457
12 марта 2025 г., 15:22
Когда гаснет свет и становится настолько тихо, что звенит в ушах, а дрожащие ладони сжимаются в кулаки – каждый думает о том, как бы пережить следующий день. Каждый думает о том, какой вариант развития событий был бы наилучшим. Как можно было поступить, чтобы не оказаться там, где они есть.
Но не каждый думает о том, что, может быть, за них всё уже решено.
Кихун, например, точно не думает. Не думает, насколько безнадёжен и наивен его план. Надеется, что у него может что-то получиться. Как будто Фронтмен – не шестерёнка в гигантской системе. Как будто, если он уничтожит его, то уничтожит всё.
Инхо, однако, должен признаться себе: это упорство, эта вера Кихуна в людей, даже после всего, что он пережил в играх, в какой-то мере восхищают его. Когда-то он сам был таким же.
Сыном. Человеком, который жертвует своему брату почку, лишь бы тот жил. Полицейским, что усердно боролся за справедливость. Любящим мужем, которому так и не суждено было быть рядом с женой и стать отцом.
А всё из-за денег. Деньги. Грязные деньги, ради которых он сломался и похоронил осколки старого себя глубоко внутри, оказались бесполезны.
Игры грубо сорвали с глаз розовые очки и растоптали их.
Дали понять, что реальность жестока и справедливости в ней нет, не было и не будет никогда. Что люди готовы воткнуть нож в спину, даже если минуту назад клялись в дружбе с тобой.
Инхо, как и Кихун, тоже хранил последнюю веру. Миллиарды вон на карте, позади более четырёхсот смертей, руки уже никогда не отмыть от крови, а порядковый номер «132» навсегда будет врезан в его душу и сознание. Но всё было неважно, лишь бы спасти её.
Но не успел. В тот день Инхо умер вместе с ней.
Инхо больше не мог существовать в мире, который оказался настолько беспощаден. Он больше не чувствовал себя его частью. Все его принципы были стёрты и растоптаны. Последний огонь надежды погас. Единственный смысл, который он находит для себя – игры. Их садистская философия кажется ему ближе и понятнее, чем философия по ту сторону острова. Он углубляется в их механизм, а затем и сам, благодаря О Ильнаму, становится их неотъемлемой частью.
Из двух зол он просто выбрал меньшее, как ему казалось.
Чего он ожидал, когда переоделся в зелёный костюм, растрепал гелевые волосы и вошёл в общежитие? Тогда он знал ответ на этот вопрос:
Показать Кихуну, насколько он ошибается, продолжая эти бессмысленные попытки борьбы. Но жизнь не была бы жизнью, если б всё пошло по плану. Он не ожидал, что за те 3 дня пошатнётся в собственных убеждениях.
Ведь только он мог понять Кихуна. И только Кихун – его. Так почему же этот человек, пройдя через то же, что и сам Инхо, до сих пор так упрям, так не хочет признавать абсолютную человеческую жестокость?
Нет, Инхо не мог ошибиться дважды. Но почти всё кричало ему об обратном: Гым Джа, что с искренним рвением защищала Ёнсика, даже когда Инхо попытался посеять внутри неё зерно сомнения о сыне. Джун Хи, стремящаяся к лучшему будущему для своего малыша и что так напоминала ему о ней.
Не ожидал, что почувствует то, чему пообещал никогда не позволять воскреснуть.
Человечность.
Искреннее удовольствие от взаимодействия с людьми. С людьми, которых он должен был считать мусором. С людьми, что оказались на низшей ступени общества. С людьми, которые успели увидеть худшие стороны действительности, но всё равно были добры друг к другу, всё равно, рискуя собой, согласились на бунт.
Когда Инхо осознал, что заинтересован Кихуном не просто как игроком, потому что он Фронтмен и должен какое-то время контролировать победителя, а как Инхо, как человек с личными целями, он впервые за долгие годы ощутил себя живым. По-настоящему живым. Настолько, что сам, на секундные моменты забываясь, следовал за его планом. Он даже не просто интересовался, он стал одержим им.
И эта одержимость привела его туда, где он сейчас. Он хотел сломать принципы Кихуна, вкладывая в это всё, на что способен, а выходило иначе. И Кихун даже не подозревал об этом.
Например, убивать Чжон Бэ было горестно, в груди неприятно саднило. Чёртова привязанность, что успела создаться за пару дней. Инхо злится на себя за эту слабость. Жмёт на курок решительно. Убеждает себя в необходимости этого. Кихун ведь сам недавно говорил о меньших жертвах ради блага большинства, не так ли? И сейчас Чжон Бэ лишь меньшая жертва ради того, чтобы донести Кихуну реальность происходящего. Сейчас Кихун и есть это «большее».
