it's a good day for crash

Я был зол, и я проклинал тебя.

Ты, тот, кто был моим единственным другом,

уже никогда не будешь прежним,

ты превратился в монстра.

Тебя, которого я знал, больше нет,

как и нет того меня, которого знал ты.

      Новый день встречает Юнги хорошо знакомой ему адской мелодией, состоящей из недовольного перезвона будильника и оглушающего храпа Намджуна, которая теперь настолько прочно ассоциируется в его голове с началом очередной среды, что, услышав эту ужасающую какофонию, у него даже не возникает вопроса, в каком именно дне он проснулся. Этих звуков вполне достаточно, чтобы его наполовину спящий мозг сделал все необходимые выводы и обрубил на корню любые ростки надежды, что могли успеть спонтанно вспыхнуть в его сознании за те мгновения, что необходимы были ему для обработки и анализа этих звуков.       Он все еще в той же гребанной временной петле. И он снова должен пережить эту среду. В четвертый раз.       Юнги болезненно морщится и издает что-то, что, вероятно, можно назвать хриплым, полным недовольства и усталости стоном. Юнги не знает точно, потому что все равно не слышит его за этим нагромождением звукового шума, и не может понять, какой именно звук издает, но он уверен, что это нечто очень и очень драматичное, передающее, однако, едва ли одну десятую часть его реальных страданий и нежелания жить. По крайней мере, сегодня.            Какая-то часть Юнги смутно надеялась, что за три дня подобных побудок он хоть немного привыкнет к этим утренним завываниям, что, похоже, отныне являются гимном, знаменующим начало нового цикла, но, видимо, есть вещи в этом мире, к которым почти невозможно привыкнуть. Юнги не знает, почему этот день повторяется, но в это мгновение он более чем уверен, что вселенная просто желает как можно изощреннее помучить его. Иначе он не может объяснить себе, почему этот день начинается таким вот отвратительным образом. Буквально как ночной кошмар любого, кто хоть когда-либо получал удовольствие от возможности слышать.       Несколько долгих мгновений Юнги проводит в не особо успешных попытках заставить себя открыть глаза, встать и встретиться лицом к лицу с новой средой. Ни его тело, ни сознание не хотят этого. Что-то внутри него, очень тяжкое, настойчиво вдавливающее его в матрас и мешающее двигаться, не хочет вообще ничего, кроме как сдаться, и искушение просто поддаться этим ощущениям, не пытаться что-либо изменить, не пытаться больше бороться настолько велико, что на мгновение оно почти затапливает Юнги. Только вот… Юнги, кажется, боролся почти всю свою жизнь, и теперь просто не знает, как не делать этого.       Поэтому уже спустя пару минут, проведенных без движений, он резко втягивает сквозь крепко сжатые зубы воздух, распахивает глаза и рывком садится в постели. Полусонный отзвук привычной злости на самого себя мелькает где-то на краю его непроснувшегося до конца сознания, прежде чем также мгновенно затухнуть, однако даже этого короткого всплеска достаточно, он успевает выполнить свою задачу – он заставляет Юнги начать этот день.       Юнги замедленно моргает несколько раз, пытаясь хоть немного сфокусироваться, раздраженно морщит нос, когда, замолчавшая было, мелодия будильника начинается заново, и с еще одним горестным стоном растирает веки и щеки руками, надеясь, что это поможет ему быстрее проснуться. Отчасти это действительно работает. По крайней мере, хорошо знакомое убранство его крошечной спальни предстает перед глазами Юнги в более четком виде. Все то же тонкое светло-серое одеяло, едва ли толще покрывала, тот же немного кривоватый, доставшийся Юнги в наследство от предыдущих жильцов шкаф, одна дверца которого упрямо отказывается закрываться, тот же покрытый пятнами и сколами потолок и чуть пожелтевшие от времени обои в полоску, тот же заваленный его музыкальным оборудованием рабочий стол и стул, на спинке которого сегодня ожидаемо ничего нет. И, конечно же, распластавшийся на полу в позе звезды и отпихнувший во сне свое одеяло в другой конец комнаты Намджун.       Самая обычная, уже четвертая по счету среда на этой неделе. Ничего особенного.       Вчера он даже не дотянул до полуночи. Юнги не знает, в какой именно момент отрубился, но предполагает, что примерно где-то между второй и третьей банкой пива, пока усиленно пропускал мимо ушей подколы и настойчивые попытки его тонсэнов вызнать, кого именно он собрался звать на свидание, и вносил правки в песню Намджуна, небрежно отмахиваясь от слабых возражений младшего. По крайне мере, Юнги почти что уверен, что провалился в сон, потому что последнее что он помнит – как пытался удержать свое разморенное и дрейфующее сознание, что само по себе было почти невозможно сделать под мягкий и немного монотонный голос Джуна, прерываемый на удивление негромким отрывистым хихиканьем Хосока. Зато теперь Юнги может быть почти что уверен, что время не играет в перезапуске дня очень уж важной роли и, теперь, если ему захочется начать цикл заново, достаточно просто хорошенько приложиться головой обо что-нибудь или закинуться снотворным.       Шикарно.            Юнги отстраненно задается про себя вопросом, не проверить ли ему, перезапустится ли день, если он выпрыгнет сейчас из окна. С секунду Юнги вертит эту соблазнительную мысль в голове, но все же неохотно отодвигает ее подальше. Умереть он всегда успеет, к тому же на сегодня у него немного другие планы. Проверку подобных теорий он вполне может отложить на пару недель. Если к тому времени он так и не сумеет разобраться во всей этой чертовщине, вполне можно будет перейти к совсем уж экстремальным экспериментам и более радикальным решениям. А пока… пока он еще не настолько в отчаянии. На самом деле… Юнги еще рано впадать в отчаяние, потому что пока он еще толком ничего и не сделал.          Несколько минут он бездумно массирует и разминает онемевшее плечо, не то чтобы он, в самом деле, предполагает, что это вернет конечности потерянную чувствительность, скорее это просто помогает мозгу Юнги удостовериться, что она не отвалилась за ночь и все еще является частью его тела, даже несмотря на то, что он ее едва ли чувствует. Он ждет уже закономерной боли, неважно в голове или же плече, просто любой боли, потому что начало каждой новой среды сопровождается хотя бы одной болезненной вспышкой… в какой-либо части его тела. Это уже аксиома, в доказательстве которой Юнги даже не нуждается, поэтому сидит и ждет очередной волны боли, не желая, чтобы она настигла его на полпути в ванную и заставила скрючиться на полу рядышком с Джуном. Но к своему удивлению, даже спустя почти пять минут Юнги так и не ощущает ничего, кроме знакомой и привычной тяжести в голове, вызванной перманентным недосыпом и постоянным стрессом, с которой он давно уже настолько свыкся, что его сознание и не воспринимает ее как что-то негативное. И, честно говоря, он не может вот так с ходу понять, хороший это знак или нет – то, что боль так и не приходит.       Не то чтобы он сколько-нибудь скучал по острому и без сомнений очень бодрящему разряду боли, но любые изменения в этом дне, к осуществлению которых он лично не имеет никакого отношения, не могут не вызывать настороженности. Потому что… с чего бы им вообще происходить? Сегодняшний день чем-то отличается от других, и если да, то чем? Юнги недоверчиво хмыкает себе под нос. Ему вот совсем не верится в то, что его организм неожиданно осознал, что это не нормально – одаривать своего владельца какими-то полуфантомными болями, напоминая о пережитой несколько дней назад аварии, но и тратить половину утра, выжидая, пока его тело вспомнит, что вроде как ненавидит Юнги, он не намерен.       Отсутствие боли это странно, но Юнги приходит к справедливому заключению, что все равно не сможет сейчас понять, почему именно сегодня ему повезло ее не ощущать. Так что лучше просто наслаждаться первым почти безболезненным (стандартная утренняя мигрень, купирующаяся варевом из растворимого кофе - не в счет) пробуждением с того самого момента, как вся эта чертовщина с временной петлей началась. Юнги более чем уверен, что это одноразовая акция, и завтра он еще будет скучать по этому чувству и собственной озадаченности.       Поэтому, устало и совсем уж по-стариковски кряхтя, Юнги встает на ноги и, аккуратно переступая через разбросанные конечности своего тонсэна, пробирается в соседнюю комнату к кухонному уголку, где отключает будильник и ставит греться чайник. Мельком зацепив взглядом время, мелькнувшее на экране телефона, он невольно самоуничижительно фыркает. Надо же. У него примерно двадцать минут на сборы. Как и в самую первую среду на этой неделе. Забавно. Очевидно, даже ненормальные сбои в пространстве и времени не в силах сломать режим Юнги.        Минут десять Юнги тратит на то, чтобы умыться и как следует отрегулировать напор в душе. Он сомневается, что это спасет Намджуна (и его ванную) от слишком интенсивных водных процедур, поэтому заранее вытаскивает и ставит около раковины ведро с половой тряпкой. Недовольный свист выкипающего чайника заставляет Юнги вздрогнуть и высунуться из ванной, он легко посмеивается, когда, натыкается взглядом на всклоченную макушку резво подорвавшегося Джуна, которой тот принимается вертеть в попытках понять, откуда доносится страшный и противный звук, посмевший разбудить его. Юнги не может не задаться про себя вопросом, под какие же звуки вынужден засыпать в своей общаге парень, раз только истеричный и недовольный свист чайника способен его поднять.        - Хен… который час? – хрипит Джун, когда его сонно сощурившиеся глаза находят старшего и сосредотачиваются на нем. – Ты уже уходишь? – почти неразборчиво бормочет он, с явным трудом подавляя зевок и медленно потирая щеку, на которой остался отчетливый след от подушки.       Юнги не сдерживается, преодолевает разделяющие их два шага и в порыве умиления мягко взъерошивает и без того спутанные волосы парня.       - Еще рано, спи дальше, Джун-а, - отвечает он и невольно усмехается, когда видит, как озадаченно хмурится на это младший. Даже спросонья Намджун осознает, насколько нетипичен для его хена этот жест. Но, кажется, младший все еще наполовину в стране снов, поэтому просто не силах зафиксировать в голове эту мысль и начать задаваться какими-либо вопросами.        - Нее, хен, я позавтракаю с тобой, - упрямо качает парень головой и, решительно хлопнув себя по коленям, мужественно пытается подняться на ноги. Юнги тяжко вздыхает и качает головой, но не предпринимает попыток отговорить младшего, как в принципе и помочь ему встать.       - Хорошо. Будь осторожен с напором в душе, - предупреждает Юнги, сжав напоследок плечо младшего, после чего направляется к своему кухонному уголку, где выключает конфорку под чайником и достает из холодильника контейнер с жареным рисом для Намджуна.       Он успевает налить им кофе, разогреть еду младшему и даже накидать в заметках телефона что-то вроде примерного плана действия на сегодняшний день, когда из ванной, наконец, раздается приглушенный грохот и короткое восклицание, которые заставляют его с тяжким вздохом подняться из-за стола и направиться к месту происшествия. К тому моменту, как показывается виновато насупленная моська Намджуна, с челки и подбородка которого красноречиво стекают капли воды, Юнги уже стоит у порога ванной и, опираясь плечом на дверной косяк, спокойно протягивает парню полотенце. Кухонное правда, но Юнги очень сомневается, что Намджуну будет до этого какое-то дело.       - Хен, я там… - спешно начинает Намджун, но изумленно замирает на месте, обнаружив старшего прямо перед собой. Виноватое выражение сменяется озадаченным, еще сильнее Джун удивляется, заметив протянутое ему полотенце, на которое он растерянно пялится почти секунд двадцать.       - Попытался устроить потоп, как в твоей общаге, я уже понял, - нарочито невозмутимо тянет Юнги и медленно покачивает головой с таким видом, будто предугадать, что Намджун обольет пол и потолок его ванной, а заодно и себя, на его месте мог абсолютно любой. - Говорил же, быть осторожнее.       