Картинка

Всё случилось так быстро, что впоследствии Цзинь Гуанъяо только и оставалось, что перебирать фрагменты-осколки своих воспоминаний. Это было так: в один момент — кровь и гнев — всё было под его контролем, а потом — белый нефрит и тихая поступь — он его потерял. Когда по залитой красным мостовой были сделаны первые шаги, мир будто отмер: люди очнулись от ужаса, что забрал их голоса, но как и прежде молчали, а Хуайсан будто перестал был сковывающей тяжестью в руках. Цзинь Гуанъяо разжал руки и выпрямился, словно собирался, то ли распахнуть руки в приветственном жесте, то ли встать в постойку смирно. Казалось, будто сама реальность ломалась под чётким отзвуком сапог. Лань Сичэнь не шёл — он скользил, его руки сжимали сяо, а иероглифы заклинаний витали в воздухе вместе с полами одеяний. От него исходила чистая энергия, что уничтожала негодование, которой была пропитана Юдоль. Его глаза уверенно смотрели перед собой. Он смотрел прямо на Цзинь Гуанъяо, верным ударом в душу, так словно что-то знает, и Гуанъяо ощутил тьму ползущую по его рукам, охватывающую запястья, заставляющую пальцы трястись. Их взгляды сплелись всего на мгновение, а после Сичэнь пролетел мимо него, исчезнув за спиной. Ножны меча звучно стукнулись о землю, когда тот рухнул на колени, и А-Яо не смог отвергнуть искушение обернуться. На этот раз, когда он вновь увидел хладное тело Не Минцзюэ внутри него что-то треснуло: это был неестественный прилив горя, тоски и вины, ударивший по нему так, словно его только что разбудили от долгого сна. Былое вдохновленное счастье, окрыляющее чувство победы и азарта, стёрло так, будто их никогда и не было. Цзинь Гуанъяо сделал один неверный шаг вперёд и провалился. Лань Сичэнь, проверявший пульс Минцзюэ, издал судорожный вздох, отбросил запястье даге и резко встал. Он резко оглядел Хуайсана, потом Гуанъяо и его голос оглушительно прокатился по Нечистой Юдоли. — Он мертв. Сичэнь подхватил, чуть было не рухнувшего обратно к брату, Хуайсана: — Уведи его, — голос скрипнул, как старое сухое дерево. А-Яо не сразу понял, что обращаются к нему. Он будто во тьме смотрел на то как душераздирающая печаль меняет лицо Сичэня. — Пусть целитель его осмотрит. Он сам не знал, откуда в нём хватило сил, чтобы принять из рук Сичэня слабо протестующего Хуайсана, ответить что-то согласное и заставить себя оторвать взгляд от Минцзюэ. Видеть Минцзюэ мёртвым — обрызганным кровью, с лицом перекошенным от гнева, с Басей, что ещё не ощутила потери владельца, напившаяся крови — было страшно, но в первую очередь невероятно. Такая грозная сила, столь благочестивый характер и грубый нрав: всего несколько мгновений назад Минцзюэ был самым сильным из ныне живущих заклинателей, а теперь был мёртв. Это не звучало как что-то правдоподобное. Только вчера Цзинь Гуанъяо ломал голову, что делать с Сюэ Яном, а сегодня Минцзюэ умер. Его мередианы разорвались, его кровь хлестала из ушей, глаз, рта и ноздрей. Он носился по всей площади, убивая стражников, в искреннем намерение избавиться от Гуанъяо, но в конечном итоге пал сам. От рук Гуанъяо. Его шаг сбился. Целитель бежал к ним, посланный кем-то, и А-Яо заставил Хуайсана остановиться. Чёткий приказ Сичэня всё ещё был в его голове. Сичэнь сейчас был рядом с телом Минцзюэ, осматривая повреждения и возможно оплакивая. Усмирял саблю каким-то своим способом, чтобы отправить в некрополь. Играл на сяо песнь успокоения, чтобы тот сумел переродиться. Холод пробежал по внутренностям: ему повезло, что гуцинь Сичэня осталась в просторных и светлых залах, где всё пропитано торжеством и честью. Если вдруг он захочет сыграть Распрос, то сразу всё