко всему готов. — … тебе придется его убить. К такому Хэ Сюань точно не был готов. Еще бы, почти год с небольшим хранимая и лелеемая человеческая жизнь должна будет прерваться, да и не просто так по несчастной случайности, а его собственной рукой. — Это плата за артефакт? — Это плата за то, чтобы артефакт сработал так, как нужно. Чтобы кто-то вернулся в прошлое, нужно сделать так, чтобы этот кто-то исчез из настоящего. — Но почему убить должен именно я? — А ты хочешь подождать того момента, когда он случайно споткнется и упадет под копыта лошади? Или, может, сам догадается прыгнуть с крепостной стены? Хэ Сюань болезненно усмехается, но все равно согласно кивает. Отказываться от предоставленного шанса он не собирается. Только вот… — Что будет со мной, когда он вернется в прошлое? — спрашивает Хэ Сюань, хотя на самом деле это едва ли его волнует. — Кто знает, — Хуа Чэн пожимает плечами и допивает вино залпом. — В сложившихся обстоятельствах и при твоей решимости, этот вопрос — меньшее, что должно тебя волновать.

***

Ши Цинсюань никогда бы не подумал, что, умерев, будет чувствовать себя настолько живым — под спиной что-то мягкое и теплое, сверху его накрывает что-то тяжелое и тоже теплое, вокруг — тишина. Лишь откуда-то издалека слышится шелест листьев и пение птиц, словно из окна его спальни в Небесной столице. Но, право, какая Небесная столица, он ведь уже давно не небожитель! А сейчас и вовсе… Умер. Он точно в этом уверен! Совсем умер. Насмерть. Но забвение и долгожданная тьма не желают за ним приходить, вместо этого по глазам бьет яркий свет, а проснувшееся до конца сознание улавливает посторонние звуки — шорох тяжелой ткани, собственное дыхание, шепот легкого ветерка под потолком. Но главное — ощущение знакомой силы во всем теле, словно его, иссушенного до предела, заново наполнили живительной влагой. «Не может быть. Этого просто не может быть, это невозможно!» — проносится в голове первая осознанная мысль, после которой он решается открыть, наконец, глаза. А когда открывает, то удивляется настолько, что фигурально роняет челюсть, и не может прийти в себя ещё какое-то время. Резко усевшись, Ши Цинсюань лихорадочно оглядывается по сторонам. Сердце щемит от болезненного осознания: это в самом деле его дворец на Небесах, его спальня, кровать, подушка, да даже одеяло вот это, с золотистой вышивкой, тоже его. Может быть, ему все это снится, но проверить достаточно легко — Ши Цинсюань замахивается и бьет себя по щеке с такой силой, что перед глазами на мгновение вспыхивают звезды, а правая щека отзывается жгучей болью. — Не снится, — хрипло шепчет Ши Цинсюань. Резко вспомнив, чем закончилась прошлая ночь, он стаскивает через голову рубашку и осматривает себя на наличие кровоподтеков и синяков, но, к глубокому удивлению, взгляд натыкается на идеально ровную белоснежную кожу, кое-где покрытую редкой россыпью веснушек. — Этого быть не может, вообще никак никаким образом, если только… Если только я не вознесся второй раз. Да, точно, именно поэтому я жив, а шрамов нет. Потому что на теле небожителя все заживает быстрее и… — Ши Цинсюань резко замолкает, потерев глаза ладонями, потому что глаза становятся мокрыми, и всё вокруг расплывается. А смотреть хочется. Хочется смотреть, впитывать все звуки и запахи, запоминать каждый оттенок света на высоких, покрытых сверкающей мозаикой, стенах; хочется вдыхать и чувствовать чистый воздух, улавливая в нем едва различимые ароматы благовоний. Благовоний, запах которых очень любил его старший брат. Не контролируя себя, Ши Цинсюань резко подскакивает с кровати, на ходу накидывая на плечи белоснежную рубаху, и несется прочь из спальни. Ноги помнят все повороты и ступеньки, сами несут его в нужном направлении. Он замирает перед высокой дверью в кабинет брата, делает несколько глубоких вдохов, готовясь к тому, что увидит пустоту, паутину и мрак. Или, что еще хуже, разбросанные вещи, замершие в том виде, в каком их оставил Ши Уду, уходя из этого дворца в последний раз. Дверь с тихим скрипом отворяется, сквозь навернувшиеся на глаза слезы плохо видно детали, но… — Сколько раз я тебе говорил, что в таком виде даже перед слугами появляться неприлично, Цинсюань? Знакомый до боли, до мелкой дрожи по всему телу голос звучит привычно — устало, с легкой ноткой раздражения и заботы одновременно. — Гэ… — только и может выдавить из себя Ши Цинсюань. Он тут же срывается с места и падает перед братом на колени, обнимает его, сидящего в глубоком кресле, за ноги и утыкается в них лицом, мелко подрагивая от слез. Ши Уду охает, делает небрежный жест рукой слугам, которые прибежали на шум — те с пониманием кивают и бесшумно исчезают за дверью, прикрывая ее за собой. Ши Уду откладывает свиток, который изучал до этого, на стоящий рядом небольшой мраморный столик, опускает руки и задумчиво кусает нижнюю губу. Он совершенно не представляет, что случилось с его младшим братом с утра пораньше, откуда и на что такая бурная реакция, а главное, что с ней делать. Цинсюань уже не маленький, на руках его не покачаешь. Тихо вздохнув, Ши Уду ласково вплетает теплые пальцы в непослушные кудри Ши Цинсюаня, мягко гладит по голове, привлекая к себе внимание и вынуждая вскинуть голову. — Что у тебя случилось? — вопреки привычке, мягко спрашивает Ши Уду, свободной рукой утирая скатывающиеся по щекам брата соленые слезы. — Я… И тут Ши Цинсюань понимает, что не знает, как ответить на этот вопрос. Что у него случилось? Он либо спал тогда, либо спит сейчас. Но вот же рука старшего брата, она реальная, ее можно прижать к щеке и почувствовать родное тепло, вот они, те самые глубокие синие глаза, в которых, словно два течения встречаются строгость и забота, а сейчас плещется волнение. Так все же, что случилось? Страшный сон длиною в жизнь? А, может, он и вовсе сходит с ума, и произошедшее тогда не больше, чем его богатое воображение? Может, он лежит с закатившимися глазами в том грязном переулке, не умерший до конца, но настолько обезумевший от боли, что и пошевелиться не в состоянии? А его сознание, чтобы сократить мучительное ожидание смерти, представляет себе эту красивую сказку. Потерявшись в своих мыслях и эмоциях окончательно, Ши Цинсюань только сильнее начинает плакать, от чего и так растерявшийся Ши Уду пугается еще больше, но тут же берет себя в руки. Он подтягивает Ши Цинсюаня за руки вверх, вынуждает как в детстве сесть к себе на колени, обнимает и гладит по спине, а сам при этом пытается гадать— может, Цинсюаня обидел кто с утра пораньше или сон плохой приснился? Хотя после вознесения ему и не снились сны, плохие точно, а на хорошие и реакция бы была другая. — Я здесь, — шепчет Ши Уду, позволяет уткнуться влажным лицом себе в шею и продолжает гладить брата по спине. — А-Сюань, я здесь, я с тобой, все хорошо. Кто тебя обидел? Кто сделал тебе больно? Имя назови, я разберусь. — Нет, брат, никто… никто меня не обижал, — с трудом подбирая слова, хрипло шепчет Ши Цинсюань. — Все хорошо. Кажется, все хорошо, а мне всего лишь приснился кошмар, и я растерялся. Немного. — Что тебе приснилось, А-Сюань? — спрашивает Ши Уду и хмурится, словно уже знает ответ на свой вопрос. Ши Цинсюань молчит, совсем не спешит с ответом. Просто не знает, как о таком сказать. Но все же делает глубокий вдох, прежде чем произнести пугающую фразу. — Мне приснилась твоя смерть, брат. Ши Уду сводит брови к переносице, в глазах цвета моря колышется страх — не за себя, нет. Если придется, он готов расстаться с жизнью, лишь бы с братом все было хорошо. Такие сны Цинсюаню снились до вознесения и, как правило, появлялись не просто так. Неужели?... — Не бойся, а-Сюань. Я точно не собираюсь умирать и всегда буду тебя защищать, — слова даются ему легко, однако внутри себя Ши Уду обнаруживает странное, не поддающееся описанию ощущение, словно какое-то нехорошее предчувствие касается ледяными пальцами сжавшегося сердца. Чтобы отогнать это предчувствие прочь, Ши Уду крепче стискивает брата в своих объятиях и постепенно успокаивается сам, когда чувствует бьющуюся жизнь под своими пальцами.

