Спички вместо свечек

      — Надо же... — голос из радиоприёмника стал настолько привычным, что я едва-ли обратил на него внимание. В какой-то момент он начал ассоциироваться с простым жужжанием оборудования на фоне, — у меня вчера был день рождения.       Смысл слов доходит до меня не сразу, ибо я уже какое-то время просто глупо пялюсь в экран. И только потом в голове что-то щёлкает:       — С прошедшим, — не нахожусь ответом лучшим, чем это, но Коннора это, похоже, вполне себе устраивает.       — Спасибо, — он хмыкает, — думал что-то себе приготовить... шикануть, так сказать. А в итоге совсем из головы вылетело. Ээх... мог бы пироженки слопать.       В голове всплывает картинка, как Коннор пытается приготовить себе пирожные. Отчего-то это кажется совершенно несуразным. Коннор, да ещё и готовка. Ну прямая заявка на кулинарное шоу. Хотя нет, скорее на ситком.       — Как думаешь, Билли согласится в честь дня рождения принести мне пирожные?       — А что, самому готовить уже не хочется? — отвечаю спустя небольшую паузу, пытаясь сосредоточиться на составе отчёта, прежде чем совсем отложить это в сторону. Не многозадачный я, — думаю, нет.       — Жаль. Я бы убил за пирожные.       — Я уже понял, — я складываю руки на груди, устремляя взор в деревянный потолок. Коннор издаёт какой-то звук, похожий на смешок, но у меня в голове он звучит только глухим эхом, — ты празднуешь дни рождения?       — Конечно. А ты нет, что-ли? — Коннор что-то мычит, будто потягивается.       — Нет.       — Ну и унылая же у тебя жизнь, — он смеётся, будто бы видит, как я закатываю глаза, — даже в детстве не праздновал, что-ли?       — В детстве праздновал, — хотя, если честно, воспоминания из детства отзываются лишь легким туманом в голове. С размытыми, неясными картинками и звуками. Горло потихоньку начинает саднить: отвык я столько разговаривать. А Коннору, кажется, этого мало.       — И когда же всё пошло под откос? — он нарочно произносит это так, словно я не просто праздник не праздную, а людей убиваю каждую пасху.       Я пожимаю плечами, будто бы Коннор это увидит. И молчу. Хотя знаю, что не увидит, и телепатически не догадается, но он всё равно терпеливо ждёт, не отключаясь от линии.       — Когда понял, что день рождения – это праздник для других, а не для тебя, — отросшая щетина чешется, заставляя провести по ней ногтями, чтобы избавиться от зуда. Надо побриться, — в детстве все хотя бы притворялись. А потом просто приходили веселиться и бухать за счёт твоего рождения.       — Детская травма? — он произносит это несерьёзно, но я знаю, что он меня понял, — а мне нравятся дни рождения. Ты прикинь, в мире шесть миллиардов людей, столько же праздников, и всё равно у тебя на весь мир находится собственный. Не в честь Иисуса какого-нибудь, а только в честь тебя.       — Самолюбия тебе не занимать, — я поднимаюсь со стула, чтобы сделать себе чаю. Конечно, звучит это всё романтично. Жаль, что на деле не очень.       — Да ладно тебе! — голос из приёмника снова становится фоном, — правда ведь. Хотя ты прав. Даже на свой день рождения приходится накрывать стол самому. Почему это не делает кто-то другой? Я занят, вылезаю из своей матери, так-то.       Я тихо прыскаю со смеху, но Коннор, наверное, с такого расстояния этого не слышит. Ставлю чайник с водой на плиту, возвращаясь к столу, пока он не закипит.       — Я бы, — почему-то Коннор начинает с таким предыханием, что кажется, словно дальше последует что-то жутко откровенное, — пригласил только самых важных для меня людей. Маму там... парочку близких друзей. Воображаемую девушку.       — У тебя нет девушки, — вообще-то это должен был быть вопрос, но к концу моя мысль звучит как утверждение.       — Да откуда мне девушку взять в этой глуши, — справедливо. И понимаемо.       — Парень из тебя бы всё равно вышел не очень, — по ту сторону звучит оскорбленный вздох, — про свой день рождения забыл...       — А вот и нет! — Коннор звучит как обиженный ребёнок. Идиот – думаю я, не замечая, как улыбаюсь, — просто я был очень занят. Ответственными, очень важными делами. Наоборот: я вон какой ответственный. Я, между прочим, и за твоей территорией следил, пока тебя не было – и, как видишь, лес пока ни на что не жалуется.       — А ты себе лес собрался в жены брать? — мужчина что-то недовольно бубнит себе под нос, — объективно: с нашей-то работой любые отношения выйдут так себе.       Хоккинз, неожиданно, замолкает. Почему-то это молчание ощущается таким задумчивым и, отчего-то, интимным, что мне аж становится неловко быть его частью. Будто я вклиниваюсь в какой-то процесс осознания.       — Да, — и отвечает он неожиданно коротко, — тебе нравится работать тут?       Если кто-нибудь спросит, кто лучше всего переводит тему на всём диком западе, то я привезу им не то, что этот несчастный радиоприёмник, а самого Коннора лично.       — Да, — повторяю за ним, складывая руки на груди и, почему-то, обращая излишнее внимание на темнеющее небо за ветвями елей, — красиво.       — Красиво, — и тогда уже он повторяет за мной, заставляя меня поежиться. Это звучит... не так, как хотелось бы. Словно Коннор не о лесе совсем говорит, — когда я был маленьким, то на моё день рождения целая округа слеталась. Бабушки, дедушки, друзья бабушек и дедушек, тёти и дяди. Всё семейное древо и не только моё.       Я перевожу взгляд с окна на радиоприёмник, почему-то надеясь увидеть там его лицо. Потому что тон у него абсолютно нечитаемый.       — Они всегда выпивали. С самого детства день рождения – не день рождения, а просто пьянка за чужой счёт, — становится неловко оттого, как мне вспоминаются собственные слова. И Коннору, кажется, тоже, — не люблю пьяных людей. И свой день рождения люблю не очень, потому что, если не забуду, то обязательно напьюсь. А я ненавижу пить.       Я растерянно хмурю брови, безмолвно проговаривая губами «чего».       — Но, знаешь, лучше уж так, чем совсем ничего не праздновать, — я не понимаю его ход мыслей, но молчу, сосредоточенно поджав губы. Будто Коннор – пазл, причём на кусков эдак пять тысяч, и мне ради своего же блага нужно его собрать, — потому что в этом богом забытом месте ни девушки, ни друзей, ни даже какой-нибудь нечисти. Я хочу переписать самого себя. Я хочу не недолюбливать свой день рождения, я хочу ему радоваться. Иметь что-то приятное, связанное с ним, о чем можно вспомнить. Либо я так и буду до старости лет. Ненавидеть алкашей и быть алкашом.       Я поджимаю губы сильнее, даже не обращая внимания на то, как свистит чайник. Становится понятно. И в то же время становится стыдно.       Потому что слова Коннора имеют смысл. Потому что я неожиданно сильно с ним согласен, и от этого становится не по себе.       — Когда я был маленьким, — я пытаюсь вспомнить что-то хорошее. Будто бы сейчас перепишу себя тоже, — и у меня был день рождения, дома, когда все гости расходились: только тогда родители выносили мне кусочек торта со свечками. И так вплоть до того момента, как я не переехал. И так даже тогда, когда они были подвыпившие и еле держали торт на руках.       Радио шипит, но Коннор остаётся на линии – хотя мне страшно смотреть на горящие лампочки, боясь, что это окажется не так. Да и рот открывать, как и двигать глазами, становится тяжелее.       — И когда я переехал, то первое, что я сделал на своё день рождения – это купил самый дешманский торт в магазине и вставил в него свечки, — я почему-то улыбаюсь, вспоминая об этом, — он был очень невкусным. Коннор неожиданно смеётся. А кажется, будто бы свет в потемневшей от спрятавшегося за горизонт солнца комнате наконец включился.       — Я думал ты скажешь наоборот, — он словно извиняется. Объясняется, скорее, — всё равно... звучит очень... приятно.       — Думаешь?       — Да, — в этот раз его короткое «да» кажется чем-то мягким и нежным, а не неожиданным. Он не говорит ничего какое-то время, — ладно, пойду спущусь за дровами и буду собираться на боковую. Мерзнуть уже начинаю. Заранее спокойной ночи, новичок.       — Спокойной ночи, Коннор, — в моей голове что-то щелкает. Что-то щелкает настолько громко, что я, по сравнению с этим, звучу непозволительно тихо.       — Двенадцатая вышка, отключаюсь. Конец связи.       Я тихо повторяю за ним, прежде чем глянуть на давным давно закипевший чайник.

