Гербарий

Кокушибо редко выбирался в «свет» — только по особым поручениям господина и только на встречи с особыми людьми. С началом новой эпохи время побежало еще быстрее, и господину нельзя было от него отставать. Он все еще видел смысл в том, чтобы растворяться в чужом убогом человеческом обществе; он все еще видел смысл в приевшихся играх с людьми, их мыслями, желаниями, чувствами, судьбами. Господин все еще держал в своей власти целую вечность, а потому он как всегда спешил слиться со временем, спешил стать очередным подобием тех, кого он так презирал. И Кокушибо помогал ему в этом, находя новых прислужников, выискивая по первому требованию редчайшие бесценные вещицы — дары нового и старого времени. Кокушибо всегда отличался на службе, всегда исполнял все указания с безупречной точностью, даже когда не понимал их смысла-значения. Даже несмотря на то, что у него как Первой Высшей луны было свое понимание вечности. Его вечность незримо возвышалась над слабостью, порочностью и переменчивостью человеческого мира, она не топилась, не растворялась в нем — по этому пути Кокушибо старался следовать все свое демоническое существование. Но в последнее время даже его стало покачивать ветром перемен. Даже Кокушибо чувствовал: мир менялся, и с каждым проплывающим десятилетием все быстрее, стремительней. А он будто уже и вовсе не властвовал вместе с господином над бесконечной вечностью — он превращался в пустой засушенный гербарий, который уже давно был скорее мертв, чем жив. Когда Кокушибо отправляли на задания в тихие, припрятанные монахами древние храмы, он не торопился возвращаться обратно к господину в Крепость с донесениями. В таких местах он обретал давно утерянную связь с живучим и хоть где-то неизменным миром. И Кокушибо не спешил расставаться с этим чувством. Но в этот раз в одном из заброшенных духовных пристанищ его задержало все-таки не единение с самим собой и даже не само поручение господина. Кокушибо попалась Она. Неуловимая беглянка, тот самый первый демон, что посмел сбежать от господина и выйти из-под его власти. Цветочный легкий запах Тамае Кокушибо узнал сразу — он его никогда и не забывал. Кокушибо чувствовал: она была одна, одна в ближайшем скрытом храме. В своей технике ускользать у любого из-под носа Тамае достигла совершенства, вот только Кокушибо до всех ее ухищрений и примочек совсем не было дела. Он ее видел, слышал. И сегодня даже ждал. Кокушибо уже давно перестал считать, сколько лет они не виделись — образ Тамае уже давно забился где-то глубоко в чертогах памяти. И только сегодня снова вспыхнул. Значит, она тоже здесь искала древние книги. Значит, она совсем перестала бояться — выползла наконец из тени. Это заинтересовало Кокушибо даже больше, чем сама их внезапная встреча. Он помнил Тамае совсем другой, помнил ее умной чуткой неприметной женщиной, которая всюду следовала за господином, помогая ему в поисках лилии и самых разных опытах. Кокушибо помнил: она всегда была осторожна, всегда просчитывала каждый свой шаг, всегда обдумывала каждое свое слово. Именно поэтому Кокушибо считал, что этой беглянке хватит ума не попадаться никому на глаза весь оставшийся ей век. Именно поэтому Кокушибо когда-то оставил ее поиски: Тамае совершенно не представляла никакой угрозы — ни господину, ни ему, ни их демоническому миру. В свое время Тамае была сносной собеседницей, сносной прислужницей Прародителя демонов и не менее сносной женщиной. Она была той, с кем ему когда-то приходилось коротать время, вместе разбираясь с самыми разными поручениями. Она была единственным демоном после господина, в обществе которого Кокушибо долгое время позволял себе находиться. Потому что с Тамае было тихо; потому что Тамае хоть в чем-то его понимала. Или, как проницательная умная женщина, делала вид, что понимала. Тамае была частью его зыбкого прошлого, которое с каждой приходящей новой эпохой становилось ему ближе будущего. И все же Кокушибо всегда знал и никогда не сомневался: в ней не было совершенно ничего особенного. И его место подле господина она так и не смогла занять. А значит, удостаивать ее своим вниманием, тратить время на ее бесцельные поиски спустя века вовсе не имело какой-либо необходимости. Господин, наверное, и сам тоже это прекрасно понимал — именно поэтому с каждым пролетавшим столетием он вспоминал о своей первой и единственной предательнице все реже и реже. Тамае уже давно должна была превратиться в тень самой себя и развеяться прахом. В этом ярком громком новом мире ей тоже давно не было места. Вот только, кажется, в этом убеждении Кокушибо немного обманулся. Тамае не только не пропала навсегда без вести. Она, напротив, посмела выбраться на свет, наружу — посмела попасться ему прямо на глаза. Кокушибо понимал, с чего это вдруг она так осмелела — в этом он был виноват. Он позволил ей осмелеть и уже давно забыть ужасы преследований. Это он сделал Тамае свободной, это он когда-то ослушался приказа господина и так и не покарал ее за предательство. Кокушибо и сейчас не собирался этим заниматься: не стоила она того. Умная женщина в Тамае наверняка уже давно иссохла, раз она позволяла себе свободно расхаживать по земле господина — она тоже уже давно обратилась в пустой мертвый гербарий. В чем Кокушибо сейчас мог только убедиться. Или снова обмануться. Сейчас Кокушибо стоял на ступенях полуразрушенного храма и ждал. Ждал, когда же она снова побежит. А он снова ее упустит — снова развеет в сознании давно увядший образ умной неуловимой женщины. Время тянулось тягуче медленно, а Первая луна так и стояла замершим изваянием. Тамае, казалось, никуда не торопилась. Она, казалось, уже поняла, что ее нашли. Она, казалось, тоже его ждала. Тоже хотела увидеть — тоже хотела зацепиться за давно увядший развеявшийся образ прошлого.