***

Снова надевать дорогие шелка и золотые украшения странно. Ши Цинсюань долго и очень задумчиво перебирает наряды, вертит в руках заколки и короны, шелковые, расшитые золотой нитью ленты — все кажется слишком броским и вычурным. Наконец, он находит среди всех одежд обычное белое ханьфу с бирюзовыми вставками, из украшений на котором только небольшие серебристые листики, вышитые на рукавах. Волосы Ши Цинсюань закрепляет обычной серебряной заколкой с подвеской в виде веера из зеленого нефрита. Повертевшись немного перед зеркалом, Ши Цинсюань находит взглядом веер, который ждет его на прикроватном столике. Касаться своего духовного оружия после всего произошедшего кажется не менее странным, чем надевать пышные наряды, но веер — это все-таки оружие. Ши Цинсюань затыкает его за пояс, поправляет кудри на плечах и выходит из своих покоев. Яркий уличный свет бьет по глазам с непривычки, мельтешащие туда-сюда служащие в одинаковых одеждах вызывают легкий приступ мигрени. Ши Цинсюань старается как можно незаметнее проскочить сквозь потоки небожителей, но ему не удается — каждый норовит поприветствовать его лично и справиться о самочувствии, некоторые даже проявляют интерес насчёт предстоящего праздника фонарей и предлагают сделать ставки. — Нет-нет, благодарю, ставки я не делаю! — вежливо отмахивается Ши Цинсюань, вызывая тем самым недоумение у представителей средних небес, и быстро исчезает в толпе. — Что это с Повелителем Ветра? – шепчутся за его спиной. — Не заболел ли? — вторят им. — Чтобы он и упустил возможность сделать ставку? Да он же деньгами сорил направо и налево всегда, сейчас-то в чем дело? — басит громкий неприятный голос с другого конца площади. Ши Цинсюань чувствует себя неловко и спешит покинуть людное место — ноги сами ведут его вперед. Туда, где точно безопасно. Дворец Повелителя Земли вырастает перед ним неожиданной махиной из темного агата — минималистичный и строгий, точно такой же, как и его хозяин. И мрачный — как только раньше Ши Цинсюань не замечал? Он неуверенно оглядывается по сторонам. Надо же, как это его занесло именно сюда? Ши Цинсюань ведь теперь прекрасно знает, что под маской лучшего друга на самом деле скрывается демон: жестокий, беспощадный и ненавидящий его всеми фибрами своей демонической души. И этому демону Ши Цинсюань задолжал, по меньшей мере, целую жизнь, а по большому счету — несколько жизней наперед в придачу. Все еще не до конца понимая, что он творит, Ши Цинсюань делает шаг вперед, за ним еще один, и еще. Створчатые двери приближаются с каждым шагом, внутри что-то отчаянно сжимается, а подсознание вопит, что нужно срочно бежать отсюда. Бежать, рассказать обо всем брату, ведь вместе они точно что-нибудь придумают. Ши Цинсюань делает последний шаг и упирается в высокие черные двери. Немного подумав, он совершает еще один глупый поступок — поднимает дрожащую руку и тянет на себя дверное кольцо. На удивление, казавшаяся тяжелой створка двери открывается легко, впуская в темные запыленные залы свежий воздух и яркий солнечный свет. Во дворце Повелителя Земли никогда не было большого количества слуг, а под самый конец, — Ши Цинсюань точно помнит, — вовсе никого не осталось. Ши Цинсюань делает шаг вперед и замирает на пороге, словно на границе света и тьмы. Оборачивается, смотрит на залитую солнцем улицу и думает, что пока ничего страшного не случилось. Все еще можно исправить, предотвратить, изменить, переписав ужасную трагедию. Например, начать можно с того, чтобы уйти из этого дворца раз и навсегда. Но почему-то Ши Цинсюань разворачивается обратно и упрямо идет вперед по коридору, а дверь за его спиной закрывается с тихим скрипом. В темных коридорах можно заблудиться, если не знать точного расположения комнат. Ши Цинсюань бывал здесь много раз, поэтому ноги сами несут его в нужном направлении. На ходу он изучает фрески на стенах и убранство дворца, в очередной раз поражаясь своей слепоте и недальновидности. И почему Ши Цинсюань раньше не замечал всех этих странностей: мозаику в виде гигантской рыбы, что не вписывалась никаким образом в интерьер, массивные вазы из черного нефрита с рельефом, очень напоминавшем морские волны, вот эту статуэтку из чистого золота, вырезанную в форме морского дракончика? С каждым шагом нервозность только нарастает, Ши Цинсюань уже не уверен в том, что прав в своем решении посетить это место и навестить лучшего друга вот так сразу. Дыхание учащается, по виску скатывается капля пота — дверь в спальню приоткрыта, сквозь узкую щель в темный коридор проникает луч света от расставленных по покоям свечей. Замерев в спасительной темноте, Ши Цинсюань заглядывает в комнату, не спеша заходить внутрь. То, что он там видит, заставляет сердце бешено молотить о ребра, а в подсознание набатом грохочет: бежать, бежать, бежать отсюда. Мин И — нет же, Хэ Сюань, это всегда был Хэ Сюань, — сидит в позе для медитации перед небольшим алтарем. Перед ним дымятся благовония, источая запах ладана и пачули, а на самом алтаре зажжены четыре чаши с маслом. Ши Цинсюань уже видел похожую картину там, в прошлой жизни, только вместо чаш были урны с прахом. Взгляд скользит дальше и будто бы только сейчас отмечает, что Хэ Сюань сидит простоволосый, в нижних одеждах, распахнутых так, что видно покрытую шрамами бледную грудь и выступающие ребра. Жадно вылавливая очертания костей под кожей, Ши Цинсюань вспоминает — Хэ Сюань умер истощенным после заключения в тюрьме. По его, Ши Цинсюаня, вине. Нервно сглотнув, он делает неосторожный шаг назад и спотыкается о свой же подол. Чтобы удержаться на ногах, хватается за стоящий в коридоре стеллаж, в котором хранятся статуэтки и книги — часть из них с грохотом падает на пол. Наверное, в прошлой жизни Ши Цинсюань бы посмеялся, забежал в спальню без приглашения и наплел что-то вроде «все равно эти статуэтки не подходили к твоему интерьеру, Мин-сюн», но не теперь, когда происходит непонятно что. Прошлое ли это, настоящее, странное будущее, другая вселенная, третий мир? Ши Цинсюань задыхаться, подбирает полы длинной одежды, чтобы не споткнуться снова и бежит прочь, обернувшись лишь раз. А когда оборачивается, то ускоряет бег, выжимая из божественного организма все возможное, потому что дверь в спальню резко распахивается, являя взору хозяина дворца.

