Дождливый вечер, изменивший все

Пущин всегда был человеком спокойным, добродушным, уравновешенным во всем. Рассудительность, ум и обаяние, придаваемое рыжими кудрями, выделяло его из толпы лицеистов. Его друзья частенько обращались к нему за советами, зная его легкость мыслей, чистый взгляд на ситуацию или же текст очередного стихотворения. Иван умел и слушать, и понимать, что делало его отличным собеседником. Но... ××× Обыкновенный осенний вечер, по крыше здания шумит дождь и лишь иногда поблескивает молния. Белоснежная луна успела скрыться за гурьбой темных туч, изредка выглядывая и аккуратно проливая свой нежный свет прямиком в окна библиотеки. Пущину хотелось найти чего-то необычного для выполнения задания по русской словесности. В конце концов, чем он еще может заняться холодным вечером в дождь, когда у всех друзей резко появились важнейшие дела? Парень тянется за нужным учебником, но на полке настолько большое изобилие книг, что они оказываются спрессованы под давлением друг друга. Отчаянные попытки Ивана вытащить необходимое вскоре обвенчались успехом, хоть и не без потерь... За резко выдернутым учебником следом устремились на пол еще несколько рядом стоящих книг. —Mince! — злиться на свою глупость Иван, опускаясь на колени и собирая упавшие книги. Поднимая угрюмый взгляд, парень пугается резкому появлению знакомого лицеиста. Тот, в свою очередь ухмыляется на это, поднимая несколько книг вблизи его ног. —Модест? Для чего тебе понадобилось так подкрадываться ко мне? —Искренне прошу прощения, Иван, я не преследовал цели испугать вас, — начал твердо отцеживать Корф, протягивая подобранные книги собеседнику. — Дело в том, что мне сейчас очень уж помогла бы ваша снисходительность. Пущин, успевший расставить почти что все книги в точно том же порядке, немного потупил взгляд. Парню было до ужаса некомфортно в такой компании, напряжение в жилах нарастало с каждым новым словом Модеста. —Иван, могу я вас попросить выслушать мою речь на день открытия лицея? —Pas question! — Резко вскрикивает Пущин, стоит только проясниться ситуации. Он поражён такой наглостью лицеиста, они никогда не были друзьями или даже просто приятными знакомыми, с чего это вдруг он должен ему помогать? К тому же, Корф враждует с Пушкиным и презирает его, не скрывая этого. Мнения Пущина и Корфа значительно расходятся во всем, так чем тогда он должен помочь? Критикой? —Но ведь ты всегда слушаешь бездарную писанину Пушкина и Дельвига, в чем твоя проблема?! — Модест правда очень старался сохранять самообладание, которым так гордился, но сейчас почему-то не выходило... —Сравниваешь свое словоизлияние с поэзией Александра и Дельвига? Это кощунство, Дьячок, — Пущина уже вся эта ситуация забавила и неимоверно раздражала. Он уже представлял, как от души посмеëтся с друзьями с идиота-Корфа, умоляющим выслушать его речь. Или.. —Ты же даже не знаешь о чем там! Как ты можешь судить? Речь, между прочим, очень важна для репутации лицея, разве тебя это не касается? — Отчаянно аргументирует свою просьбу Модест, но видя безразличие собеседника резко меняется в лице. —Ребята, выходите, — Вдруг негромко выпаливает он, наблюдая за реакцией собеседника. Его отлично услышали те, кто должны были, и из-за громадных книжных полок вышло двое парней. —Если хотите драться, то трое на одного очень плохая идея, — Начал уже тараторить Пущин, посмеиваясь с ситуации, в которую влип, просто пытаясь скоротать мрачный вечер. —К тому же это сильно отразится на вашей репутации, вы потеряете доверие преподавателей и... —Tais-toi! — повысил голос Модест, желая прекратить поток мыслей Ивана и обратить внимание всех на себя. —Послушай, если ты сейчас же самостоятельно не согласишься, то мы будем вынуждены действовать по-другому. —Привяжете меня к стулу и заставите слушать речь? — Все еще смеялся Пущин. —Смеешься, да? — Грубо начал один из друзей Корфа. —А что ты скажешь на это? — Парень вознес в воздух руку, в которой держал совсем крохотный записной блокнот, подаренный Пущину сестрами. Лицо Ивана резко переменилось, эмоции смешались, непонимание и гнев переполнили его. —Вы не имеете никакого права читать и уж тем более красть мои личные записи, — Процедил сквозь зубы рыжеволосый прямиком в лицо довольному Модесту. —Ну, вы, конечно, безусловно правы, но разве, вы, имеете право писать такие непристойности? — Едко улыбаясь, глумился и второй друг Корфа. Вот черти. —Неужто, вы, Иван, пожалуетесь кому-то? —Друзья мои, только представьте, как это будет выглядеть: "Извольте, но три лицеиста забрали мои личные записи, в которых я подробно излагаю свои пошлые фантазии в сторону своего наилучшего