***

Тамае стояла у храма и прижимала только что найденные рукописи крепко к груди. Она еще не знала, пригодятся ли они ей в ее новых исследованиях, или же ее риск был попросту напрасен, но сейчас ее это почти не волновало. На душе Тамае как всегда было покойно, тихо. Сейчас она не чувствовала скорое приближение смерти, сейчас она стояла и бездумно засматривалась на проливающийся из-за туч холодный лунный свет, облизывающий низ ее цветочного кимоно. Тамае редко когда противилась судьбе, сейчас она тоже быстро смирилась с очевидным: бежать не было никакого смысла. Он уже нашел, заметил ее. Он догонит и убьет ее в любой миг. Если захочет. Поднялся ветер, кроны деревьев затрепетали в предвкушении роковой встречи. Одна Тамае стояла недвижима, посматривая лишь на полную, вышедшую наконец луну. — Ты ждала меня. Шелест листвы мгновенно стих. Первая Высшая луна вышла из тени — вышла на свет, навстречу «неуловимой» женщине. Три пары горящих ледяным огнем глаз выжидающе впились в нее, пытаясь найти хотя бы намек на уже знакомый испуг, трепет. Тщетно. Даже в глазах Кокушибо Тамае все-таки совсем не изменилась — не изменила себе. — Вы хотели увидеть меня, — ее тихие слова разбились о жесткий тяжелый взгляд. Мрачная фигура Кокушибо стала будто еще больше — заслонила собой целую луну. — Ты забылась, Тамае. Тамае хотелось бы сказать, что Первая Луна раньше тоже была осторожней, осмотрительней — другой, но она лишь поджала тонкие губы. Тамае все еще оставалась умной проницательной женщиной — она все еще оставалась такой, какой ее помнил Кокушибо. — Я все помню, Кокушибо-сама. Тамае прикрыла глаза: Кокушибо будто одним своим взглядом, одним своим присутствием уже начал поглощать ее живьем — начал исполнять то, что должен был сделать еще столетия назад. Секунды, минуты оседали где-то под ребрами, под туго затянутым оби. Кокушибо не торопился сносить ей голову как беглянке. Не торопился, как и во все предыдущие их несостоявшиеся встречи. Тамае наконец подняла глаза, сама посмотрела на Первую Высшую луну. Они оба все еще знали, что Тамае была умной женщиной. Они оба знали, что Кокушибо с этим все еще считался, держал в памяти. — Я не могу тебя отпустить, — снова проснулся ветер, снова вокруг все затрепетало в гнетущем ожидании. Тамае едва заметно кивнула. В ее светлых лавандовых глазах не скользнуло и тени страха, обреченности. Словно она сейчас и не ждала своей скорой неизбежной кончины. Тамае склонила голову, прижала рукописи к груди крепче. Кокушибо-сама не сможет отпустить ее, потому что он ее никогда и не держал. Они оба понимали это — и принимали как что-то очевидное, простое и давно устоявшееся. Как чуткая проницательная женщина, Тамае знала: если бы Первая Высшая луна всерьез когда-то занялась ее поисками, она бы уже давно была мертва. Но она все еще была здесь, а сейчас и вовсе стояла прямо перед ним живая, нетронутая и даже не перепуганная. А он даже не спешил обнажать свой клинок. Кокушибо-сама вообще, казалось, никуда больше не спешил. Как и она. Они простояли в немой тишине до нового резкого порыва ветра. Пара старых пожелтевших листов все-таки вырвались из цепкой хватки Тамае. Стоило ей отвести взгляд, отвлечься — ее личный палач тут же исчез. Пропал до следующей встречи, которую, как и эту, никто из них не будет ждать.