***

Спрятавшись в тенистом саду своего собственного дворца, Ши Цинсюань прислоняется спиной к колонне, поддерживающей угловатую крышу беседки, и стекает по ней вниз, на деревянную скамью. Выходит, весь этот бред не что иное, как суровая реальность, а он в самом деле каким-то образом вернулся назад. В прошлое. И, если верить разговорам на площади, до трагических событий остаются считанные дни — скоро Праздник Фонарей, а после него все и началось в прошлый раз. Немного отдышавшись, Ши Цинсюань начинает чувствовать, как от волнения снова колотится сердце — ужасно страшно повторять собственные ошибки. Выхода, в общем-то, в любом случае не остается: если не пойти по протоптанной самим же собой тропе, кто знает, что придумает демон Черных Вод на этот раз. А второго такого шанса исправить ситуацию может и не представиться. В конце концов, дело за малым — пойти к брату и предупредить его, следом пойти к Владыке Шень У и предупредить уже его, тем самым признать брата и себя виновными и готовиться к Небесному суду. Тогда все закончится не так плачевно, как в прошлый раз. Если, конечно, не брать в расчет тот факт, что Владыка Шэнь У сам по себе не то чтобы божество. Но эта проблема, откровенно говоря, сейчас и не проблема вовсе. Во всяком случае, с ним точно есть, кому разобраться в будущем. — Получается, что выбора у меня особо и нет, разве, что… — думает вслух Ши Цинсюань, но прерывается, стоит ему уловить еле слышный шелест ветвей за своей спиной. — Какого выбора? О, этот голос он узнает, даже если останется совсем глухим. Ши Цинсюань вздрагивает всем телом, чувствует, как страх подступает ядовитой липкой массой к горлу и застревает там. Обернуться и посмотреть своему другу в глаза кажется задачей невыполнимой. Перед тем, как это сделать, Ши Цинсюань натягивает на лицо механическую улыбку. Мин И смотрит на него голубыми, как ясное небо, глазами — в них всегда было сложно прочитать какие-либо эмоции и тогда, в прошлой жизни. Ши Цинсюань раньше всегда был недоволен этим, но сейчас благодарен за подобную скрытность. Любая посторонняя эмоция может породить парадоксальную реакцию. Смотреть в эти глаза, в глаза демона, а не любимого друга, сейчас страшнее, чем самый выматывающий ночной кошмар. — М-мин-сюн… — немного растерянно, но все же пытаясь звучать непринужденно и беспечно, выдает Ши Цинсюань и улыбается еще шире. Защитная реакция, выработанная минувшими столетиями и закаленная последним годом жизни среди смертных: он будет улыбаться, даже если его вздернут на дыбе. Мин И поднимается по немногочисленным ступенькам, подходит ближе, и Ши Цинсюань невольно отодвигается в сторону. Мин И удивленно вскидывает брови, но садится на освободившееся место, сцепляет руки в замок, опираясь локтями на колени и поворачивает голову в его сторону. Ждет. Он ждет объяснений, не иначе, ведь полчаса назад Ши Цинсюань выкинул совсем не присущую ему ерунду, когда ворвался в его дворец, испугался и убежал прочь. — М-мин-сюн, как твои дела? Как ты себя чувствуешь? Уже оправился от…э-э…от ранений, полученных в Призрачном городе? Память отчаянно подводит. Ши Цинсюань нервно сглатывает, все еще делает попытки выглядеть непринужденным, хотя отчетливо осознает — он уже не похож на себя прежнего. И больше никогда не будет. Выхватив из-за пояса веер, Ши Цинсюань сначала теребит нефритовую подвеску, а потом начинает обмахиваться им — от того, что он нервничает, небольшие потоки силы вырываются из-под контроля и колышут ветви плакучей ивы за его спиной. Мин И замечает, что что-то не так, почти сразу. Он никогда не был глупым, нет. — Что с тобой происходит? Ты ведешь себя очень странно, и… Да ты даже выглядишь странно! Где то несусветное количество украшений, которыми обычно ты гремишь на всю столицу? Его голос спокоен и тих, но от каждого вопроса Ши Цинсюаня бьет током. Он с трудом сдерживается от желания убежать во дворец, закрыть двери и окна, спрятаться под одеяло и трястись там до того момента, пока все это не закончится — нельзя, нет, ни в коем случае нельзя быть слабым. Это прямая дорога в бездну. Ши Цинсюань платит за спокойствие баснословную цену, направляя духовную силу в меридианы так, чтобы она отчасти помогла уравновесить сознание и отключить лишние эмоции. Но эффект того стоит. — Все в порядке, Мин-сюн! Видишь, я в полном, абсолютном порядке! С утра немного нездоровилось, знаешь, сон приснился дурной, потому и сил на выбор украшений и наряда не было. Я надел то, что попалось первым под руку! Мин-сюн, ты сам какой-то задумчивый, посмотри, морщинка на лбу залегла, ха-ха! Он смеется почти так же, как смеялся тогда, касается кончиками пальцев лба Мин И и разглаживает на бледной коже образовавшуюся складку. За отступившим страхом проступают другие, более понятные эмоции — узнавание, легкая тяжесть от ноющей в груди ностальгии, а еще осознание, что, вообще-то, он скучал. Скучал по голубым глазам, что смотрят без холодной ненависти — такими он запомнил их в последний раз, там, в замке Черных Вод. Скучал по тому, как Мин И умеет его слушать, скучал по чувству легкости и непринужденности — и пусть сейчас ради этого чувства пришлось пожертвовать большей частью духовной силы, это не страшно. Видеть его здесь, рядом с собой снова кажется одновременно и лучшим исходом из всех, и невероятной болезненной мукой. Мин И еще какое-то время с подозрением на него смотрит, но, спустя десять минут безостановочной болтовни, кажется, ослабляет бдительность — в самом деле, все в порядке, если Ши Цинсюань треплется без остановки. — Ты приходил сегодня, — перебивает Мин И, а сердце у Ши Цинсюаня снова ухает в желудок от возобновившейся тревоги. — Мне ведь не показалось? — Ха-ха, Мин-сюн! Если бы я приходил, ты бы точно не остался без внимания! — Ши Цинсюань осознает, что звучит это оправдание глупо, в него даже он сам не верит, но все равно продолжает давить на свое: — Может, тебе показалось? — Кто-то снес стеллаж в коридоре, прямо перед моими покоями. — Возможно, это был сквозняк? — И громко хлопнул дверью, когда уходил. — Точно сквозняк. — И повалил на пол статуэтку в виде морского дракона? — Ветер виноват. — Ветер? — зачем-то уточняет Мин И, вскидывает бровь, после чего выдает такое, что приводит Ши Цинсюаня в настоящий ужас. Мин И улыбается. Хэ Сюань улыбается, прекрасно понимая при этом, что ему отчаянно врут. Ши Цинсюань едва сдерживается, чтобы не заорать от страха, но какими-то совершенно нечеловеческими услиями ему удается сохранить на лице беззаботную улыбку. Мин И поднимается со скамьи, оправляет черные одежды и поворачивается, чтобы уйти, но замирает. — Ты не умеешь врать, Ши Цинсюань, — наконец бросает через плечо его лучший друг и быстро сбегает вниз по ступеням, оставляя Ши Цинсюаня один на один с его непонятными до конца чувствами, страхом и вновь подступившей к горлу истерикой.