друга!" — Библиотека залилась громким смехом, пока Пущин пытался осознать происходящие. Внутри него будто что-то потихоньку начинало рушиться, такого исхода он точно не ожидал. —Во-первых, там нет ничего пошлого, а во-втор.. —Да ну, а как же "я бы желал вцепиться в его губы, а затем спу... " — Перебив Пущина, бесцеремонно раскрывая точную страницу, начал зачитывать парень. Значит они прочли все, что только могли. —Тише! Прекратите это, — Пущин краснел до кончиков ушей, хотелось просто сбежать или лучше провалится сквозь землю, лишь бы не слышать эти издевательства. Но он знал, что бегство лишь усугубит ситуацию, даст им еще больше поводов для насмешек. Он не мог поверить, что его самые сокровенные мысли, тщательно скрываемые от всего мира, стали кому-то известны. Ярость и стыд боролись внутри него, парализуя тело. Прямо сейчас он находился в очень уязвимом состоянии, но просто не имел права возражать. —Это все просто игра воображения, ничего более. —О, ну раз так, почему бы не прочитать это для всего лицея? — Подразнил Корф, чувствуя себя победителем в этой перепалке, он мерзко ухмылялся. —А лучше сразу вместо речи на праздновании! —Оставьте меня в покое, — Безнадежно попросил он, стараясь сохранить хоть какие-то остатки самообладания. — Это мое личное дело. —Конечно-конечно, они и останутся при тебе, только после твоей помощи, — Нагло улыбаясь, тараторил Модест. —Сергей Дмитриевич, прошу, припрячьте записи подальше, пока Иван не выполнит просьбу. ××× Чувство стыда продолжало виться в груди, не давая спокойно дышать. Пущин чувствовал, как его лицо горит, а сердце бешено колотится. Он попытался собраться с мыслями, но в голову лезло только одно. Он повелся на провокации, растоптал свою честь и предал друзей. Пусть это все и проявлялось в помощи Модесту. После проделанного, ему следовало скорее вернуться в свою комнату. Отбой уже наступил, а значит его могли наказать за хождение по лицею в поздний час. Аккуратно проходя по коридору, он с опаской оглядывался по сторонам и прислушивался даже к совсем приглушенным звукам. Дождь все еще громко бил по крыше, затрудняя определение внешних звуком, из-за чего Пущин и не сразу услышал громкие, размеренные шаги надзирателя, раздававшиеся эхом по коридору. Сверкнувшая молния, на долю секунды осветившая коридор и очертила тень приближающегося мужчины. Рыжеволосый парень сильно растерялся, после долгого и исчерпывающего дня он чувствовал себя измотанным и очень замедленно мыслил. Идея попасться уже даже не казалось такой ужасной, правда, придумать где он был и чем занимался после отбоя было тяжело. Как же он мог позволить себе оказаться в такой ситуации? Задумавшись, он замер, кажется, даже перестал дышать, уставившись на угол, из которого вот-вот выйдет надзиратель. Но теперь и сзади него послышались шаги, но они более быстрые, размашистые. Ваня даже не успевает повернуться на источник шума, как его резко хватают за локоть и втягивают в небольшую каморку. Странно, что она оказалась не заперта, Пущин всегда думал, что там сплошной хлам. Пытаясь в полной темноте служебного помещения разглядеть своего спасителя, он засобирался что-нибудь тихонько спросить, не желая быть услышанным надзирателем. Его ещё и неприятно сильно прижали к холодной стене, хотелось принять положение поудобнее, из-за чего Пущин начал аккуратно ерзать под давлением от сильных рук. —Не двигайся сильно, тут рядом куча инструментов стоят, если они упадут — нам конец, — прямо над головой раздался приятно-знакомый голос, говорил он настолько тихо, что некоторые слова было сложно различить. —Саша? Quel diable! —Пущин похолодел, его пронзила новая волна возмущения и стыда. Только несколько минут назад он размышлял о том, как отвратительно поступил, вынужденно помогая Корфу, а теперь друг не подозревая этого, спасает его от надзирателя. Предательский румянец залил лицо, но в темноте подсобки его, к счастью, не было заметно. —Тише, иначе нас моментально поймают, — Пушкин же, прижал палец к губам друга, призывая к тишине и напрягая слух, явно пытаясь уловить звуки снаружи. Шаги в коридоре приближались, поднимая напряжение в каморке. Надзиратель, явно не понимая, куда мог исчезнуть источник звука, остановился возле двери, прислушиваясь. Пущин и Саша затаили дыхание, не смея пошевелиться. Теперь внутри у Вани все сжималось от страха, он не представлял, что будет, если их поймают. И былая мысль сдаться самому, казалась безумной. На мгновение воцарилась полная тишина. Пущин чувствовал, как сердце колотится в груди, словно пытаясь вырваться наружу. Внезапно шаги возобновились и дверь начала открываться, в каморку ворвался свет от