поймёт. Душа Минцзюэ отзовётся. А-Яо не мог потерять ещё и Сичэня. Ему следовало уничтожить душу, раслить тело, до того как тому предоставится возможность добраться до гуцини. Лекарь хлопотал над Хуайсаном, сквозь дымку доходило бормотание, а смысл фильтровался до простых понятий: Минцзюэ едва ранил Хуайсана, приняв основной удар на себя. Перенёс ярость сабли с Хуайсана на себя и почти тут же умер. Цзинь Гуанъяо натянуто улыбнулся. Попросил целителя присмотреть за Хуайсаном. Его ноги двигались сами по себе: он летел обратно, двигался намеренно долгим путём оттягивая момент, когда снова увидит Сичэня и Минцзюэ. Заглянул в зал. Струны оборвались, дерево безвозвратно раскрошилось на щепки вместе со столом. Когда вышел на площадь — та всё ещё была залита кровью, но та уже засохла. На сером камне всюду были отпечатки ног. Тело Минцзюэ накрыли белой тканью. Сичэнь сидел рядом с ним, прямо на земле и тоже в белом, вот только совсем не боялся испачкать одеяния. На этот раз он совсем не смотрел на Цзинь Гуанъяо, пусть и слышал его приближающиеся шаги. Вместо этого он задумчиво смотрел в серое небо, как если бы вспоминал что-то хорошее. Скорее всего, и впрямь вспоминал. — Хуайсан в порядке, — он встал напротив Сичэня. Потом зачем-то уточнил. — Минцзюэ едва его задел, так что всё не так страшно. Просто ткань слишком светлая и пропиталась кровью. Сичэнь задумчиво помычал, склоняя голову набок. Он был не здесь и не сейчас. Для него не существовало реальности, и реальность не существовала рядом с ним: было только хладнокровное спокойствие и тоска. А-Яо вздохнул, садясь рядом. — Как себя чувствуешь? — расстояние между ними было приличным, но достаточным чтобы быть причастным. Быть частью того пространства, что создавал вокруг себя Сичэнь. Камень отчего был тёплым. Белая ткань на трупе Минцзюэ колыхалась на ветру. — Неплохо, — слово заставило вздрогнуть. В его голос впилось что-то несвойственное ему, но свойственное Не Минцзюэ. Словно к выученной кроткости звука добавилась злость, и злость не к чему-то конкретному, а ко всему миру. — Я слышал, он хотел убить тебя. Это заставило Цзинь Гуанъяо нервничать. Было ли это достаточной причины для Сичэня, чтобы обвинить его в смерти друга детства? Но Сичэнь только блекло улыбнулся, в машинальной попытке поддержать. — Не принимай близко к сердцу. Минцзюэ даже в юности тяжело относился к темам принятия, — со рта Сичэня слетел смешок, он покачал головой, обрывая свои мысли. — Главное, что, в конце концов, он не убил тебя. Он хотел. Минцзюэ хотел уничтожить А-Яо так сильно, что довёл себя до того чем он был сейчас, но Сичэнь никогда не сказал бы этого вслух. Он одинаково уважал и признавал обоих названных братьев, и наверное, потому позволял сидеть рядом. — Спасибо за беспокойство. Я больше испугался, когда он погнался за А-Саном, — его голос был тихим. Воздух скрадывал половину звуков, наполняя каждое слово беспокойством и теплотой. Сичэнь этого не замечал, в то время как Цзинь Гуанъяо в этом тонул. — Он бы не навредил ему, сильнее чем уже сделал, — Сичэнь вздохнул его профиль был бледным на фоне тусклого неба и серым рядом с белым воротом одежд. Тряпка на теле Минцзюэ трепыхалась, словно тот тоже желал что-то вставить. — Он слишком любит А-Сана. Тишина съела их троих. Цзинь Гуанъяо делал вид, что не заметил, как менялись времена под устами Сичэня. Смерть могла бы отступить под напором Сичэня, если бы тот пожелал. Вздохнул Сичэнь. Вздохнул А-Яо. Он встал, отряхнул пыль с одежды. Настаивая, пожал плечо эр-ге. Сделал знак слугам, чтобы они унесли тело Минцзюэ. — Пойдём во внутрь. Сичэнь встал, и мир посыпался на осколки битым стеклом.