***

Полночи он ворочается, не в силах уснуть: все кажется, что если закроет глаза, то откроет их в другом месте. Список этих мест варьируется от привычного к самому плохому — от разрушенного храма в столице, где он жил в окружении ватаги нищих, до дворца в Черных Водах, где он, как ему казалось, умер в самый первый раз. Почему-то совсем не пугает перспектива проснуться в луже собственной крови в том переулке, где все это и началось — нет страха смерти у того, кто уже умирал когда-то. В конце концов, не выдержав, Ши Цинсюань садится в кровати, откидывает с лица вьющиеся настырные кудри и долго смотрит сквозь открытое окно на покосившуюся от возраста иву. Дерево шелестит ветвями, в лунном свете отбрасывает пугающие тени на противоположную стену. Тени напоминают тех несчастных сумасшедших, которых он повстречал во дворце Черных Вод — такие же скрюченные и внушающие ужас, они тянут свои руки-ветви к его кровати, хватаются кривыми негнущимся пальцами за резные ножки, норовят сдернуть одеяло вниз, утащить в свое логово и изорвать в клочья, извалять в грязи и нечистотах. Как и самого Ши Цинсюаня. Он жмется в самый угол к стене, натягивает одеяло на плечи и наблюдает за танцем теней на полу, стенах, подоконнике, прикроватном столике — тени тянут ручищи, подбираются ближе, играясь с его выдержкой. Ши Цинсюаню кажется, что он сходит с ума — быть такого не может, чтобы здесь, в Небесной столице, водилось нечто подобное. Он резко подается в сторону, зажигает оставленную на столе свечу в дорогом подсвечнике, но от этого неосторожного действия становится только хуже — тени злятся, шипят и множатся, становятся более темными, мрачно высятся до самого потолка. Огонек свечи слабо колыхается от порыва сквозняка — тени безумно пляшут ему в такт. — Мин-сюн, — хрипло зовет Ши Цинсюань, ежась и вжимаясь спиной в стену. Страх настолько парализует его сознание, что единственным спасением кажется человек, которого он и не знал никогда. Живым, во всяком случае, точно не знал. Ши Цинсюань слышит собственный всхлип — нет, так нельзя, еще раз он точно не выдержит, он умрет сразу, если случится то, что случилось в прошлой жизни. В прошлой жизни? В его единственной жизни. Просто сейчас она почему-то решила вернуться назад. Это называют вторым шансом и говорят, что он есть благо, но только вот не уточняют, что на исправление ошибок нужно набраться сил. А времени, как это обычно и бывает, отчаянно не хватает. Как не хватает и понимания, без которого в прошлый раз все кувырком с горы покатилось. Демон Черных Вод, несомненно, страшный, ужасный, злобный и все в этом духе, но, если задуматься, у него на то были и до сих пор есть свои причины. Теперь, когда Ши Цинсюань знает всю ситуацию от начала и до самого конца, ему проще принять решение. Хэ Сюань не виноват в своей ненависти. Таким его сделали они с братом, но он сам никогда не был злым. Невольно вспоминается рассказ старого трактирщика из поселка Богу́ — даже тогда, когда Хэ Сюань окончательно сошел с ума и устроил резню, он защищал не только свои интересы, но и прочих людей, что подверглись тирании со стороны нечестных купцов. Ши Цинсюань всматривается в огонек свечи, и ему кажется, что танцующие вокруг тени потихоньку замыкают свой круг. Времени для глобальных перемен по-прежнему не хватает, но несколько часов до рассвета вполне есть. Ши Цинсюань вспоминает — даже тогда, когда Хэ Сюань был близок к воплощению своего плана, он пытался отгородить его от опасности. Предупреждал не один раз, предлагал вернуться, даже помог укрыться в землях Повелительницы Дождя, а еще, — о, ужас! — едва ли не силой отговаривал его идти за братом. Защищал от самого себя, пытался укрыть от своей ненависти, но при этом не мог отойти ни на шаг — так привязал к себе, что привязался сам? Понимание накрывает Ши Цинсюаня черной волной, придавливает с такой силой, что затруднительно сделать вдох. Тени пляшут, смеются и зажимают его в круг. Он нащупывает под подушкой свое божественное оружие. В бирюзовых глазах вспыхивает и разгорается огонек непоколебимой решимости.