одинокой свечи. Теперь, лишь слегка различимые очертания предметов, давали понять, что каморка все же действительно завалена хламом. Это были старые ведра, какие-то тряпки и действительно, множество инструментов: вилы, грабли, лопаты, пару швабр. Запах затхлой пыли, неприятно пощипывал в носу. Парни стояли в самом далеком и неосвещенным свечой углу, так что Александр плотнее вжимая друга в стену, надеялся на их скрытность. Мужчина, переступил порог помещения, осмотрелся, но, к счастью, не заметил ничего подозрительного. Ваня и Саша замерли, пока он всматривался в темноту. Надзиратель, наконец, развернулся и покинул каморку, погружая помещение обратно в кромешную темноту. Пушкин отстранился, оставляя руки на предплечьях Вани и пытаясь вглядеться в глаза напротив. Они поняли друг друга без слов, знали, что время действовать пришло. Лицеисты быстро выскользнули из комнатки, стараясь не шуметь. Пушкин не глядя, нащупал руку друга и поспешно потянул его в нужную сторону. Минутой позже, бегло оглядывая пустые коридоры, они добрались до своих комнат. Пущин, уже тянувшийся отворить свою дверь, был снова резко схвачен под локоть и завален внутрь соседней комнаты. —Что ты творишь? — Наконец, прошептал Ваня, стараясь сгладить дрожь в голосе. —А с чего ты так робеешь? — Только сейчас, когда за окном сверкнула молния и осветила помещение, хоть какой-то различимый свет с улицы упал на Александра, и рыжеволосый смог разглядеть его лицо. Брови слегка нахмурены, пристальный взгляд и кровоточащий нос, явно после очередной драки. —И почему бродишь после отбоя? —Я был у Данзаса, — Не задумываясь, выпалил Пущин. Он никогда не врал, не видел в этом необходимости, да и просто не умел, а сейчас... Врать и смотреть прямиком в глаза оказалось очень тяжело: сердце колотилось, как бешеное, а взгляд начал бегать и цепляться за все возможные предметы, лишь бы не он. —Да, Костя попросил зайти к нему, обсудить кое-что. Сам-то где был? —Вот оно как.. — Пушкин прищурился, осматривая друга и громко выдохнул. —Я был у Данзаса. Черт! Вот поэтому Ваня и не любит враньё, все в итоге вскрывается, а он чувствует себя ещё хуже. Вновь за этот день захотелось исчезнуть или провалиться под землю от стыда и ярости к самому себе. Он опустил голову, прикрывая глаза руками. Оставалось только ждать своей участи и следующих слов от Саши, но тот молчал. Пущин чувствовал его взгляд и слышал тяжёлое дыхание, но он явно не собирался ничего говорить. Поняв, что это более не может продолжаться Иван аккуратно поднял голову, встречаясь с глазами Пушкина. Пущин, летавший в своих мыслях и любуясь "другом" не сразу понял, как оказался прижатым к стене, за которой находилась его собственная комната. Оказалось, Александр, приложив руку к груди товарища, бережно втолкнул того спиной в стену. Несмотря на плотный слой одежды, под ладонью отчётливо билось сердце. Видя непонимание и страх товарища, Пушкин слегка наклонился вперёд, и их губы встретились. Для Пущина все вокруг замерло, он не знал, как реагировать, даже после того, как парень напротив взял все под свой контроль. Он действовал осторожно, не спешил, наверное, боясь разрушить нежный момент. Рука, лежавшая на сердце Вани, медленно сползла на талию,бережно притягивая ближе. Иван сдался. В ответ последовал робкий и неуверенный, но страстный поцелуй. Он закрыл глаза и отдался на волю охватившему его чувству, забыв о сегодняшних невзгодах. Запах волос Саши, терпкий и пьянящий, ударил в голову, окончательно убивая здравый смысл. Первым все же отстранился Пушкин, решивший заглянуть в глаза товарища. —Qu'est-ce que tu fais? — выдохнул Ваня, он ещё до конца не верил в происходящее и пытался разобраться в ситуации. —Позволяю себе любить и не стыжусь этого, это плохо? — шепчет Александр, наблюдая за реакцией Пущина, а затем и вовсе вытаскивает из ниоткуда небольшой записной блокнот. —Не твое случаем? —Кажется, мое, но зачем? — Ваня стыдливо улыбается и чувствует себя неловко, после всего произошедшего. —Скрашиваю твой хмурый вечер, — Пушкин нагло расплывается в ухмылке, притягивая рыжеволосого ближе и обнимает, утыкаясь в плечо. —Я честно не хотел тебя обманывать, просто не знал, как поступить, прости. — Пущин обхватывает ладонями лицо Саши и наслажденно рассматривает его. —Никогда бы не подумал, что мой первый поцелуй будет с привкусом крови, — Наконец растаяв, посмеялся рыжеволосый, стирая с лица молодого человека подсохшую кровь. —Ты ни в чем не виноват, —прошептал Пушкин, целуя его в висок. Пущин молчал, стараясь запомнить все до мелочей. Он и сам не до конца понимал, что происходит, но одно он уже знал наверняка. Теперь все будет иначе.