***

      Идея в голову мне приходит совершенно странная и безумная. Я даже на мгновение задумываюсь, оценит ли её сам Коннор – и, прежде чем успеваю сам себе ответить на этот вопрос, уже оказываюсь возле плиты, доставая из своего холодильника всё, что есть. Пусть это влетит мне в копеечку, но, почему-то, это странное откровение ближе к ночи меня по странному сильно воодушевило.       Переписать себя. Я не знаю, поможет ли это переписать себя Коннору, но точно знаю, что это, в первую очередь, поможет мне переписать себя. Я думаю, что этого достаточно. Чтобы вложить в это дело всю свою душу, даже если получится плохо – достаточно.       Быть может, я очень сильно об этом пожалею. Потому что чем дольше я продолжаю колдовать над несчастными продуктами, тем четче вырисовывается план в моей голове – и тем дурнее он выглядит. Кучу нюансов продумывать даже не хочется. Я их вижу, но просто не хочу. Не хочу планировать всё это до мельчайших деталей – я просто плыву по течению. Я просто хочу, чтобы всё это действие было настолько искренним, насколько оно может быть. Пусть даже это будет действие взрослого мужика по отношению к взрослому мужику, и это искренне безразличие кажется непозволительной роскошью.       Это будет действие друга по отношению к другу.       Я, тепло одевшись и выключив свет, беру с собой до смешного мало. Только фонарик, ибо на улице уже непроглядная темень, и спрей от медведей – на большее моих рук не хватает, и то фонарик держать мне приходится непосильной задачей.       И всё же, до чего же комично я, наверное, выгляжу. Идя по лесу, переступая ветки и держа небольшой судок в руках, носясь с ним, словно курица с яйцом.       Страшно уронить его и пустить всё на смарку. Страшно даже представить, как это выглядит со стороны – все рыси и медведи точно обхохочутся. Отчего-то я чувствую себя школьником, который впервые идёт приглашать девочку на свидание. Что ж, худшее, что она может сказать – это «нет»       Я выключаю фонарик, видя совсем неподалёку двенадцатую вышку, боясь, что выдам себя раньше времени. Я вижу открытый нараспашку сарай с дровами – и мысленно даю Коннору подзатыльника за то, какой он растяпа. Почему я прохожу лишние пару метров для того, чтобы прикрыть дверь – непонятно. Оттягиваю ли я тот самый знаменательный момент? Может быть. Переживаю ли я за его забывчивую задницу? Очень может быть.       Я поднимаюсь по ступенькам тихо, медленно, боясь издать лишний скрип. Свет у Коннора в вышке уже не горит – так даже лучше. Потому что ползти под окнами, чтобы тебя не было заметно, это уже верх абсурда: но мне, слава богу, удаётся тихонько прошмыгнуть в темноте ночи, подходя к двери.       Я прячу фонарик в прикрепленный к ремню карман, чтобы освободить руки. Достаю из кармана штанов коробок со спичками, открывая слегка дрожащими от холода пальцами судок. Свечек у меня нет, поэтому приходится импровизировать: я вставляю спичку в один из испеченных на скорую руку кексов, пряча коробок обратно в карман и доставая зажигалку. Живот завязывается в тугой узел от волнения, а пальцы дрожат уже совсем не из-за холода. Не то что бы мысль о том, какой это идиотизм, посещает меня только сейчас – и всё же только сейчас мои внутренности переворачиваются вверх дном в предвкушении и от страха одновременно.       Я сначала стучусь в дверь. Потому что спичка горит всего двадцать секунд, а я совсем не готов её зажечь, пока не буду уверен, что Коннор успеет запечатлеть эту глупость.       Что удивительно – я слышу шаги почти сразу. Даже не успеваю задуматься о том, а спал ли Хоккинз, потому что все силы уходят на то, чтобы успокоить дрожащие пальцы и зажечь зажигалку, подставляя её к головке спички. Она загорается не с первого раза, из-за чего я невольно ругаюсь себе под нос – и только потом спичка воспламеняется, освещая моё худое кулинарное исскуство и немного лицо, после чего я еле успеваю обхватить судок обеими руками: потому что Коннор открывает дверь, а я успеваю заметить его настороженный взгляд, прежде чем его глаза опускаются на мои руки. — С прошедшим днём рождения, — я слегка натянуто улыбаюсь, пока Коннор ошарашенными глазами осматривает мою композицую.       А потом он громко смеётся и счастливо щурится, что слабая улыбка лезет на лицо без моего ведома.       — Ааа! — протягивает сквозь смех, прежде чем наклониться к кексу, замечая, что спичка начинает догорать. Он замирает на пару секунд, прежде чем её задуть, выпрямляясь. И теперь смотрит на меня неверящими, карими глазами, что у меня едва-ли получается разглядеть во вновь поглотившей нас темноте, — ты что, всю дорогу с этими кексами ко мне тащился?       