***

На пир в честь Праздника Середины осени Ши Цинсюань наряд подбирает более тщательно и долго. Кажется, Хэ Сюаню нравится черный с золотом или темно-синий с серебром — таких темных оттенков в гардеробе Ши Цинсюаня, конечно же, никогда не водилось, но решение можно найти всегда. Задумчиво перебирая наряды, он вдруг раздвигает платья в стороны и видит в самом дальнем углу комода словно спрятанное от посторонних глаз ханьфу нежно-голубого оттенка с вышитыми по подолу серебряными карпами. — То, что нужно, — довольно улыбается Ши Цинсюань и вытаскивает платье из ящика. При дневном свете кажется, что ткань ханьфу и вовсе прозрачная — многослойное и воздушное, оно будет разлетаться в стороны при каждом его шаге. Бережно отложив дорогой наряд на постель, Ши Цинсюань принимается за украшения – собирает часть волос в высокую прическу, подкрепляет ее изящной серебряной заколкой с шелковыми лентами, украшает прическу несколькими шпильками, переплетающимися между собой цепочками. То, что он задумал прошлой ночью, повлечет за собой непредсказуемый исход, а значит сегодняшние день и ночь могут полноправно считаться последними в его жизни. Если Хэ Сюань убьет его, то, по меньшей мере, Ши Цинсюань умрет без сожалений и в красивом платье. Город к празднику преобразился — служители средних небес украсили улицы и центральную площадь. Повсюду светятся яркие круглые фонарики, выставляя напоказ расписанные пожеланиями счастья и удачи бумажные бока. Ши Цинсюань медленно бредет среди всего этого сверкающего великолепия к месту встречи — еще с утра он договорился с Мин И о том, что они встретятся в саду возле дворца Шэнь У и отправятся на пир вместе. Несмотря на то, что в сердце Ши Цинсюаня не осталось места сомнениям, он все равно немного боится, а потому и идет медленнее обычного, стараясь при этом запомнить этот день в мельчайших деталях. Даже дневной выговор от брата он запомнит: Ши Уду очень не понравился тот факт, что Ши Цинсюань предпочел себе в компанию мрачного Повелителя Земли, а не собственного брата. Но долго спорить днем у них все равно не получилось — Ши Цинсюань лишь молча улыбался, и, опустив взгляд, кивал на все высказанные в свой адрес недовольства. В конце концов пыл Ши Уду поутих, он сказал, что в последнее время Ши Цинсюань ведет себя крайне странно, вздохнул и ушел. Кажется, Ши Уду даже не обиделся в ответ, во всяком случае, Ши Цинсюаню очень хочется на это надеяться — в прошлый раз все закончилось на более агрессивных и злобных нотах. В саду возле дворца тихо и спокойно, поют соловьи и журчит искусственный ручей. Мин И ждет его на мостике через этот самый ручей — стоит, оперевшись локтями на перила и задумчиво смотрит в воду. Ши Цинсюань улыбается, но подходить не спешит — этот момент ему тоже хочется запомнить. Сейчас Мин И выглядит расслабленно и спокойно, можно сказать, буднично — словно каждую ночь на этом самом месте томится в ожидании возлюбленной, что придет к нему на встречу. Поймав себя на столь романтичном сравнении, Ши Цинсюань все же выходит из-за густых зарослей бересклета. Мин И увлечен медленным течением воды настолько, что, кажется, вовсе не замечает происходящего вокруг. «Ты всегда был таким. Ты вовсе не мрачный, тебе просто некомфортно среди небожителей, хоть твое место и было среди них», — с сочувствием думает Ши Цинсюань, подходит ближе и осторожно прислоняется плечом к плечу друга. — Я здесь. Что там интересного, Мин-сюн? — с улыбкой и непривычно тихо спрашивает Ши Цинсюань. Мин И даже не вздрагивает, медленно поворачивает голову в его сторону и смотрит с привычным безразличием. — Карпы, — Мин И кивает на прозрачную воду. — Смотри. Ши Цинсюань опускает голову и, в самом деле, видит, как в ярком свете луны, проникающем сквозь густые заросли, мелькают золотисто-черные бока маленьких карпов. Они едва заметны в ночной темноте, но, если приглядеться, то можно увидеть переливающиеся золотом черные чешуйки и прозрачные плавники, мелькающие на поверхности. Ши Цинсюань смотрит, а сам думает — эти карпы очень похожи на демона Черных Вод. Скрытные, едва заметные, нелюдимые, но если рассмотреть внимательно и неторопливо, можно увидеть спрятанную красоту. — Тебе идет. Красивое ханьфу, — звучит тихий голос над самым ухом. Ши Цинсюань не веря в то, что только что услышал, вскидывает голову и видит перед собой ясные голубые глаза, в которых на этот раз можно прочитать эмоции. Мин И смотрит с грустью и сожалением, словно заранее хочет извиниться за нечто, что не может озвучить вслух. Ши Цинсюань и не просит — он прекрасно понимает, в чем дело, он знает все. И, по правде говоря, это он должен просить прощения. — Спасибо, Мин-сюн! Я знал, что ты оценишь! — Ши Цинсюань смеется и говорит то, что от него, наверное, хотят услышать. Он отходит на шаг назад и крутится вокруг себя — воздушные ткани многослойного платья радостно взлетают от его движений. А когда останавливается и спотыкается, чувствуя легкое головокружение, его тут же ловят и ставят на ноги, поддерживая на всякий случай. От этой заботы сердце Ши Цинсюаня обливается кровью. И как он раньше не замечал, что Мин И — да нет же, Хэ Сюань! — всегда был рядом, ловил его, если он падал, закрывал собой, если ему что-то угрожало. И можно сколько угодно списывать все эти порывы на притворство, но теперь Ши Цинсюаня обмануть было крайне тяжело — не после того, что ему довелось пережить в том прошлом, что сейчас является маловероятным будущим.

