Демократия

Саша сдувает со лба кудрявую прядь. Волосы липнут на лоб, жарко, душно, да и тело уже сопротивляется – все ж он не мальчик, так трудиться в поте лица. Коля – Николай Павлович – хрипит что-то невразумительное и пытается пинаться острой пяткой. Саша перехватывает худую лодыжку, рывком въезжая глубже, вынуждая Николая Павловича застонать что-то совсем богохульное и укладывая стройную ногу себе на плечо. Лучше, чем у барышней в борделе, ей-богу, Саша бы не променял эти подвздошные косточки и язвительный язык ни на пышную грудь, ни на другие прелести. Николай Павлович был сукой первостатейной – он был застегнут всегда на все пуговицы и подавал только кончики пальцев, ожидая, что каждый бросится целовать его руки. Николай Павлович смотрел трезвым и невозмутимым взглядом, и даже в хорошем настроении в этих глазах мелькала нотка снисходительного презрения ко всем остальным смертным. Ну как же, – хмыкнул про себя Саша, закусывая губу и откидывая голову, негромко постанывая от удовольствия. Помазанник ведь божий, блять. Ему по статусу положено смотреть с презрением. Коля внутри был шелковым, узким и жадным, как дорвавшийся до постели девственник. Саша приподнял худые бёдра, дернул его величество на себя, шлепнул от души по ягодице, не обращая внимания на обиженный вой, и с любопытством вгляделся, как на белой веснушчатой заднице проступает красный отпечаток ладони. – Знаете, Николай Павлович, – сказал задумчиво, вжимая гибкое тело в шелковые простыни, – я человек интеллигентный, ратую за образование. Против телесных наказаний, между прочим, – Саша оставил смазанный поцелуй на острой скуле, – и против всякого насилия. Но что ж делать, если вы так высокомерны? Его императорское величество застонали гортанно, со слезами, и Саша кончиками пальцев, огрубевших от перьев и постоянного письма, стер влажную дорожку с его щеки. – Цензуру отменит он, значит, – на каждое слово приходился глубокий, сладкий толчок, – договор у нас, значит, – Коля уже всхлипывал, не скрываясь, с его члена натекла на живот лужица, он был похож на полубезумного, по лицу расползался лихорадочный румянец, – каким агнцем прикидывался, скотина! – Саша снова с садистским удовольствием отвесил звонкий шлепок по заднице. – Саша… Саша, хватит, – пробормотал Николай Павлович, его глаза полуобморочно закатывались, ему от этого темпа было плохорошо, Саша готов был поспорить, что никто при дворе не обращался так с государем императором, а Николаю только и нужно было, чтобы уложили точёным, высокомерным лицом вниз и трахали до тех пор, пока не запросит пощады. Кто же знал, что больше всего Николай Павлович желает быть побежденным? По нему ведь и не скажешь. Во всей тонкой фигуре – жесткая сила, он весь был словно выточен из камня, и его почти женское изящество лишь добавляло угрозы. Лисье обаяние, холодные глаза, расчётливый ум, скупые движения гибких пальцев пианиста… В постели он выглядел совсем мальчишкой. Саша потянулся, въехал глубже и прихватил густые рыжие волосы. – Будете отдавать долги, ваше величество. – Да как ты смеешь..! – возмущенно пробулькал что-то государь император, но пробулькал уже в большую, сильную ладонь Пушкина, потому что долго это нытье Саша не умел выносить. Если уж на золоте едите, да все перед вами кланяются, да слова сказать лишнего боятся – имейте смелость склонить голову, когда проигрываете, Николай Павлович. – Вы мои письма читали? – уточнил Саша, переходя на быстрый, рваный темп, чувствуя, как Николай Павлович сжимает его внутри тугими горячими стенками. – Мои требования мимо ушей пропускали? Бессовестное вы животное, ваше императорское величество. Посреди мелочной мстительности и нежной похоти у Саши в душе мелькнуло восхищение, жадное, мужское – он был голодным до этой сладкой муки на чужом лице, он был голоден до этой ледяной крепости, которая таяла перед ним воском, он был голоден до этой ласки, которую мог дать вечно невозмутимому, расчетливому, жесткому. – Прилично вести себя будете? – спросил весело, утирая тыльной стороной ладони испарину с лица. Николай Павлович со слезами провыл что-то вроде «да, да, быстрее», и Саша залюбовался – больно уж хорош был государь, зареванный, возбужденный и уязвимый, прячущий лицо то в углах шелковых подушек, то в тонкие дрожащие пальцы. – Обещаете? – Да, да, да! – Кончай, Коленька, – просто сказал Саша, обхватил ладонью крепкое, болезненно твердое, приласкал немного, большим пальцем погладил под головкой, где у Николая Павловича было чувствительнее всего. – Кончай. Будет хорошо. Хорошо было (конечно, было, Саша знал свое дело на «ять»). Это стало понятно от того, как Николай Павлович выгнулся на постели, как стиснул Сашу со всех сторон – Саша только охнул, переживая болезненный спазм возбуждения, – как сладко закричал, выламываясь под ним, как заскреб спину короткими ногтями. Вот так, – подумал Саша, пытаясь не кончить раньше времени, – и создается демократия. Ничего, Москва тоже не сразу строилась.