Кихун должен, обязан понять, что он и Инхо гораздо более схожи, чем ему кажется. Они пережили один опыт и должны мыслить одинаково.
И вот Кихун ломается так же, как когда-то Инхо. Некогда пылкий огонь его упорства уже едва можно ощутить. На смену ему приходят бесконечная безысходность и ярость (но это явление временное).
Теперь только они есть друг у друга. Ведь больше никто не способен понять Инхо так, как поймёт Кихун. Ведь больше никто способен понять Кихуна так, как поймёт Инхо.
Так думал Ёниль, так думал Фронтмен, так думал Инхо.
Сбросить маску и столкнуться с искренним гневом и растерянностью на измождённом лице Кихуна — одновременно мучительно и приятно. Кихун так очарователен в своём тяжёлом осознании и мгновенной потере контроля, что этот вид невольно заставляет сердце Инхо сжиматься.
Кихун действительно заигрался в героя. Что хуже, он был героем, просто потому, что ему это позволили. Ровно столько, сколько позволили.
И это предательство тягостно выкручивало и рвало все внутренности, создавало в висках пульсацию, а в глазах вынуждало темнеть, и пространство вокруг расплывалось от слёз. Кихун хочет, чтобы всё это просто кончилось.
Ведь всё не могло, не могло, не могло быть вот так.
Адреналин придаёт столько сил, что ему кажется, что сейчас он мог бы сбить с ног не только Ёниля, но и каждого розового солдата, если бы хоть кто-то из них посмел ворваться сюда.
Кихун жмурится до белых искр, не глядя выкидывает сжатый кулак вперёд, и первый удар приходится в живот. Затем в бок, под рёбра, затем они оба падают на пол, и Кихун взбирается сверху. Он не чувствует физической боли, даже когда костяшки сдираются о чужие зубы, даже когда он прикусывает собственную губу до крови. Дыхание постепенно сбивается, он наклоняется ниже, чтобы дрожащие пальцы сомкнулись на его горле.
С силой надавливает, рот приоткрывается в немом вопросе: «Зачем?»
Инхо смотрит так, словно мог слышать мысли. Уголки губ трогает слабая улыбка. Ну что может быть лучше, чем умереть именно так? Смерть от рук Кихуна — лучший исход. Словно когда-то Инхо не покончил с собой сам, только чтобы смотреть в глаза своей одержимости и больной привязанности сейчас. Он с трудом поднимает руку, тянет вперёд, почти невесомым прикосновением очерчивает нижнюю губу Кихуна, стирая капли крови.
И только в этот момент пелена гнева с Кихуна падает, и он предельно чётко и ясно видит всё перед ним: Ёниль, Фронтмен, Инхо, человек, которого он так, как полагал, ненавидит, лежит перед ним таким уязвимым. На скуле Инхо уже проглядывается жуткий синяк, а кровь стекала из разбитой губы вниз по подбородку. Почему он даже не пытается сопротивляться? Лежит и позволяет себя избивать, хотя Кихун прекрасно знает, что силы у него не отнимать, и при желании он может уложить его одной правой.
Но Инхо просто смотрит. Почти убеждён, что Кихун сделает это. Это будет значить, что Инхо был прав, что Инхо доказал ему.
Но почему-то уже не особо уверен в собственной правоте.
А руки Кихуна внезапно ослабевают, остаются на его горле, но давления больше не оказывают.
Он сжимает окрашенные кровью пальцы Инхо, всё ещё прижатые к его губе, медленно отводит их, наклоняется ближе, пока их лбы не соприкасаются друг с другом, и затем обнимает.
Когда гаснет свет вдруг перегоревшей лампы, а единственным звуком становятся их судорожные дыхания, Кихун не может и не хочет продолжать начатое. Каждый из них думает о своём.
Кихун понимает, что Инхо прав: пока есть такие люди – полное уничтожение игр почти невозможно. И иногда остаётся лишь принять правила, прекращая сопротивление.
Инхо понимает, что Кихун прав: в мире всё ещё есть люди, которые, несмотря ни на что, способны сохранить свой гуманизм.
Руки Инхо в ответ с отчаянной силой обхватывают Кихуна, вцепляются в него так, словно утопающий в спасательный круг, словно если он отпустит его, то обязательно утонет полностью.
Кихун позволяет уставшим векам опуститься. Ощущение, будто всё замерло. И пока во вне хаос, они здесь.
Системы их миров пересеклись на мгновение и вновь разошлись.