***

На пиру Ши Цинсюань специально садится рядом с Мин И, задумчиво смотрит на пустое место рядом с собой с другой стороны и вспоминает — наследный принц Сяньлэ. Поискав глазами Се Ляня, Ши Цинсюань приветственно машет ему рукой и, натянув привычную улыбку, зазывает сесть рядом с ним. Се Лянь все тот же: мнимый, стеснительный, пытается спрятаться от посторонних глаз. Ши Цинсюань украдкой смотрит на него с искренней улыбкой и уважением, потому что знает — рядом с ним настоящий герой, добрый друг и настоящий воин. Наследному принцу Ши Цинсюань благодарен за многое, но выразить словами сейчас все равно ничего не может, его просто не поймут. Ведь события из того прошлого, что сейчас является будущим, еще не случились. Ши Цинсюаню остается только вздохнуть и про себя порадоваться, что эта часть истории остается неизменной. Вопреки прошлому, на этот раз Ши Цинсюань уделяет больше внимания сидевшему рядом Мин И. Заметив его неуемный аппетит, он тут же вспоминает измученного голодом бедного студента — его сердце разрывается на части от тоски и несправедливости, произошедшей со студентом Хэ. Ши Цинсюань пропускает традиционную игру небожителей с чашей вина и сценками из мира смертных, но подкладывает в тарелку к Мин И самые лакомые и большие кусочки со стола. Сценки, по большому счету, тоже остаются неизменными: вот смеются над любвеобилием генерала Мингуана, а вот чаша оказывается в руках у Ши Уду, и на сцене появляется презабавная — теперь Цинсюаню кажется именно так, — легенда о том, что Повелитель Вод и Повелительница Ветра — супруги. В какой момент чаша вина оказывается в его собственных руках, Ши Цинсюань отследить не успевает, но потом вспоминает: в прошлые раз на его месте сидел наследный принц и, на самом деле, это его чаша с вином. Ши Цинсюань краем уха ловит шепотки со стороны, перехватывает встревоженный взгляд брата и кивает ему. Ши Уду вздыхает, кивает в ответ и чуть улыбается — сто тысяч заслуг не такая уж и большая цена за душевное спокойствие младшего брата. Когда в небо взлетают три тысячи фонарей, освещая ярким светом всю небесную столицу, Ши Цинсюань понимает. Пора. — Мин-сюн, — наклонившись к уху друга, заговорщически шепчет Ши Цинсюань. — Я так устал от этого шума, давай уйдем? Реакция Мин И не заставляет себя долго ждать — он удивлен, немного смущен и, кажется, растерян, но все же послушно кивает, соглашаясь. Воспользовавшись общей суматохой из-за невероятного количества фонариков в небе, Мин И сам подталкивает Ши Цинсюаня к выходу из набитого небожителями зала и, не оборачиваясь, ведет за собой. Ткань ханьфу шелестит от быстрых шагов, Ши Цинсюань уже не смотрит по сторонам — его взгляд сосредоточен на прямой и напряженной спине друга. Когда перед ними вырастает мрачный дворец Повелителя Земли, Ши Цинсюань на мгновение прикрывает глаза и делает глубокий вдох.