Не дав младшему возможности опомниться и всучив-таки полотенце ему в руки, Юнги аккуратно, но настойчиво отодвигает парня в сторону, проходит в ванную и принимается за уборку. Как и в предыдущие разы Намджун быстро отмирает и начинает рассыпаться в извинениях, горестно всплескивать руками, активно порываться помочь и в целом вьется около Юнги провинившимся щенком, на что Юнги только спокойно отмахивается и отсылает младшего завтракать. В конце концов, Юнги сам хотел проверить, сможет ли изменить это событие, так что именно ему и разбираться с последствиями. Зато теперь он точно знает – единственный способ избежать подобного исхода – не давать Намджуну вообще трогать гребанный душ. Очевидно, даже если Юнги установит полностью новую сантехнику, этот парень найдет способ сломать и ее.       Что заставляет Юнги невольно задуматься, действительно ли всему виной почти сверхъестественная способность Намджуна к разрушению всего и вся или, в самом деле, некоторые события этого дня просто должны произойти и обязательно произойдут, если самые минимальные условия, необходимые для них осуществления, будут соблюдены? Юнги не может не относиться к этой версии скептически, хотя бы потому, что не верит в такие эфемерные и слишком философские вещи, как фатум. Его вроде как успокаивает мысль, что его судьба целиком и полностью (за исключением всяких непредвиденных ситуаций или… несчастных случаев) зависит от него самого, поэтому он спешно отмахивается от всех этих размышлений, пока они не спровоцировали очередной приступ паники, с которым Юнги сегодня совершенно не настроен разбираться. Вчерашнего ему хватило за глаза.            - Хен, мне действительно очень жаль, - вновь принимается извиняться Джун, стоит только Юнги закончить с уборкой и усесться, наконец, за стол напротив друга.       - Все в порядке, Джун-а, забей, - чуть морщась из-за необходимости слушать все это в сотый раз, заверяет Юнги.       Он отхлебывает немного кофе из своей неизменной кружки со сколом и возвращается к перечитыванию плана, который накидал несколько минут назад. Юнги задумчиво поджимает губы, пока скользит внимательным взглядом по строчкам. Это не то чтобы прямо план, скорее просто те несколько событий сегодняшнего дня, которые, как ему кажется, имеют очень даже весомое значение и на которые ему следует обратить внимание и попробовать повлиять тем или иным образом. Хотя бы для того, чтобы понять, насколько сильно может их изменить и к каким последствиям это может привести.       Анализируя их с Намджуном вчерашний разговор о временных петлях, Юнги пришел к довольно неутешительному выводу, что у него на самом деле на руках не так уж и много информации. Если он действительно хочет пережить, наконец, эту среду, ему необходимо узнать как можно больше об этом дне и тех событиях, из которых он состоит. Потому что, очевидно, Юнги знает не все. Определенно, есть куча того, что Юнги упускает. Должна же быть причина, почему из всех ужасных дней, он из раза в раз переживает именно этот. Должна быть причина, которая заставляет этот день перезапускаться.       Если авария не имеет к происходящему никакого отношения (в чем Юнги, честно говоря, все еще очень сомневается), может, изменив другие события этого дня, даже если он и не найдет то самое «ключевое», то хотя бы сумеет понять, что вообще происходит? И, есть ли смысл, в принципе, искать это пресловутое «ключевое» событие, или теория Намджуна о том, что он может быть заперт в этом дне без всякой на то причины и без возможности выбраться, а значит и пытаться что-либо изменить априори бессмысленно, в самом деле, правдива? Юнги отлично помнит, что вчера теорий и предположений Намджун ему озвучил куда больше, но пессимистичный мозг Юнги, конечно же, зацепился именно за самый негативный вариант, просто потому что тот встревожил его больше всего.       К тому же, Юнги не может отрицать, что ему вроде как… любопытно. Любопытно проверить утверждение Намджуна, будто любой день можно при желании превратить в идеальный. Юнги в принципе не верит, что в этом мире что-то может быть «идеальным», хотя бы потому, что идеал сам по себе недостижим и существует лишь как образ чего-то, на что следует равняться, но к чему невозможно приблизиться. Так что ему не нужен «идеальный» день. Ему достаточно было бы и просто хорошего. А к «хорошему» у Юнги, честно говоря, довольно невысокие требования.       Если отбросить в сторону всю эту вакханалию с повторяющимся днем и постоянный страх остаться буквально навечно в этой петле, страх, от которого Юнги просто не может отмахнуться, как бы ни старался, который все равно нет-нет да холодит кончики его пальцев и опаляет ледяным дыханием его легкие, прокатывается стайкой полных паники мыслей по его сознанию и, затаившись, терпеливо ждет, пока Юнги чуть ослабит контроль над своим разумом; если отбросить все это, вчерашний день, например, был очень даже неплохим. И позавчерашний тоже. Любой день, в конце которого ему не приходится проверять щеками прочность асфальтового покрытия местных дорог, кажется Юнги не таким уж и плохим, честно говоря. Вот насколько стандарты Юнги в этом плане низки.       Но, если верить Намджуну, Юнги может сделать этот день лучше. Заранее зная развитие событий, он буквально может превратить этот день во что угодно.       Юнги невольно усмехается, когда думает о том, что, попади в такую ситуацию Джун, он бы точно использовал этот шанс и прожил бы столько идеальных дней, сколько, учитывая все переменные, вообще возможно было бы пережить в данных обстоятельствах. Намджун, скорее всего, не поленился бы расписать, как именно то или иное его действие или решение может повлиять на весь день. А затем он нашел бы способ разорвать эту петлю. Независимо от природы ее возникновения. Юнги точно знает, что младший сумел бы освоить как квантовую физику, так и все известные магические практики, если бы это было необходимо, чтобы выбраться.       Вот только именно Юнги живет в этой петле, и именно ему разбираться со всем этим безумием. Так что ему придется выбираться из этой передряги буквально на ощупь, довольствуясь своими ограниченными умственными и ментальными ресурсами.            Но Юнги соврал бы, если бы сказал, что ему не интересно узнать, насколько сильно на самом деле способен измениться этот день. Насколько в действительности велико его влияние на события и окружение? Зависит ли что-то от его выборов и как много? И может ли всего один иначе прожитый день изменить… вообще все? Юнги до всей этой чертовщины был уверен, что это невозможно, но теперь, когда в его распоряжении остался только один-единственный день, он уже не может утверждать этого со стопроцентной убежденностью.         Мысль, что он, возможно, застрял в этом дне на неопределенный срок, все еще пробуждает ледяные щупальца страха и паники, но сегодня Юнги не позволяет своему сознанию вновь слишком уж глубоко погружаться в размышления и вопросы, на которые у него нет ответов. Сегодня он заставляет себя сосредоточиться на том, что хочет и может изменить, потому что ему это вроде как необходимо. Ему необходимо хотя бы пытаться. Ему необходимо что-то делать. Ему необходимо сейчас доказать самому себе, что он способен повлиять хоть на что-то, чтобы у него осталась хоть какая-то надежда на то, что рано или поздно он сможет выбраться. Что у него все еще есть контроль хоть над чем-то. Даже если само мироздание красноречиво намекает ему на обратное.       Может, вчерашний день и убедил его в том, что угодить во временную петлю – на самом деле далеко не самое ужасное, что с ним в теории могло произойти, но все равно… это не значит, что он готов провести в этом дне вечность. Или хотя бы годы. Это все еще всего один день. Даже если Юнги сильно постарается, в один день невозможно впихнуть всю свою жизнь, которую, как оказалось, он очень даже хочет прожить.       Еще три среды назад он был уверен, что уже живет эту жизнь. Не совсем так, как ему того хотелось бы, запрещая себе слишком много и подавляя большинство желаний и порывов, которые просто не может себе позволить, но все же живет. Теперь же он в этом не то чтобы уверен.       - Хен, что-то случилось? Ты сегодня какой-то… слишком сосредоточенный, - отвлекает его от не очень приятных размышлений озабоченный голос Намджуна.       Юнги медленно моргает, не сразу улавливая суть вопроса, и лишь спустя несколько секунд неопределенно усмехается и покачивает головой в ответ.        - Просто загруженный день, думаю, как все успеть, - отвечает он, отрываясь от телефона, потухший экран которого уже довольно продолжительное время сверлил невидящим взглядом. Судя по тому, как вначале хмурится, а затем медленно понимающе кивает головой младший, этот ответ кажется Намджуну вполне себе в духе его хена-трудоголика, поэтому он не особо долго раздумывает над ним. – Ты хотел о чем-то со мной поговорить? – спрашивает Юнги, склоняя голову к плечу в вопросительном жесте. Ему действительно сегодня нужно многое успеть, так что он не может сидеть и ждать, пока Намджун соберется с духом и сам начнет свое осторожное наступление. Младший удивленно поднимает брови, и Юнги устало вздыхает и выразительно указывает глазами на тарелку друга. – Не просто же так ты так рано проснулся и даже сел завтракать со мной.       - Хен, неужели я не могу позавтракать с тобой без всякого корыстного мотива? – качает головой Джун и очень старательно пытается сделать вид, будто его действительно задевает, что его дружеское участие подвергают сомнению. Юнги достаточно лишь невпечаленно поднять бровь, чтобы заставить Намджуна посерьезнеть и отбросить попытки в актерскую игру. – Ладно, честно говоря, есть кое-что, о чем я хотел поговорить, - он с мгновение раздумывает, явно подбирая слова и аргументы, Юнги буквально видит, как Намджун весь напрягается, готовясь долго и упорно убеждать, и едва подавляет легкую улыбку. Намджун выглядит довольно забавно, когда пытается осторожничать. - Хен, помнишь, я рассказывал про то прослушивание, что проводится в моей компании? Ты точно уверен, что не хочешь попробовать? Да, им нужен в первую очередь исполнитель, но директор Бан…       - Ему может понравиться то, что могу сам писать музыку? – прерывает его на полуслове Юнги.       Он неторопливо скрещивает руки на груди и задумчиво кивает собственным словам, пока Намджун, немного растерянно хлопает глазами, явно сбитый с толку спокойным и размеренным тоном своего хена, который прежде старался как можно скорее сбежать от разговора, стоило ему только поднять тему прослушивания.       - Да… верно… он очень демократичен в этом плане, - с некоторой настороженностью тянет Джун. Взгляд, которым он смотрит на Юнги, становится более задумчивым и изучающим, как и всегда, когда парень сталкивает с реакцией противоположной той, которую он ожидал, и он не уверен, как именно ему стоит на это реагировать.       - Значит, если я пройду прослушивание, и ему понравятся мои тексты, есть вероятность, что меня не сильно будут потом ограничивать в творческом плане и позволят исполнять то, что я захочу? – спрашивает Юнги с более чем искренней заинтересованностью в голосе.       Намджун, все еще озадаченный неожиданной готовностью Юнги к сотрудничеству, быстро берет себя в руки, спешно расправляет плечи и с энтузиазмом кивает, видимо, решив оставить на потом попытки понять, почему именно его хен вдруг начал проявлять интерес к этому вопросу.       - Да… именно. Это небольшой лэйбл, так что они открыты новым идеям и направлениям и ищут разноплановых артистов, способных писать свою музыку. Да, с продвижением могут возникнуть проблемы, но, хен, в крупной компании вряд ли дадут столько творческой свободы, - проникновенно, с жаром принимается агитировать Джун, явно воодушевленный даже той малой искрой заинтересованности, что промелькнула в тоне его хена. Младший в порыве чувств даже придвигается поближе к Юнги и принимается увлеченно жестикулировать руками. – К тому же, хен, оборудование… если тебя возьмут, ты сможешь пользоваться оборудованием и студией компании, разве это не здорово? - глаза младшего радостно поблескивают, а он сам очень многозначительно и понимающе улыбается. Юнги немного удивленно и в то же время почти беспомощно цыкает себе под нос. Черт, Намджун слишком хорошо его знает и теперь вот так беззастенчиво использует страсть Юнги как к музыке, так и к музыкальной технике против него. И когда он только успел освоить азы манипулирования? – Хен, пожалуйста, подумай над этим, - теперь уже просит Джун, порывисто сжимая правую руку Юнги. Очевидно, Намджун решил сразу же вывалить на него все уловки, что, как ему известно, хоть немного эффективны при убеждении Мин Юнги. Юнги чувствует, как сами собой приподнимаются уголки его губ. – Это очень хорошая возможность для тебя сделать музыку своей профессией. Я знаю, ты хочешь этого и, честно говоря, я и сам очень хочу, чтобы твоя музыка была услышана. Потому что ты действительно талантлив, хен, и заслуживаешь того, чтобы твоя мечта исполнилась. Не отказывайся от этого шанса, хен.       Намджун немного неловко улыбается ему, показывая свои умилительные ямочки, но, как и всегда, когда желает заверить в своей искренности, смотрит в глаза прямо и решительно, не позволяя ни себе, ни собеседнику отвести взгляда. Юнги чувствует, как чуть крепче друг сжимает его ладонь, слышит, как от волнения подрагивает его голос, видит искреннее желание убедить и помочь и ощущает, как теплая благодарность, ставшая за последние три дня уже такой привычной, согревает его изнутри, заставляя черты лица расслабиться, а губы растянуться в мягкой улыбке. Юнги даже не думает пытаться хоть как-то ее скрыть или подавить. Какой смысл? Пусть Намджун видит, что Юнги приятно слышать что-то подобное.       Если это Намджун, то все в порядке. Ему можно видеть настоящие чувства Юнги.       Конечно, сколько бы раз Намджун ни говорил ему что-то подобное, Юнги все равно не может заставить себя до конца поверить этим словам. Маленький, противный голосок в его голове продолжает шептать ему, что Намджун - его тонсэн и друг, а потому необъективен, хотя разумом Юнги и понимает, что с какой стороны ни посмотри, объективной или нет, он действительно хорош в том, что делает. Он занимается музыкой достаточно долго, чтобы быть в состоянии дать самому себе и своим умениям адекватную оценку. Так что рациональная часть его существа понимает, что в словах Намджуна есть смысл. И все равно… та часть Юнги, что привыкла ненавидеть его и принижать его достижения не может позволить просто взять и согласиться с похвалой друга. Или с тем, что он действительно достоин каких бы то ни было шансов.       Этой части Юнги кажется, что он  вообще не достоин ничего, что могут позволить себе нормальные люди.       Поэтому Юнги медленно, чуть недоверчиво покачивает головой, словно слова младшего не подтапливают основание ледяных глыб сомнений, что громоздятся где-то в глубине его сознания, словно они не трогают какие-то невидимые струны глубоко в его душе, не греют ту часть его естества, что всегда нуждалась и будет нуждаться в признании. Будто эти слова вовсе не значат для Юнги больше, чем Намджун способен себе вообразить.       Ему не хочется, чтобы сегодня Намджун жалел его.       Так что Юнги просто чуть стискивает широкую ладонь Джуна в ответном пожатии, пытаясь таким способом передать хотя бы десятую часть той признательности, что ощущает, и медленно кивает.       - Хорошо. Я пройду это прослушивание.       Намджуну требуется несколько секунд, чтобы осознать эти слова, после чего его глаза забавно округляются, брови удивленно подлетают вверх, а рот невольно приоткрывается. Кажется, Юнги удалось сломать беднягу. Лишь когда с губ Юнги срывается несколько мягких смешков (озадаченная и откровенно растерянная моська Джуна - в самом деле, одно из самых забавных зрелищ, что ему пришлось наблюдать за последние дни), парень быстро моргает и спешно облизывает губы, явно стремительно переполняясь несмелым воодушевлением.       - Серьезно? Хен, ты… действительно согласен? Вот так просто? - не столько недоверчиво, сколько растерянно спрашивает младший, в порыве чувств сжимая руку Юнги чуть крепче нужного и заставляя того поморщиться от легкой боли.       - Ну, я могу еще поломаться, если тебе так хочется, - невозмутимо поводит плечом Юнги и позабавлено усмехается, когда Джун в ответ поспешно качает головой, будто и в самом деле на миг пугается, что Юнги может передумать.       - Нет, хен, не надо, я понял, что ты серьезен, я просто… удивлен. Ты так неожиданно согласился, - губы младшего складываются в нерешительную улыбку, а глаза начинают поблескивать все радостнее и интенсивнее по мере того, как Джун все тверже убеждается, что не галлюцинирует.       Судя по его реакции, Намджун действительно всей душой верит, что это прослушивание изменит жизнь его хена к лучшему, Юнги даже почти чувствует себя виноватым из-за того, что так долго избегал и отмахивался от этого разговора. Ему давно следовало просто согласиться. Хотя бы для того, чтобы сделать Намджуна счастливым. И, глядя на друга в это мгновение, Юнги не может не подумать, что готов отныне каждый день соглашаться пройти это прослушивание лишь для того, чтобы иметь возможность видеть своего младшего таким довольным. Юнги кажется, что он очень давно не видел этих радостных искорок в глазах Джуна, и это осознание неприятно колет где-то в районе груди.           - Ты можешь быть очень убедителен, - хмыкает себе под нос Юнги, поспешно отводит глаза в сторону, почувствовав что-то отдаленно похожее на неловкость, и прячется за своей кружкой, из которой делает большой глоток обжигающего горечью кофе.       - Хен, если ты согласился только потому, что я к тебе пристал… - нахмурившись, начинает Намджун озабоченным тоном, но Юнги, скривившись, перебивает его.       - Не говори глупостей, Джун-а. Просто сегодня… сегодня нет смысла отказываться от чего-то подобного.       Юнги закусывает нижнюю губу и медленно проводит кончиками пальцев по сколу на ободке своей черной кружки. Эти слова отчего-то горечью оседают на его языке, и в сравнении с ними кофе кажется уже не таким гадким на вкус. Все это утро он старательно гнал от себя мысли, что буквально находится в ловушке, вынужденный переживать один и тот же день из раза в раз. Отмахивался от вопроса, стоит ли вообще пытаться что-либо изменить, если завтра все равно не наступит, прятался от настойчивого ощущения собственной беспомощности перед чем-то гораздо сильнее и больше него. В этих мыслях и чувствах нет никакой пользы, поэтому и сейчас Юнги отталкивает их так глубоко в свое подсознание, насколько только может. Однако… он не может просто сделать вид, будто их нет. Потому что они все еще, затаившись, выжидают где-то в глубине его сознания и медленно отравляют подспудной тревогой и сомнениями изнутри его мысли, окрашивая в мрачные тона и настроения.       Возможно, через пару сред, когда запас его внутренних сил и упрямства вновь истощится, он и не сможет больше от них бежать, не сможет их сдерживать, и они поглотят его, утащат в мрачную и беспросветную пучину новой панической атаки или полноценного нервного срыва, но это будет потом, с другим Мин Юнги. Сейчас же Юнги делает глубокий вздох и в немного кривой, но успокаивающей улыбке приподнимает уголки губ, чтобы показать недоуменно нахмурившемуся Намджуну, что все в порядке.       Потому что это правда.       Сегодня нет смысла расстраивать друга, нет смысла отказываться от возможностей, нет смысла подавлять свои желания, потому что сегодня Юнги не хочется о чем-либо сожалеть. Сегодня Юнги решает позволить себе все те вещи, которые опасался позволять себе даже просто хотеть. Сегодня он просто хочет, чтобы хотя бы часть того, что он месяцами считал невозможным, от чего отмахивался, что игнорировал и запрещал себе, стало осуществимым и очень даже достижимым.       - Сегодня какой-то особенный день? – явно не понимая, как именно должен реагировать, спрашивает Джун.       Он отпускает руку Юнги и, прищурившись, внимательно рассматривает его. Очевидно, младший в одном шаге от того, чтобы начать спрашивать, все ли у Юнги в порядке. За последние дни Юнги так часто слышал от него этот вопрос, что может буквально видеть, в каком момент он зарождается в голове парня.       - Похоже на то, - неопределенно качнув головой, произносит Юнги, и прежде чем младший успевает что-либо спросить, продолжает: - Так что там с той песней, которую ты все никак не можешь закончить?       Намджун недоуменно поднимает брови, затем хмурится, очевидно, пытаясь припомнить, когда вообще говорил Юнги о проблемах с песней. Он мучается несколько секунд, но быстро бросает свои попытки вспомнить то, чего не было, и, явно слишком окрыленный интересом старшего, принимается рассказывать о треке, который Юнги за последние два дня буквально выучил наизусть. На самом деле на данный момент он знает этот трек даже лучше самого Намджуна, потому что помнит каждую его версию и вариацию и точно знает, во что именно его можно превратить.       Намджун достает свой ноутбук и дает ему прослушать мелодию, пока Юнги неспешно собирается на работу в студию. Натянув поверх толстовки, которую носит уже четвертый день подряд, ветровку с капюшоном, Юнги спешно и довольно схематично записывает на первом попавшемся ему под руку листке бумаги (кажется, это какой-то замызганный чек из магазина) комбинацию аккордов и вручает его совсем уж растерянному Намджуну. Юнги смотрит на экран телефона, проверяя время, едва слышно чертыхается и, игнорируя изумленные расспросы Джуна, быстро бросается к прихожей, обувается и берется за дверную ручку.       - Позавтракай нормально и закрой дверь, когда будешь уходить. Я вернусь поздно, так что не нужно сидеть и ждать меня. Хоби мне плешь проест, если твой режим сна собьется, пока ты живешь у меня, - без особого выражения проговаривает Юнги, больше сосредоточенный на попытках понять, не забыл ли он чего. Не то чтобы ему есть большое дело до того, опоздает он сегодня или нет. На самом деле, ему как раз таки нужно сегодня опоздать, но в то же время и не слишком сильно.       Намджун, следующий за ним по пятам последние пару минут, недоуменно хлопает глазами.       - Как он узнает? – спрашивает он, но когда Юнги смеряет его очень выразительным взглядом, чуть кривится и кивает. – Да, ты прав, хен, это же Хоби. Неважно как, он узнает, - Юнги уже одной ногой за дверью, когда Намджун поспешно кидает ему вдогонку: - Хен… ты же знаешь, что я все равно буду тебя ждать? Мне нужно подробное объяснение относительно вот этого, - Юнги разворачивается и видит, что Намджун красноречиво помахивает в воздухе бумажкой, расписанной аккордами и неровными пометками к ним. Юнги хмурится, но прежде чем он успевает что-либо возразить, Джун с легкой улыбкой продолжает: – Так что… не задерживайся слишком сильно, ладно? Мне ведь тоже от Хоби достанется, если я не буду за тобой присматривать. Давай не будем друг друга подставлять.       Юнги тратит несколько лишних секунд на то, чтобы внимательно посмотреть на друга, а затем медленно улыбнуться ему. И если эта улыбка каким-то образом получается куда мягче и теплее, чем он позволяет ей быть обычно, Юнги делает вид, что в этом нет ничего особенного. Делает вид, будто напоминание о том, что и сегодня кто-то будет ждать его возвращения, не надламывает что-то внутри него. В хорошем смысле этого слова. Он делает вид, что это нормально для него – показывать так откровенно, что он тронут и благодарен.       Потому что сегодня ему хочется, чтобы это было для него нормально.       Потому что сегодня ему не хочется скрывать свои чувства.       Хотя бы сегодня он может себе это позволить.