И всё же Коннор улыбается. Широко, счастливо, что мне даже не нужно слов – ему понравилось. А я, почему-то, даже не замечаю, как он мягко берёт меня за локоть, аккуратно затаскивая меня внутрь своей вышки.       — Конечно, — я невинно пожимаю плечами, — пока спичка не догорела.       Он снова громко смеётся, нащупывая выключатель в темноте, освещая комнату светом. Его вышка почти что не отличается от моей – да и я её особо не рассматриваю, не в силах отвести взгляда от того, как Коннор любуется моим творением. Не буду же я ему рассказывать, как сквозь пот и кровь тащился по этой глуши. С этими глупыми кексами.       — Ахренеть, — он тихо бормочет себе под нос, аккуратно забирая из моих рук судочек. И я его ему отдаю, после чего он по странному бережно вынимает спичку из кекса, кладя её на подоконник, — сам приготовил?       — Да, — я, как обычно, отвечаю коротко. Киваю, теперь уже боясь поднять на него взгляд, следя за его руками. Смотрю на то, как он медленно убирает кексы в сторону, к сгоревшей спичке, — поэтому не удивляйся, если... Коннор не бросается на меня, наоборот: он подходит медленно и неторопливо, будто резким движением меня спугнет. И только потом захватывает меня в медвежьи объятия, сжимая меня аж до легкого хруста в спине, в ответ на который только тихо смеётся.       Мне, конечно, немного не смешно, но я всё равно обнимаю его в ответ.       А может и смешно. Кто знает, от чего улыбка лезет на моё лицо снова.       Коннор легонько хлопает меня по спине, прежде чем отпустить.       — Даже если они на вкус будут как медвежье говно, я всё одно их сожру, — он отвечает на моё незаконченное предложение, потирая моё плечо. А потом с нескрываемым восторгом возвращается к судочку, беря его в руки и идя то-ли за вилкой, то-ли чтобы куда-то присесть.       — А ты эксперт? — я оборачиваюсь к нему и вижу, как он берёт в руки две вилки. Садится на свою кровать, опуская столовые приборы в судок, чтобы освободить себе руки, и приглашающе хлопает по месту рядом с собой, совсем игнорируя мой подкол.       Я подхожу ближе, садясь в пару сантиметрах от него, и тогда он протягивает мне вилку. Но его лицо светится таким счастьем, которое он даже не пытается скрыть, что невольно появляется такое чувство, будто, приняв от него это предложение, я заставлю его этим счастьем делиться. Становится неловко.       — Я не буду, — я отрицательно махаю рукой, но Коннор протягивает мне вилку ещё ближе.       — Я настаиваю, — в его глазах, в свете переливающихся лёгким зелёным, кроется небывалая серьёзность, — считай, что я пригласил тебя на свой день рождения.       Он говорит эти слова, зная, что я не смогу отказаться. И я не отказываюсь, беря в руки предлагаемую мне вилку, после чего он подсаживается ко мне плечом к плечу, ставя судок ближе к середине.       Вилкой он отрезает слегка слипшиеся между собой кексы один от другого, после пользуясь ей, видимо, просто для того, чтобы не испачкать руки и не крошить над кроватью. Я поступаю так же: отрезаю от другого кекса небольшой кусок, поудобнее накалывая его на вилку и отправляя в рот.       — Немного пресные, — выношу вердикт, устало выдыхая. Я знал, что так будет: у меня не было ванильного сахара, да и сам сахар удовольствие не из дешёвых.       — А мне нравится, — Коннор говорит спокойно, расслабленно. Даже его голос становится немного сонным и слегка хриплым, будто буквально за один кусочек его уже разморило, — не люблю сладкое.       Я на мгновение поджимаю губы, но Хоккинз, чудным образом, исправляет это сразу же.       — Но твои кексы ел бы каждый день, — он смотрит на меня, а я замечаю это только тогда, когда поднимаю с пола взгляд и встречаюсь с ним глазами. Он мягко улыбается, немного щурится, а лицо у него уже всё в крошках. И когда только этот идиот успел, — спасибо.       Я мягко улыбаюсь в ответ, промолчав о том, что успел заметить, как блестят его глаза, прежде чем он опускает взгляд снова на судок.       — Хочешь чай? — он опускает вилку, поднимая взгляд снова на меня, и этого отблеска там уже не видно. Я киваю, после чего он снова счастливо щурится от улыбки, прежде чем подняться с кровати, — без меня не есть!       — Ничего не обещаю.       — Эу! Это мой торт, — я смеюсь, потому что то, как он называет это тортом – звучит до ужаса смешно. И отчего-то искренне.       Может, я далеко не воображаемая девушка или мама, но Коннор выглядит счастливым.       А я счастлив видеть, как взрослый мужик под тридцать едва-ли не прыгает от радости, рассказывая мне обо всём на свете. И не могу не найти это забавным.       Интересно, станет ли это для него тем самым приятным воспоминанием, которого он хотел?       Потому что для меня стало.