***

Коридор, освещенный тусклым светом свечей, кажется длиннее, чем в первый раз — Мин И ведет его вперед, все так же молча и не оборачиваясь, словно уже знает, что будет дальше. Ши Цинсюань ему и за это благодарен: всю дорогу он собирает внутренние силы для разговора, который может оказаться последним. Но вот дверь личных покоев друга распахивается, приглашая войти, и Ши Цинсюань заходит внутрь. Он бросает косой взгляд в ту сторону, где в прошлый раз видел алтарь. Однако сейчас там стоит лишь стол, прикрытый темным полотном. Ши Цинсюань невольно обхватывает пальцами запястье и улыбается — ему хочется кричать от волнения, но защитная реакция дает о себе знать. На то, чтобы собраться с мыслями, ему требуется несколько секунд. Он вскидывает голову, цепочки колышутся и звенят в такт его движению. Ши Цинюсань смотрит в спину остановившегося и почему-то все еще не повернувшегося к нему Мин И. Спустя некоторое время он, наконец, решается. — Хэ-сюн, — тихо зовет Ши Цинсюань дрожащим голосом, с трудом поднимает не менее дрожащую руку и тянется, чтобы коснуться его плеча. — Хэ-сюн, я все знаю. Совсем все. От начала и до конца. Пожалуйста, если можешь… Прости. И Хэ Сюань оживает. Резко обернувшись, он перехватывает протянутую к нему руку, притягивает ахнувшего Ши Цинсюаня к себе, обнимает крепко и глухо стонет в его шею. Ши Цинсюаню долго гадать не приходится, ответ находит его сам: по реакции, по тому, как сжимаются холодные пальцы на его спине, по прерывистому дыханию, которое, вообще-то, не присуще демонам. Думать об этом сейчас не хочется совсем, и Ши Цинсюань, наконец, дает волю эмоциям: поднимает руки, стискивает Хэ Сюаня в объятиях и больше не может сдержать выступающие на глазах слезы. — Я до конца не был уверен, сработает ли тот артефакт, — хрипло шепчет Хэ Сюань, немного отстранившись, чтобы было удобнее говорить. — Хуа Чэн, пес одноглазый, точных инструкций не выдал, сказал только, что тебя отправить обратно получится точно, а как это отразится на мне — не уточнил. Да и не знал он, на самом деле. — Так это снова был ты, — всхлипнув, сипит Ши Цинсюань, ощущая, как сердце болезненно сжимается от одной только мысли, что Хэ Сюань снова смог его защитить, уберечь. Более того, он осуществил его самое заветное желание, совершенно того не зная. — Боги, если бы ты знал, как часто я мечтал о том, чтобы у меня была возможность все исправить… Ноги его больше не держат — Ши Цинсюань медленно оседает на пол, но полностью сесть так и не успевает, потому что, Хэ Сюань с легкостью подхватывает его и усаживает на мягкие подушки, разбросанные по полу в качестве элемента декора. Ши Цинсюаня разрывает изнутри от накатывающей волны слез, которую он не может и не хочет контролировать — упирается лицом в плечо севшего рядом с ним Хэ Сюаня и дает волю эмоциям. Сам Хэ Сюань улыбается едва заметно, прикрывает покрасневшие отчего-то глаза и обнимает трепетно всхлипывающего на его плече Ши Цинсюаня. — Все получилось, — шепчет Хэ Сюань и гладит его по кудрявым волосам. — Посмотри, все получилось. Я здесь. Ши Цинсюань и сам не знает, что ему сейчас нужно чувствовать — злость, ненависть, страх, благодарность, отчаяние? Из глаз льются слезы, он не может их остановить, догадки бегают друг за другом в голове, как шальные псы за собственным хвостом. — Ты сделал это…чтобы снова… — всхлипнув, Ши Цинсюань поднимает потяжелевшую голову и смотрит Хэ Сюаню в глаза. — Чтобы снова… отомстить? — Нет, — без тени иронии отвечает Хэ Сюань, немного медлит, решаясь на что-то, а потом поднимает руку, утирая слезы с покрасневшего лица Ши Цинсюаня тыльной стороной ладони. — Я и сам не раз хотел вернуться. Твой брат… жив. И с тобой все хорошо. Я сделаю… по-другому. — Но твоих близких это не вернет, Хэ-сюн, — хрипит Ши Цинсюань, перехватывает руку Хэ Сюаня и мягко её отстраняет. — И тебя тоже. Почему ты не использовал тот артефакт, чтобы самого себя отправить в прошлое? Было бы более разумно и справедливо. — Настолько назад в прошлое не вернуться никому, — горько усмехнувшись, Хэ Сюань отводит взгляд в сторону. — Я же хотел помочь тебе. Да, поначалу я чувствовал удовлетворение от того, что исполнил обещание, данное покойным родственникам, но потом… Смотреть на то, как страдаешь ты, живой, и, на самом деле, совсем не незнакомый… В какой-то момент стало невыносимо. И я понял, что готов все исправить, пусть даже ради этого твой брат будет снова жить. Ши Цинсюань чувствует, как по щекам снова начинают скатываться слезы — крупные капли падают, разбиваясь о нежно-голубую воздушную ткань. За прошедшее время он столько раз успел переосмыслить их общую историю, в которой было место и для любви, и для отчаяния, для боли и страха, снова для любви, для тихого раскаяния и удушающих слез по ночам. Но никогда в ней не было места ненависти. Ши Цинсюаню казалось сначала, что он просто не умеет ненавидеть, не может злиться и желать кому-то зла, но потом, пожив в мире смертных, он понял, что не умеет злиться только на Хэ Сюаня. Должен был, наверное, но никак не получалось. Разве что… — Я хочу тебя ударить, — тихо шепчет Ши Цинсюань и сам утирает слезы ладонями. — Имеешь полное право, — хмыкает Хэ Сюань и поворачивается к нему так, чтобы в самом деле можно было нанести удар. Ши Цинсюань едва сдерживается, чтобы не вскрикнуть от резкого укола в сердце — сам демон Черных Вод подставляется ему. Ши Цинсюань в самом деле заносит дрожащую руку, будто собирается бить. Хэ Сюань прикрывает глаза и здесь происходит невозможное — на его губах расцветает легкая улыбка. Занесенная для удара рука падает обратно, Ши Цинсюань больше себя не сдерживает — наваливается на Хэ Сюаня, обнимает за шею и целует, словно хочет забрать эту улыбку себе. И в тот же момент все встает на свои места — прошлое остается в прошлом, будущее прячется за горизонтом, а настоящее кажется не таким уж и неправильным. Хэ Сюань стискивает тонкие пальцы на нежной ткани платья, обнимает Ши Цинсюаня бережно и осторожно, словно он все еще смертный калека. — Ты не умеешь врать, Ши Цинсюань, — улыбается демон и тянется вперед, касается губами соленой от слез щеки, обнимает дрожащее от перенапряжения тело. Ши Цинсюань в его руках потихоньку расслабляется, успокаивается и, наконец, выдыхает — выдох получается долгим и прерывистым. Если бы была возможность вернуться на несколько лет назад и изменить ход некоторых событий, повлиявших на ваше будущее, что именно вы бы хотели изменить? Они оба до сих пор не знают ответа на этот вопрос.