***

      В студию Юнги предсказуемо опаздывает, но так как в его планы и не входило приходить вовремя, он без всякого интереса разглядывает потертые носки собственных кроссовок, пока начальник с чувством и явным удовольствием отчитывает его посреди коридора компании, и думает о том, что ему все же стоило надеть что-нибудь поприличнее. Юнги мало что знает о романтике и отношениях, но он более чем уверен, что приглашать кого-то на свидание в кроссовках с убитой и отклеивающейся подошвой не то чтобы показывает его с положительной и очень уж привлекательной стороны.       Юнги хмурится из-за этих мыслей и раздраженно фыркает себе под нос, отмахиваясь от них. Это глупо. Сокджин и без того отлично знает, насколько плачевно его финансовое положение, и он видел Юнги после того, как тот целый день не слезал со скутера, видел его уставшим и раздраженным, хмурым и угрожающе молчаливым после особенно тяжелых смен - пытаться произвести впечатление после чего-то подобного было бы как минимум странно.       К тому же… не то чтобы Юнги вообще умел производить какое-либо впечатление кроме негативного. Ему никогда не давалась эта наука – нравиться другим.       Если так подумать… раз даже спустя пять месяцев всех не особо располагающих к сближению взаимодействий Сокджин все еще продолжает по-своему заботиться о нем, продолжает осыпать дурацкими каламбурами и беспокоиться, несмотря на демонстративную незаинтересованность со стороны Юнги, то, возможно, Юнги и не нужно так нервничать и лезть из кожи вон? Если он прав и Сокджину он действительно… нравится (Юнги раздраженно кривится, когда осознает, что от одной только этой мысли его сердце вновь предательски взволновано подпрыгивает в груди), разве старшему не должно быть плевать на то, как он выглядит и во что одет? Может, у Сокджина что-то вроде странного фетиша и его как раз привлекают хмурые, нелюдимые и надломленные изнутри люди с ментальными проблемами и пустотой в дырявых карманах?       Несколько  мгновений Юнги всерьез раздумывает, делает ли его надежда на что-то подобное просто эгоистичным и жадным человеком или еще и откровенно жалким, но, в конце концов, приходит к выводу, что это и не важно. Не важно, почему он привлекает Сокджина (если  Юнги окончательно не свихнулся и не придумал себе все эти многочисленные «признаки» и «сигналы», которые его мозг решил интерпретировать, как проявления заинтересованности и симпатии), не важно, что сам Юнги не может придумать ни одной причины, по которой даже чисто теоретически мог бы понравиться Сокджину, не важно, что рациональная и объективная часть его сознания убеждена – такие люди, как Ким Сокджин, никогда не стали бы рассматривать кого-то вроде Юнги в качестве романтического интереса; важно лишь то, что вопреки здравому смыслу он все же может нравиться Сокджину.       Это маловероятно и, живи они в нормальном мире, скорее всего было бы и вовсе невозможно и абсурдно, но… очевидно, они живут в мире, в котором повторение одного и того дня не является чем-то фантастическим, так, как Юнги все еще может быть уверен в том, что в этой реальности возможно, а что нет? Разве тот факт, что он может действительно нравиться Ким Сокджину невероятнее и сюрреалистичнее всего того, что он пережил за последние три дня?       В каком-то смысле да. Но явно не настолько, чтобы остановить ту жадную, отчаянно тянущуюся к теплу и вниманию часть его существа, которая просто не может не вцепиться в эту возможность, которая не может не зациклиться целиком и полностью на этой вероятности, не может не нашептывать Юнги, что он будет жалеть до конца жизни, если упустит шанс узнать наверняка. В конце концов… он ведь собирается просто спросить. Это еще не означает, что Сокджин вообще согласится на… что-либо. Одно простое приглашение еще ни к чему не обязывает ни его самого, ни Сокджина. Одно лишь желание прояснить ситуацию и получше узнать этого парня не превращает Юнги в странного и жуткого извращенца.       Юнги недовольно морщится, когда ощущает, как из-за этих мыслей наливаются жарким и неуютным румянцем его скулы, а рука вновь сама собой тянется к мочке уха в бессознательной попытке стереть это странное ощущение. Он прерывисто выдыхает и устремляет задумчивый взгляд в одно из окон, которых в коридоре здания студии довольно много. На улице пока солнечно, но он знает, что всего через пару часов небо затянут сизые, пасмурные тучи.       Никто ведь не умрет от того, что он просто спросит. Ну, может, разве что немного пострадает его гордость, если Сокджин отошьет его. Но Юнги сможет это пережить. Учитывая, что завтра Сокджин все равно не вспомнит о его позоре, он сумеет с ним смириться. Зато Юнги будет точно знать, что этот парень чувствует, и перестанет уже, наконец, ломать себе голову и психику в попытках понять, действительно ли с ним флиртуют или же он сам себе придумал всю эту двусмысленность в словах и поступках старшего. Честно говоря, вся эта кутерьма с повторяющимся днем немного так сводит его с ума, он не может тратить свои нервные клетки еще и на шараду под именем Ким Сокджин, какой бы интересной и завораживающей она ни была. Так что да... было бы неплохо добиться какой-то определенности хотя бы в этом вопросе.       И все же… Юнги поджимает губы, а вместе с ними сжимает в кулаки и мелко подрагивающие руки. Юнги ведь действительно, объективно и совершенно безнадежно плох во всем этом. Во всем, что касается чувств и романтики.       Как вообще пригласить на свидание кого-то вроде Ким Сокджина? Он же… просто невероятно красивый. С любых предвзятых и непредвзятых точек зрения и с какого угла на него ни посмотри. Юнги уверен, этот парень вот вообще не заморачивается, когда делает селфи или фотографируется, потому что знает, что в любой позе и при любом освещении получится потрясающе. Ему такие предложения, наверняка, поступают по несколько раз на дню. У него, наверняка, десятки вариантов гораздо, гораздо лучше Мин Юнги с его вечно недовольным и выпитым жизнью лицом, темными мешками под глазами от недосыпа и целой глыбой проблем и ментальных заморочек в голове. Юнги знает, что ни один нормальный человек не выбрал бы его. Он сам себя не выбрал бы.       Поэтому Юнги просто не может не думать, что окончательно чокнулся со всеми этими временными сдвигами и катаклизмами, раз на полном серьезе в последние дни задается вопросом, может ли на самом деле нравиться Сокджину. Это дико – предполагать подобное, потому что Ким Сокджин вот вообще не из его лиги. И все равно… Юнги не может просто взять и выбросить эту мысль из своей головы. Потому что Ким Сокджин – не нормальный человек и у него, несмотря на всю его красоту и отзывчивость, очень странные представления не только о юморе, но и вообще о том, что достойно его внимания и заботы, а что нет. Ким Сокджин странный, и этот факт в купе с его сбивающими с толку реакциями, поступками и словами не дает Юнги отмахнуться от всех назойливых «а вдруг» и «может быть», что настойчиво заполонили его голову после их вчерашнего телефонного разговора.        На самом деле… если Юнги вот так ни с того ни с сего пригласит его на свидание, Сокджин может согласиться только по одной причине.       Он согласится, только если Юнги ему действительно очень сильно нравится.       От этой мысли Юнги становится жарко и ему приходится мысленно отвесить себе несколько отрезвляющих оплеух, чтобы привести разгулявшееся и разогнавшееся в груди сердце в чувство, а собственное воображение заставить сбавить обороты. Он еще даже не спросил, не стоит делать какие-либо предположения заранее.       Краем уха Юнги улавливает отрывки проникновенной речи начальника, но ее содержание не слишком сильно отличается от того, что он слышал два дня назад, так что он с чистой совестью пропускает больше половины мимо себя и просто ждет, когда один бездарный продюсер забредет в этот уголок здания. Быть мальчиком на побегушках под началом этого мужчины Юнги хочется почти так же сильно, как и слушать потрясающую симфонию за авторством Ким Намджуна и его будильника каждое утро, но если уж он вознамерился кардинально изменить этот день, то ему придется набраться терпения и пожертвовать еще парочкой сотен своих нервных клеток. Поэтому-то Юнги не является очень уж большим поклонником совершения добрых дел и амбассадором благородных поступков. Они всегда отнимают много сил и зачастую стоят слишком дорого.       Юнги уже принимается нетерпеливо перекатываться с пятки на носок, устав притворяться, что воспринимает хоть что-то из тирады начальника, когда в коридоре, наконец, появляется хорошо знакомый ему продюсер. Мужчина окидывает открывшуюся ему картину незаинтересованным взглядом, отрывисто здоровается с начальником Юнги, который ради такого дела даже на секунду перестает распекать своего подчиненного, и, задумчиво покручивая пачку сигарет в руках, небрежно упоминает, что у него сейчас должна быть запись с одной группой и ему не помешала бы помощь. Юнги поджимает губы, пряча ухмылку, и принимает настолько смиренный вид, насколько только способен принять, учитывая, что в целом только примерно представляет, как должно выглядеть это выражение.       Как только Юнги оказывается в комнате звукозаписи, он принимается за работу. Первым делом он вызывается принести кофе, на что продюсер удивленно приподнимает брови. Они не часто работали вместе прежде, но даже этих нескольких раз хватило, чтобы понять - Юнги толковый работник, но не очень расторопный и активный, так что такое рвение с его стороны, наверняка, не может не казаться необычным. Однако, в конце концов, мужчина равнодушно пожимает плечами и отпускает его, предварительно продиктовав заказ. Юнги послушно кивает, быстро стягивает с рабочего стола одну из распечаток с текстом песни, которую они сегодня должны записывать, и спускается в холл здания, проверяя на ходу время на телефоне.       Он оказывается на первом этаже как раз вовремя, чтобы успеть встретить девушек и их менеджера. Юнги перехватывает их прямо посреди вестибюля, невозмутимо представляется помощником продюсера, надеясь, что ни у кого из них не возникнет потребности достаточно внимательно присматриваться к строке «должность» в его пропуске сотрудника, который он им демонстрирует, и быстро сообщает, что произошли некоторые перестановки в партиях. Девочки недоуменно и немного испуганно переглядываются, их менеджер чуть хмурится, но, так как музыкальная сторона не относится к сфере его влияния, он лишь неопределенно пожимает плечами.       Уже в лифте, бегло пробегаясь по тексту глазами и припоминая мелодию песни, Юнги распределяет партии между мемберами. За те два дня, что ему пришлось провести с ними в студии, он суммарно слушал их вокал часов семь-восемь, Юнги точно знает, какие партии подходят каждой из них в большей или меньшей степени и знает, что именно нужно сделать, чтобы эта песня зазвучала правильно. Это все еще более чем посредственное музыкальное произведение, и Юнги не может не представлять в своей голове сразу около десятка способов переделать его и сделать куда интереснее, но его основная задача – не записать какой-то невероятный хит, а просто сделать следующие несколько часов записи хоть немного меньше похожими на пытки для всех участников этого процесса, так что он сосредотачивается на том, на что действительно может хоть как-то повлиять.        - Но мы репетировали совсем иначе, не знаю, сможем ли мы вот так сходу… - с явным сомнением в голосе проговаривает лидер девушек, остальные мемберы согласно кивают и обмениваются полными смятения взглядами.       Юнги едва сдерживает усталый вздох. Не может же он им сказать, что им нужно послушать его, если они не хотят, чтобы следующие несколько часов их жизней превратились в ад. Вряд ли это прозвучало бы из его уст очень уж обнадеживающе и располагающе.       - Сможете, ничего невероятно сложного в том, чтобы спеть другую партию, нет. Тем более, если эта партия тебе подходит. К тому же, я буду вам помогать, - спокойно заверяет их Юнги и приглашающее машет рукой в сторону открывшихся створок лифта, когда они прибывают на нужный им этаж. – Господин Ли может быть несдержанным и грубым, так что, если во время работы у вас появятся вопросы или какие-то предложения, просто подайте мне знак, я все объясню, - ведя эту небольшую процессию за собой по немного витиеватым коридорам, невозмутимо заверяет Юнги.       Он оборачивается и, когда видит, как девушки все еще немного озадаченно и взволнованно переглядываются, но все же робко кивают в ответ, медленно выдыхает. Что ж, следующие несколько часов явно будут нелегкими для всех них, но все же есть надежда, что ему удастся сделать их не такими уж невыносимыми, каким они были в предыдущие среды.       Он приводит девушек в студию и в ответ на недовольный вопрос своего непосредственного на сегодня начальника относительно отсутствия у него кофе Юнги лишь разводит руками в стороны и отговаривается тем, что кофе-автоматы в здании не работают. Тираду мужчины о том, что он должен был купить кофе в нормальной кофейне (куда он изначально и отпрашивался), Юнги равнодушно пропускает мимо ушей. Не дав мужчине закончить, он кладет на стол перед ним листок с текстом и принимается первым попавшимся под руку карандашом отмечать, перестановки в партиях девочек.       - У одной из них проблемы со связками, поэтому они перераспределили партии между собой, - отвечает Юнги на непонимающий и, кажется, даже немного удивленный такой наглостью с его стороны взгляд мужчины. Его голос звучит так ровно и отстраненно, будто он вовсе не придумал все это мгновение назад, что Юнги и сам почти верит собственным словам.       - Черт, да вы издеваетесь. Такие вещи нужно обговаривать заранее, - раздраженно шипит сквозь зубы продюсер, затем, не церемонясь, вырывает из-под руки Юнги лист и принимается, недовольно нахмурившись, изучать его. Он кидает в сторону девочек грозные взоры, из-за которых те несмело жмутся друг к дружке, а затем как-то неопределенно покачивает головой. – Ладно, посмотрим, что из этого выйдет, - отмахивается он, в конце концов, и Юнги с некоторым облегчением выдыхает. Не хватало еще следующие полчаса тратить на уговоры этого придурка.       Вместо этого ближайшие три часа Юнги тратит на выполнение работы, которой обычно занимается главный продюсер, при этом старательно делая вид, будто вовсе этого не делает. Это самый настоящий абсурд, из-за которого Юнги едва ли не скрипит зубами в порыве бессильного бешенства время от времени, но он ничего не может с этим поделать. Из-за того, как часто ему приходится закатывать глаза, его голова вновь начинает отчаянно и жалобно раскалываться, но и с этим он ничего не может поделать, Юнги отлично понимает, что это то, с чем ему нужно смириться, если он хочет, чтобы чертова песня была записана без истерик и слез на лицах девчонок. В третий раз Юнги просто не сможет это все выслушивать.       Поэтому он носится по небольшой студии, словно обезумевшая белка, каким-то волшебным образом успевая быть одновременно везде и делать несколько дел сразу. Он подносит продюсеру Ли очередной стаканчик дешевого кофе, ради которого ему приходится бежать в другую часть здания, и перетягивает на себя все внимание мужчины, когда тот начинает откровенно расходиться и перестает контролировать свой язык. Под видом проверки исправности микрофонов Юнги заходит в отдельную комнатушку, где по очереди записываются девушки, когда замечает, что кто-то из них теряется и совсем не понимает, чего именно Ли хочет. По истечении второго часа Юнги окончательно уверяется в том, что и сам Ли не понимает, чего хочет.       Юнги, отбросив все свое недовольство и раздражение (потому что никто из девчонок не виноват в том, что они отчаянно буксуют на месте с этой гребанной песней), терпеливо объясняет каждой из них, что от них требуется, в каких местах фразы необходимо сделать акцент, где добавить больше воздуха в голос, а где вытянуть ноту повыше. Ну, все те вещи, которые, очевидно, до них должен был доносить человек, сидящий в контрольной комнате перед микшерным пультом. Уже спустя час девочки сами сначала робко, а затем все более и более охотнее начинают подходить к Юнги с просьбами объяснить, как именно им спеть так, чтобы не нарваться на крики и едкие замечания. Похоже, поначалу сосредоточенно-хмурый вид Юнги очень сильно их настораживал, но познакомившись немного поближе с методами работы их нового продюсера, девушки пришли к выводу, что отрывистые и лаконичные объяснения Юнги, куда информативнее и полезнее витиеватого и пространного ора господина Ли.       - Юнги-оппа, помоги, пожалуйста, - едва ли не со слезами на глазах шепчет одна из девочек (кажется, самая младшая из них, по крайней мере Юнги так думается), когда ей, наконец, позволяют выйти из кабинки спустя десять минут непрерывного крика Ли.       Юнги пришлось немного пошаманить над аппаратурой, чтобы «приглушить» тираду мужчины и не дать девочке услышать все, но она определенно видела перекошенное от ярости лицо продюсера и то, как ее одногруппницы расстроено и неловко поеживались и жались друг к другу на диванчике позади него. Заходить в кабинку после нее явно ни у кого теперь нет желания.        Юнги тяжело вздыхает, бросает взгляд на большие настенные электронные часы, висящие на противоположной стене, и напряженно закусывает губу. В предыдущие дни примерно в это время он уже сидел в переулке рядом с мусорными баками и пытался игнорировать вибрацию телефона в кармане своей толстовки. Сегодня он заранее отключил телефон, так что даже не уверен, увидит ли уведомление о семи пропущенных звонках, когда включит его. Может, поняв, что он недоступен, человек на том конце провода, будет не так настойчив? Хотя Юнги очень и очень в этом сомневается. Упрямство всегда было их общей чертой, и он уверен с годами это никак не изменилось.       Юнги встряхивается, спешно поводит плечами и отбрасывает эти ненужные и бесполезные мысли в сторону. Он позволяет себе лишь на мгновение расстроиться из-за того, что лишился возможности перекинуться парой слов с Хосоком (его солнечная энергия была бы сейчас очень даже кстати), но тут же заставляет себя развернуться, встать на ноги и тихонько отойти вместе с девушкой в сторонку, подальше от Ли. Не то чтобы в другом конце комнаты их совсем будет не слышно, но Юнги знает, что, как только за микрофон встанет другая вокалистка, Ли просто не сможет сфокусироваться на их перешептываниях. Да и не то чтобы ему или менеджеру девушек, без интереса залипающего в свой телефон последние пару часов, есть какое-то дело до их разговоров, честно говоря.       - Зачем он так? Разве… разве я была настолько ужасна? – дрожащим голосом спрашивает девушка, протягивая Юнги измятый листок с лирикой и неровными пометками к ее партии и вперивая в него влажно поблескивающий взгляд. Ее аккуратные губки подергиваются, а брови жалобно нахмуриваются, еще немного и девчонка расплачется.       Юнги, чувствуя себя невероятно уставшим, вздыхает еще тяжелее. Никогда он не умел утешать детей. Да и взрослых тоже. Но взрослые хотя бы отлично это понимали и обычно не приходили к нему за утешением, так что сейчас он понятия не имеет, что ему делать. Сюда бы Намджуна с его успокаивающим рационализмом и мягким голосом или Хосока с его умением поддерживать и сопереживать, Юнги же просто хочется последовать уже проверенному сценарию – спуститься в грязный переулок и выкурить парочку украденных у Ли сигарет, чтобы избавиться от неприятно свербящего и глухого раздражения изо всей этой ситуации и своего непосредственного в ней участия.        - Нет, не была, - вместо того, чтобы пойти на поводу у этого порыва, без всякого выражения спокойно проговаривает он, отстраненно изучая каракули на полях листка. - Но тебе и не обязательно быть в чем-то откровенно ужасной, чтобы некоторые люди выливали на тебя все то дерьмо, что варится в их головах, - Юнги поднимает глаза, когда слышит полузадушенное аханье, и, увидев, с каким изумлением смотрит на него девушка, чуть морщится и мысленно отвешивает себе подзатыльник. Перед ним же ребенок, господи боже. Ему тоже не мешало бы следить за языком. Скорее всего, часы, проведенные в одной тесной комнате с Ли, очень негативно сказываются на его нервной системе и способности фильтровать свою речь. – Смотри, в этом месте ты отстаешь по ритму, тебе не нужно растягивать слоги в конце, - указывая пальцем на нужные строчки, принимается объяснять Юнги, предварительно немного неловко откашлявшись. – В целом, ты неплохо поймала настроение песни, но было бы лучше, добавь ты больше воздуха и легкости в голос.       - В самом деле? Хорошо, я попробую… да. Спасибо большое, оппа, - чуть нахмурившись и явно задумавшись над его словами, проговаривает девушка, забирая листок. – Надеюсь, когда мы придем записываться сюда в следующий раз, именно ты будешь нашим продюсером, - робко улыбаясь, проговаривает она неожиданно. Юнги чувствует, как сами собой в недоумении поднимаются его брови, но девушка, не замечая его удивления, заправляет за ухо выбившуюся из хвоста прядь и продолжает: - Просто… все вокруг обращаются с нами так, будто заранее знают, что у нас нет никаких шансов стать популярными, будто мы не стоим их времени, хотя мы еще даже не дебютировали. Девочки стараются не показывать виду, но их это очень расстраивает. За последние недели ты один из немногих, оппа, кто действительно пытается нам помочь. Так что… в самом деле, спасибо большое, - проникновенно и с жаром, как могут только воодушевленные дети, заканчивает девушка, а затем совершенно внезапно сгибается в легком поклоне, который совсем уж вводит Юнги в ступор.       С секунду Юнги просто тупо смотрит на ее затылок, не зная, как именно реагировать на что-то подобное, но затем резко отмирает, как-то ломано усмехается от нелепости и неловкости всей этой ситуации и поспешно похлопывает ее по плечу, молча уговаривая выпрямиться. В конце концов, он ведь не сделал ничего особенного. Ему просто не хотелось вновь ощущать это противное, выкручивающее ему внутренности недовольство собой, не хотелось вновь видеть слезы на чужих щеках и мучиться от затаенного и прогорклого чувства вины, вызванного тем, что позволил им появиться, тем, что ничего не сказал, не заступился, даже несмотря на то, что вроде как и не обязан был.       Юнги делает все это из эгоистичных побуждений, он просто хочет хотя бы раз прожить этот день без каких-либо сожалений, этим девушкам всего лишь не повезло изначально стать одним из них. Так что им не стоит его благодарить. Ведь он вмешался и хоть что-то сделал для них только сегодня, только после того, как этот день повторился в четвертый раз. Он должен был сделать это еще тогда, в самый первый день. Ведь… если завтра снова не наступит, его действия в эту среду снова не будут иметь никакого значения.       - Не надо меня благодарить, лучше спой свою часть нормально, чтобы мы могли поскорее со всем этим закончить, - морщит нос Юнги, упорно игнорируя собственные налившиеся жаром мочки и отводя взгляд в сторону.       Юнги действительно не понимает, что вообще происходит с этим миром. Ладно, плевать на всякие необъяснимые пространственно-временные сбои, с этим Юнги еще худо-бедно смирился, но то, что окружающие люди продолжают говорить ему подобные неловкие и странные вещи… этого Юнги никак не может понять. Похоже, этот мир действительно с каждым днем все больше и больше сходит с ума.       Девушка немного смущенно улыбается ему и усаживается на маленький диванчик, на котором теснятся остальные мемберы ее группы, перешептывающиеся между собой и напряженно наблюдающие за своим лидером, что как раз в это время записывает свою часть. Юнги, все еще чувствуя себя неловко из-за недавнего взаимодействия, бездумно потирает больное плечо и, резко развернувшись, направляется обратно к микшерному пульту и недовольно покачивающему головой Ли. Похоже, Юнги снова нужно вмешаться и немного «приглушить» его.       К удивлению Юнги, да, кажется, и всех в студии, они заканчивают спустя примерно час. По комнате прокатывается коллективный полный облегчения и легкого недоверия вздох, когда продюсер Ли объявляет об этом. Девушки несмело переглядываются и в целом выглядят так, будто не уверены уместно ли это – если они начнут обниматься и плакать от счастья прямо здесь и сейчас, и Юнги в принципе не стал бы их упрекать, начни они все это делать. Он чувствует себя таким вымотанным, что ему с трудом удается подавить желание закрыть глаза и устало растереть щеки, так что он тоже невероятно рад тому, что эта вокально-ментальная пытка для его нервов и ушей закончилась.       В его уже уставшем мозгу мелькает как никогда привлекательная мысль просто забить сегодня на свою вторую подработку, но он почти сразу же отметает ее в сторону. Это неловко – вновь заставлять Чонгука работать за него. Тем более учитывая, что он знает, насколько тяжелой из-за дождя будет эта вечерняя смена. Он до сих пор чувствует себя немного виноватым за то, что заставил младшего пройти через это вчера. Но вчера у Юнги хотя бы действительно была весомая причина - он в самом деле не смог бы справиться с чем-то настолько утомляющим и требующим полной сосредоточенности, как вождение во время дождя. Вчера он, из-за его эмоционально нестабильного состояния, просто не смог бы сесть за руль.       К тому же… он уже знает, что Сокджин сегодня задержится после работы. Юнги все равно придется его ждать, если он хочет…          Менеджер, явно торопясь на следующую в их расписании локацию, быстренько собирает девочек и выводит из студии, из-за чего они едва успевают благодарно поклониться на прощание продюсеру Ли, который на это небрежно машет рукой, и Юнги, который лишь замедленно и удивленно моргает, глядя им вслед. Ему будто бы показалось, что ему девушки поклонились куда ниже, что, конечно же, глупость и вообще ни о чем не говорит. Юнги неопределенно хмыкает себе под нос, не зная, как относиться к увиденному и, стараясь особо не зацикливаться на приятном и согревающем его грудную клетку ощущении довольства от проделанной работы, молча принимается сохранять и сортировать данные в компьютере.       Сегодня они записали партии девочек в сотне и одной вариации, так что теперь осталось только выбрать самые удачные и свести все это добро вместе, и пусть Юнги еще не слышал конечного результата и вряд ли услышит (учитывая, что он застрял в этом дне на неопределенный срок), он уже сейчас может довольно четко представить, каким получится конечный продукт. Обычно Юнги редко когда бывает доволен собственной работой, особенно если дело касается музыки, но в этот раз он, что удивительно, чувствует что-то сродни удовлетворению. Это странное, почти полузабытое ощущение, которое Юнги не испытывал, похоже, слишком давно и, конечно же, никогда прежде не ассоциировал с местом своей работы, где ему приходилось едва ли не отвоевывать возможность просто подышать рядом с микшером или аппаратурой, которая, по словам его любимого начальника, стоят дороже его почек и жизни. Поэтому чувствуя что-то подобное сейчас, Юнги немного теряется.       - Неплохо придумано.       Эти небрежно брошенные слова выводят Юнги из состояния оцепенелой задумчивости и заставляют встрепенуться. Он хмурится и поворачивается в сторону продюсера Ли, который, вальяжно развалившись в офисном кресле, с каким-то немного отстраненным интересом просматривает что-то на своем телефоне. Юнги невольно вспоминается, как позавчера его отчитывали за то, что он не отключил свой мобильный и пронес его в студию. Юнги всегда обожал двойные стандарты, так комфортно уживающиеся в головах некоторых людей.       - С партиями. Ты хорошо их распределил, - поясняет мужчина.       Он как-то чуть насмешливо и чуть пренебрежительно усмехается, когда, подняв глаза, видит выражение лица Юнги, которое, очевидно, кажется мужчине забавным. И Юнги не хочет этого показывать, но все равно с досадой ощущает, как раздражение и недовольство тем, что его все же поймали, заставляют его нахмуриться и крепче необходимого сжать компьютерную мышь в руке. За все эти годы он так и не научился невозмутимо переносить что-то подобное. Он спокойно мог пропускать мимо ушей бесконечные нотации и часовые попытки людей отчитать его, Юнги не особо волновали крики, а откровенная брань в собственный адрес обычно вызывала лишь кривую ухмылку, но вот насмешка и незавуалированное презрение – с этим Юнги так и не научился справляться. Что-то подобное всегда приводило его в ярость.       - Да, ладно тебе, я же не идиот. Я не становлюсь автоматически слепым и глухим только из-за того, что мне плевать на этот проект, - Ли выдерживает небольшую драматическую паузу, прежде чем продолжить: - Но ты должен иметь в виду - я позволил тебе поиграть сегодня в главного продюсера, только потому что мне плевать и я не против, чтобы кто-то делал за меня всю грязную работу. Даже не думай, что сможешь провернуть что-то подобное еще раз.       Ли как-то странно фыркает себе под нос, хлопнув себя по коленям, он одним резким движением становится на ноги и пружинистой походкой направляется к двери, ведущей в коридор. Он уже берется за дверную ручку, когда Юнги подает-таки голос:       - Почему не смогу? – спрашивает он пустым, ничего не выражающим голосом. Юнги знает, что и выражение его лица также становится отстраненным и непроницаемым. Так всегда происходит, когда он максимально закрывается или когда изо всех сил старается сдержать свои эмоции, что так и норовят выплеснуться в мир в какой-то совершенно отвратительной и чересчур разрушительной форме. – Если это не единственный проект, на который вам плевать, тогда у меня еще будет возможность. А учитывая, как хорошо я справился сегодня, может, ваши проекты мне больше и вовсе не понадобятся. Я и самостоятельно смогу всего добиться, так что можете не волноваться за свою карьеру. Мне она не интересна.       Мужчина замирает на месте, а затем, прищурившись, внимательно рассматривает Юнги, словно какой-то занятный предмет интерьера, который вроде и попадается на глаза постоянно, но все равно непонятно для чего нужен. С секунду Юнги уверен, что сейчас ему придется выслушать очередной поток ора или же в крайнем случае получасовую очень выматывающую нотацию с угрожающе-пренебрежительным подтекстом, однако Ли удивляет его. Он лишь как-то неопределенно хмыкает и пожимает плечами.       - А я-то думал ты только сигареты мои таскать горазд. Ну, удачи… Юнги, вроде? Интересно будет послушать песни твоего производства, - кидает он, прежде чем скрыться за дверью и оставить Юнги наедине с его мыслями и кучей вопросов, на которые у него нет ответов.       Но спустя почти минуту, что он проводит в тягостном молчании, Юнги все же выцепляет наиболее актуальные и важные из них.       Что это вообще только что было?       И… Как он узнал про сигареты?       Юнги медленно моргает, а затем осторожно откидывается на спинку офисного кресла и выдыхает из легких весь задержавшийся в них воздух.       К черту.       Завтра это все равно будет не важно. На самом деле… даже сегодня это не важно. Потому что сегодня у него есть целый список дел, на которых ему стоит сосредоточиться, так что у Юнги нет времени ломать голову над словами человека, чье мнение его все равно никогда не волновало и не будет волновать.       Решив вновь пробежаться глазами по своим заметкам, Юнги с усталым кряхтением выуживает из кармана ветровки телефон, зажимает кнопку питания и ждет, когда потрескавшийся экран озарится приветственной заставкой. Он ждет, когда на фоне стандартных обоев, которые он и не думал никогда менять, высветятся иконки приложений и цифры, оповещающие, что время обеда не так давно прошло, но он все равно сегодня освободился раньше, чем должен был. Следовательно, ему еще рано ехать в ресторан.       И Юнги не хочет этого делать, не хочет так настойчиво пялиться на экран, но все равно обнаруживает, что не в силах отвести от него пристального взгляда и не может не ждать, когда телефон в его руках раздраженно завибрирует, сигнализируя о наличии непрочитанных уведомлений. Он ждет, однако все равно оказывается не готов, когда сообщение о пропущенных звонках услужливо всплывает у него перед глазами.       Юнги невольно вздрагивает, вторя вибрации телефона, и тут же морщится, недовольный собственной реакцией. Было бы на что так реагировать. Он же знал, что так будет. Этот человек звонит каждый день, с чего бы сегодня ему нарушать эту традицию? В конце концов, Юнги ведь не сделал ничего, что изменило бы это.       Юнги закусывает нижнюю губу и медленно склоняет голову к плечу, раздумывая. Он не знает, что чувствует по этому поводу – расстройство и уже привычное разочарование собой, перемешанное с подспудным чувством вины (вязкий и мерзкий коктейль, который растекается по его венам всякий раз, как он видит имя этого контакта на экране), или же что-то вроде робкого, почти невесомого облегчения. Возможно… Юнги почувствовал бы себя разбитым, если бы сегодня звонков было бы не семь, как обычно.       