***

Холодная вода лижет босые ноги, остужая их после жаркого дня. Ши Цинсюань стоит в воде по щиколотку и улыбается, наблюдая, как плещутся на мелководье мальки костяных рыбок — гоняются друг за другом, стучат костяными хвостиками и расплываются в стороны. Особо любопытные подплывают ближе, врезаются высокими твердыми лбами в светлую кожу и кружат вокруг. Рыбки перестали его бояться одними из первых, после них его признали драконы, а в самую последнюю очередь — сами Черные Воды. Ши Цинсюань до сих пор не представляет, чем так запугал Хэ Сюань своих подданных, что они боялись лишний раз попадаться на глаза поселившемуся в поместье Черных Вод небожителю, а сам Хэ Сюань только отмахивался каждый раз от этого вопроса. Ши Цинсюань и не наседал — у каждого есть свои тайны. Спустя две жизни он, наконец, начал ценить личное пространство другого существа. — Ты повзрослел, — однажды говорит ему Ши Уду, когда Ши Цинсюань приходит навещать его. Небесный суд, конечно же, сослал Повелителя Воды в мир смертных за деяния прошлого, признав за ним вину в смерти пятерых человек. Ши Уду даже не пытался сопротивляться — еще бы, воле Владыки трудно что-либо противопоставить. Ши Цинсюань боялся, что брат будет злиться на него, ведь в прошлый раз все закончилось именно так, но Ши Уду, вопреки его ожиданиям, молча принял свою участь. Конечно, какое-то время они не разговаривали — Ши Уду тяжело перенес предательство брата, ведь именно со слов Ши Цинсюаня всплыла на поверхность вся та грязь, но, с другой стороны, он понимал — при хотя бы одном существующем свидетеле тайна уже перестает быть тайной. Время шло, жизнь менялась, и в конце концов Ши Уду нашел себе место в книжной лавке, где помогал переписывать старые фолианты и восстанавливать рукописи. С Ши Цинсюанем он начал говорить не так давно. Смертная жизнь оказалась куда короче, чем Ши Уду привык, поэтому тратить отведенное ему время на бесконечные обиды ему не хотелось. «Ты повзрослел», — снова звучит голос брата в голове. Ши Цинсюаню тоже так кажется, но он улыбается и пожимает плечами в ответ. Прожитые годы раньше никак на нем не сказывались, но сейчас, после того, через что ему довелось пройти, он стал в разы спокойнее. Да, безрассудство, сентиментальность, любопытство и детский восторг по-прежнему остаются при нем, но вот наивность исчезла напрочь. — Долго в холодной воде не стой. На плечи ложится тяжелая черная накидка, тонкие руки приобнимает под грудью, а к спине прижимается тощее тело. Хэ Сюань отфыркивается от лезущих в лицо кудрявых волос, кладет подбородок на плечо и смотрит куда-то в сторону горизонта. Ши Цинсюань улыбается, накрывает его вечно холодные руки своими теплыми ладонями и, повернув голову, целует в висок. — Ты даже не спросишь, как все прошло? — наигранно обижается Ши Цинсюань и отводит взгляд. Он вновь принимается рассматривать рыбок, которые при появлении хозяина начинают мельтешить еще активнее. — Мне нет дела до твоего старшего брата. Мне вообще не нравится, что ты к нему так часто ходишь, — закатывает глаза Хэ Сюань и, отстранившись, выходит из воды на берег. Ши Цинсюань бросает прощальный взгляд на рыбок и идет следом. На берегу он натягивает белые сапожки и оправляет светло-зеленый подол ханьфу, но накидку Хэ Сюаню обратно не отдает — в Черных Водах всегда холодно, к тому же, с таким проявлением заботы тяжело расстаться. — Хэ-сюн, я хожу к нему раз в неделю! Все остальное время я провожу с тобой, — возмущается Ши Цинсюань, догоняет уже ушедшего вперед Хэ Сюаня и хватает его за локоть. — Человеческая жизнь ужасно коротка. Однажды она прервется. — На его месте я бы радовался. Легко отделался, в сравнении с прошлым разом, — Хэ Сюань все же замедляет шаг, чтобы Ши Цинсюань не споткнулся о полы длинной одежды. — Спасибо тебе. За то, что согласился с таким решением нашей общей проблемы, — Ши Цинсюань останавливается, тянет его руку, вынуждая остановиться тоже. Хэ Сюань смотрит на него какое-то время, после чего вздыхает, склоняя голову набок. — Жестокость — не всегда выход, — медленно произносит он, наблюдая, как легкий ветерок треплет кудрявую прядь у виска Ши Цинсюаня. — Убийца сослан в мир смертных, выживает, как умеет. Своими силами. Мне этого достаточно. Его смерть…все равно не вернет мою семью. — Мы об этом не говорим никогда, но почему ты настоял на том, чтобы сослали только его, а не нас обоих? И почему позволил мне… вот это все? И назад… ты вернул меня назад, чтобы я что-то исправил или?.. Ши Цинсюань думает об этом слишком часто, но каждый раз в его голове не находится четкого ответа на поставленный вопрос, а спросить лично он не все никак не мог решиться. До этого момента. Хэ Сюань долго молчит, в его синих глазах плещется вечернее море — ласковое и теплое, совсем не похоже на Черные Воды. Наконец, он протягивает руку и убирает когтистыми пальцами настырную прядь Ши Цинсюаню за ухо, нежно, почти невесомо обводит контур ушной раковины, стараясь не задеть острыми когтями бледную кожу. — Пойдем. Ши Цинсюань хочет возмутиться — ему совсем не нравится оставаться в неведении. Но все громкие слова разбиваются, не успевают даже в предложения сформироваться, когда он видит теплую улыбку на бледных обескровленных губах.