Но их семь.       Даже несмотря на то, что его телефон был отключен и был вне зоны доступа сети. Человек на том конце провода все равно продолжал звонить, продолжал пытаться достучаться до Юнги и разве… это не значит… что-то? Ну, хотя бы то, что этому человеку все еще важно поговорить с Юнги, услышать его, самостоятельно сказать то… что Юнги не готов пока услышать. Сказать это, даже если очевидно, насколько сильно Юнги не хочет это слышать. Потому что знает, конечно же, этот человек знает, что Юнги будет ненавидеть себя до конца жизни, если не выслушает его.        Юнги резко поджимает губы, закрывает глаза, а затем и вовсе зажмуривается, до белых пятен под веками. Он медленно запрокидывает голову и выпускает из легких что-то отдаленно похожее на сдавленное мычание. Звучит странно, будто его губы склеили суперклеем, и он изо всех сил пытается открыть рот и произнести хоть что-то, но у него ничего не получается. Это странный и неправильный, режущий ухо звук, но Юнги не может не усмехнуться, когда слышит его. Потому что он довольно точно отражает то, что Юнги чувствует всякий раз, когда его палец беспомощно зависает над строчкой с именем этого конкретного контакта в его телефонной книге.       Всякий раз, как он порывается позвонить, всякий раз, когда он почти уверен, что готов сдаться, готов наплевать на собственную гордость, от которой все равно всегда было больше проблем, чем пользы, готов отказаться от собственных безрассудных и слишком наивных слов и обещаний и извиниться, действительно искренне извиниться, хотя знает, что даже этого никогда не будет достаточно – всякий раз, когда он чувствует, что готов отбросить все, только ради того, чтобы услышать голос этого человека, он терял способность говорить. Его горло будто сжимают ледяными тисками, что с каждой секундой сдавливают его все сильнее и сильнее, лишая дыхания и заставляя отчаянно, из последних сил хватать ртом воздух. Каждый раз, когда это имя появляется на экране его телефона (обычно ближе к концу месяца), он чувствует, как немеют кончики его пальцем и какая-то странная, противоестественная слабость разливается по всему его телу. Это всегда такое подавляющее, почти парализующее ощущение, что порой ему с трудом удается заставить себя просто перевернуть мобильный экраном вниз.       Так происходит всегда, когда он хочет позвонить или хотя бы просто ответить на звонок этого человека. Потому что Юнги очень сильно хочет услышать этот голос и то же время не может не бояться того, что он может ему рассказать, какие чувства этот голос может в нем пробудить, о чем напомнить. И, возможно, какая-то часть Юнги (скорее всего, та, что ненавидит его большего всего) заставляет его просто игнорироваться эти звонки, чтобы ему не пришлось мириться с мыслью, насколько слабым и трусливым Юнги способен быть, чтобы не приходилось находить подтверждение своих самых мрачных предположений о самом себе.               Возможно, потому что этот внутренний блок все еще кажется чем-то непреодолимым, Юнги ощущает ту же беспомощность и невозможность двинуться, что ощущает всегда, когда дело касается этого человека. Но… проблема в том, что… Это есть в его недоплане на сегодня. Перезвонить. Юнги знает, что именно этот момент – одно из самых больших и выкручивающих ему душу сожалений за весь этот день. И он знает, что не сможет двинуться дальше, если не избавится от тяжести этих семи неотвеченных звонков, которые сдавливают его легкие, словно ему на грудь водрузили неподъемную мраморную плиту.       И в то же время, он слишком хорошо осознает, что не сможет сейчас этого сделать. Развалившись в этом старом, жалобно поскрипывающем офисном кресле и бессмысленно пялясь в темный потолок звукозаписывающей студии, ощущая отдающую холодом и затаенным страхом пустоту в грудине, Юнги отчетливо осознает, что не перезвонит. Не сегодня. Ему даже не нужно смотреть на собственные, разбиваемые мелкой дрожью пальцы, чтобы отчетливо осознать это, не нужно прислушиваться к себе или даже пробовать набрать слишком хорошо знакомый номер, чтобы понять, что не в силах нажать на кнопку звонка.       Он знает, что должен. Это было бы правильно. Это то, что на его месте обязан сделать любой взрослый и сознательный человек. Это то, что на его месте сделал бы любой хороший человек.       Но, очевидно, Юнги к таковым на самом деле не относится. Его друзья, девушки, которым он сегодня помог, да даже тот же Сокджин могут говорить о нем приятные и согревающие эго Юнги вещи, могут даже действительно, в самом деле, верить в эти слова, но это не делает их правдой. Он не становится хорошим человеком, только из-за того, что существуют в этом мире люди, которые верят, что он таковым является. Сам Юнги отлично знает, насколько эгоистичным и слабым способен быть, знает, что может быть труслив, жесток и несправедлив по отношению к тем, кого любит, знает, что своим упрямством причиняет много боли и себе и окружающим.       Он ненавидит себя в такие вот моменты и еще больше ненавидит сталкиваться с ситуациями, в которых как никогда ярко проявляются его слабости, но этому миру, определенно, глубоко плевать на то, что ему нравится, а что нет. Этот мир продолжает выбрасывать Юнги, словно беспомощного котенка, прямиком в такие вот ситуации, заставляя его раз за разом захлебываться в беспокойных водах собственного бессилия и страхов, сталкиваться с собственными непобежденными демонами и заново разочаровываться в самом себе. Потому что Юнги все еще не может ни побороть, ни сжиться ни со своими монстрами, ни со своими слабостями и несовершенствами. Как бы Юнги ни убеждал себя в обратном, как бы ни тешил себя надеждой, что поборол и перерос все то, из-за чего изначально и сбежал в Сеул, что повзрослел и стал достаточно сильным, чтобы начать совсем без иронии и бахвальства говорить, что справляется с этой жизнью и самим собой, всего одного такого намеренно проигнорированного звонка достаточно, чтобы показать, насколько нелепы и жалки все его потуги что-то и кому-то доказать.          Как там говорил тот дяденька-психолог? Что он должен найти в себе силы смириться с тем фактом, что у него, как и у всех есть недостатки и слабости? Что они, якобы, не превращают его в обузу, не делают его бесполезным, они - неотъемлемая часть его личности. Что его слабости делают его тем, кем он является на данный момент, не меньше, чем его сильные стороны.       Юнги не может не найти забавным тот факт, что слова, которые во время их сеансов он откровенно пропускал мимо ушей, в последние дни так отчетливо всплывают в его голове. Похоже, он даже тогда обращал на них куда больше внимания, чем хотел думать. Возможно, тогда он просто не был готов признать, что ему действительно нужна была помощь.             Может быть, поднять трубку – один из множества маленьких шажков к этому самому принятию своей уязвимости, который Юнги просто необходимо сделать. Может быть, ответив на этот гребанный звонок он, наконец, сможет успокоить свою глухо ноющую совесть и усмирить порожденную ею чувство вины. Может быть, он должен это сделать, даже несмотря на то, что не знает наверняка, станет ли ему хоть немного лучше, если он поднимет трубку. Он почти уверен, что не станет. Но, в конце концов, этот звонок не о нем и не о его чувствах.       Поэтому Юнги мысленно дает себе обещание. Он обещает себе, что сегодня в последний раз потакает своим желаниям и разрешает себе сбежать от этого разговора.       Завтра. Завтра он разберется с этим.       Намджун с Хосоком правы. Бесконечно бежать не получится, рано или поздно ему пришлось бы остановиться, потому что даже его хваленое упрямство не может поддерживать его вечно. Даже у его упрямства есть свои пределы. И, может, вселенная закинула его в эту петлю, не просто для того, чтобы поиздеваться, но и чтобы в конец вымотать, выпить из него все силы и заставить сделать то, что он должен был сделать еще три дня назад? Юнги не знает, но если это в самом деле так, то она может подождать еще один день. В конце концов, кто знает, может, у него теперь этих сред бесконечное количество и от того, возьмет он трубку или нет, ничего на самом деле и не зависит? Может, это ничего не изменит? Может, Юнги лишь напрасно растеребит эту гниющую изнутри рану и не получит в итоге ничего кроме боли и выпотрошенной, кровоточащей души?       Юнги выдыхает из легких весь воздух и чуть покачивается из стороны в сторону в кресле, заставляя потолок немного повертеться у него перед глазами. И все же ему нужно было улучить момент и стянуть сигареты у Ли. Горечь на губах и остатки дыма в легких очень помогли бы ему отвлечься, перевести фокус внимания на собственное дыхание. Но уже спустя мгновение ленивого размышления над этим, Юнги приходит к выводу, что теперь, когда он знает, что Ли в курсе его проделок, проворачивать что-то подобное больше нет никакого желания. Теперь это уже будет не мелкая пакость, а банальное воровство. Некоторые вещи теряют всякую прелесть, когда их озвучивают вслух и называют по имени.       Вероятно, отчасти поэтому Юнги так тяжело говорить о своих чувствах и желаниях. Чаще всего они кажутся такими мелкими и несущественными, когда он облекает их в слова. Совсем не такими, какими они ощущаются, пока он осторожно и бережно носит их в груди.       Но иногда… иногда некоторые его чувства и мысли звучат слишком пугающе, и поэтому, срываясь с его губ, они причиняют окружающим гораздо больше боли, чем причиняют ему самому, пока он безмолвно хранит их у себя под сердцем. Иногда это безопаснее – оставлять свои мысли и чувства при себе, оставлять их неозвученными и неуслышанными, где-то в глубине своего естества. Где-то, где никто не в силах увидеть их и прочувствовать, кроме самого Юнги, где они не навредят никому, кроме него самого. Даже если иногда это больно и мучительно для Юнги, так надежнее.       По крайней мере, до начала всей этой чертовщины Юнги верил в это. Он действительно верил, что защищает таким образом не только себя, но и тех, кто ему дорог. Потому что Юнги очень сильно не хотелось больше ранить своими чувствами других.       Скорее всего, он просто, как обычно, обманывал самого себя и трусливо прятался за псевдоблагородными мотивами, хотя на самом деле просто не желал нести ответственность за свои чувства и эмоции перед другими, не хотел иметь дело с чужим разочарованием, пренебрежением, жалостью, яростью, страданиями. Или какую там обычно реакцию у других людей вызывает его слишком неприкрытая и неотфильтрованная честность?          Юнги становится интересно, насколько больно ему будет завтра, когда он поднимет трубку и услышит то, что давно уже должен был услышать? Как раз настолько, насколько он думает или гораздо больнее? Со всеми этими чувствами, облаченными в слова, никогда нельзя сказать наверняка.

***

      Юнги был уверен, что морально подготовился к этому дню, но, очевидно, он переоценил собственные силы, раз после получения уведомления о пропущенных звонках ему приходится потратить добрых десять минут только на то, чтобы оборвать поток слишком темных, полных самобичевания и недовольства собой мыслей. Вероятно, отчасти из-за того, что ему действительно необходимо зарядиться положительной энергетикой и напитаться успокаивающим теплом, что заставило бы Юнги хотя бы ненадолго вновь поверить, что он не такой уж и отвратительный человек, как уверяет его собственное подсознание, он и набирает Хосока.       Хосок всегда был и остается тем лучом света, что благотворно влияет на эмоциональное состояние Юнги, и за последние пару дней Юнги настолько смирился с этим фактом и настолько привык полагаться на друга в такие вот моменты, что, честно говоря, он и не думает как-либо бороться с возникшим желанием увидеть младшего. Или с осознанием, что ему действительно нужна сейчас поддержка.       Еще три дня назад он ни за что в этом не признался бы даже мысленно самому себе. Но Хоби так часто демонстрировал ему свое желание быть рядом, каждый день с самого начала всего этого повторяющегося кошмара показывал - ему вовсе не в тягость заботиться о его хене, что со стороны Юнги было бы как минимум неуважительно - не ценить подобную отзывчивость и отрицать, насколько сильно он в ней нуждается. И раз уж Юнги все равно решил сегодня побыть эгоистичным и слишком честным, то почему бы в очередной раз не воспользоваться эмпатичностью младшего и не позаимствовать еще немного его согревающей энергии? Юнги ведь все равно делает это каждый день с тех пор, как попал в эту петлю.       К тому же… очевидно, с Намджуном и Хосоком проверенная им тактика замалчивания проблем и открещивания от них не работает. По какой-то странной причине его младшие все равно беспокоятся, даже несмотря на то, что он заверяет, что у него все под контролем и он сам со всем справится. Так есть ли вообще смысл молчать, если это все равно не помогает его друзьям почувствовать себя лучше? Юнги не знает. Единственное, в чем он уверен – ему нужно перекантоваться где-то два часа, потому что ему еще рано ехать в ресторан, и он хочет увидеть Хосока, потому что чувствует себя немного подавленным и вроде как нервничает.       Личная жизнь – непозволительная роскошь, на которую у Юнги никогда не было ни времени, ни ресурсов, ни сил, так что все его познания в этой сфере довольно поверхностны. Не то чтобы у него совсем не было опыта, но то, что он имеет, явно не относится к той категории прошлого Юнги, которым он очень уж гордится, и обращаться к нему в нынешней ситуации было бы более чем бессмысленно. Ким Сокджин в целом находится далеко за пределами любого опыта, который у Юнги когда-либо был, так что Юнги понятия не имеет, что ему делать, и поэтому не сопротивляется желанию немного отвлечься и напитаться позитивом и уверенностью от друга перед встречей с этим человеком.       - Вау, хен, у меня галлюцинации или ты сам, добровольно позвонил мне посреди рабочего дня? Мир перевернулся, пока я спал, или что? – раздается в трубке телефона возглас Хоби спустя долгие три гудка.       Его голос звучит чуть выше обычного, и Юнги даже не нужно видеть его лицо, чтобы знать, что младший в это мгновение немного недоверчиво, но все равно радостно и широко улыбается. Так, как умеет только он один. Согревая этой улыбкой все и всех вокруг себя в радиусе ближайших метров. И одного этого понимания оказывается достаточно, чтобы напряжение, сковавшее холодом легкие Юнги, чуть подтаяло, и он смог, наконец, выдохнуть. До этого мгновения он и не замечал, насколько поверхностно и сбито его дыхание.       - Хен? Все в порядке? – явно услышав его рваный выдох и тут же насторожившись, спрашивает Хосок.       Тон его также мгновенно серьезнеет, и Юнги отчетливо представляет, как младший обеспокоенно хмурится в этот момент, поэтому поспешно берет себя в руки и отвечает настолько спокойно и невозмутимо, насколько только может.       - Я сегодня закончил пораньше в студии, подумал, что мы могли бы пообедать вместе, раз уж ты рядом. Но, если ты занят…       Юнги делает многозначительную паузу, отлично зная, что Хосок не сможет не отреагировать на что-то подобное. Он слишком сильно озабочен тем, насколько нерегулярно и скудно питается его хен, чтобы упустить возможность лично убедиться, что Юнги съест что-то существеннее того растворимого нечто, которое сам Юнги привык называть кофе.       - Занят? Нет, хен, я как раз только освободился и шел к остановке, - спешно отвечает парень, Юнги слышит на заднем фоне какое-то отрывистое восклицание, а затем скомканное извинение Хосока. Похоже, младший умудрился по неосторожности налететь или задеть кого-то, пока спешно перестаивал свой маршрут, видимо, он и в самом деле находился посреди оживленной улицы. - Встретимся в том ресторанчике напротив твоей студии? Ну, там, где мы были в прошлый раз. Кстати, хен… я разве говорил, что сегодня работаю? Откуда ты знаешь, что я рядом? – удивленно спрашивает он, на что Юнги неопределенно усмехается и заставляет себя, наконец, встать на ноги и устало растереть ладонью шею в попытке размять ее. Он слишком много времени провел, бездумно пялясь в потолок, и его уставшее тело явно ему не особо благодарно за это.       - А как иначе я об этом узнал бы, Хосок-а?       Похоже, на это Хосок не находит ответа, потому что больше вопросов не задает и просто воодушевленно принимается удивляться тому, насколько вовремя Юнги позвонил ему, Хоби как раз думал о том, не забежать ли ему в какой-нибудь ресторанчик или же все же дотерпеть до дома и обойтись обычным раменом на обед. Юнги, не особо вслушиваясь, принимается собираться - сохраняет данные на компьютере, выключает оборудование и натягивает ветровку на плечи. Скорее всего, на улице уже начал накрапывать дождь.       Юнги слушает Хосока вполуха, но знакомый тембр и интонации сами по себе успокаивают и каким-то невероятным образом очищают его сознание от лишних размышлений. Может быть, Хосок в самом деле ожившее солнце, может быть, в нем настолько много света и тепла, что в его присутствии даже кто-то вроде Юнги, сотканный целиком и полностью из противоречий, сомнений и темно-серых, слишком тяжких мыслей, не может продолжать тихо и бессильно ненавидеть все вокруг и внутри себя? Может быть, Юнги в его жизни необходим кто-то наподобие Чон Хосока? Кто-то, кто одним своим существованием и готовностью делиться внутренним теплом и яркой улыбкой будет напоминать ему, что мир может быть не таким уж холодным и одиноким местом, каким он привык его считать.       Юнги убеждается в этом, когда спустя десять минут заходит в ресторанчик, небрежно стряхивает с плеч несколько капель, что успел словить, пока переходил дорогу, и замечает широко улыбающегося и воодушевленно машущего ему, словно небольшая ветряная мельница, друга за одним из столиков. На Хосоке все тот же дутый бомбер, в котором он был вчера, и он в целом выглядит также, как выглядел все три дня до этого, даже его улыбка такая же яркая и заразительная, как и всегда, но каким-то образом эта привычность действует на Юнги сегодня особенно успокаивающе. Он чувствует, как тяжесть, оставшаяся в его груди после звонков, на которые у него так и не хватило смелости ответить, становится будто чуть менее неподъемна. Он знает, что это обманчивое ощущение, и как только он останется один, вина и стыд навалятся ему на плечи с новой силой, однако Юнги не может отрицать, что, пусть и ненадолго, но ему становится легче.       Пусть у согревающего влияния Хосока только временный эффект, этого более чем достаточно. Этого достаточно, чтобы Юнги мог, наконец, сделать полноценный вдох, а о большем было бы просто неразумно просить. Со стороны Юнги было бы глупо верить, словно кто-то другой мог его вылечить и чудесным образом избавить от всех болезненных и деструктивных мыслей, что мучают его на протяжении большей части жизни. Даже его психотерапевт не смог помочь Юнги с этим.       Чон Хосок – потрясающий, но он не супергерой, не волшебник и не мессия. Он не в силах справиться с чем-то настолько фундаментальным неправильным внутри Юнги. Только сам Юнги может разобраться с собственными монстрами, никто другой не способен сделать это за него.       Хосок ведь и без того делает даже слишком много. Он отвлекает Юнги, тут же, даже не дождавшись пока старший сядет, втягивая в разговор и принимаясь рассказывать про свой день, своего песика, песню Намджуна и новую хореографию, которую должен поставить, чтобы получить зачет у одного очень вредного и строгого преподавателя. И, несмотря на то, что Юнги все это слышит уже в четвертый раз, несмотря на то, что буквально может закончить за другом каждую фразу, он продолжает внимательно слушать, глубокомысленно кивать в нужные моменты и улыбаться уголками губ, когда младший говорит или делает что-то особенно забавное. Все это окончательно расслабляет Юнги и заставляет лишний раз убедиться, что Чон Хосок вполне может подрабатывать кем-то вроде эмоциональной батарейки, и одного его присутствия вполне достаточно, чтобы немного подзарядить Юнги позитивом и теплом.        Поделившись всеми имевшимися у него новостями, Хоби замолкает, а затем очень выразительно кривится и смеряет заказ Юнги недовольным и почти что осуждающим взглядом.       - У тебя какие-то претензии к моему кофе или ты так оригинально намекаешь, что хочешь, чтобы я поделился им с тобой? – приподняв одну бровь, интересуется Юнги, что, похоже, не производит на Хосока особого впечатления. Он все также продолжает, неодобрительно насупившись, буравить невинный картонный стаканчик тяжелым взглядом, будто именно он был виноват во всех проблемах Юнги.       - Хен, когда ты позвал меня пообедать вместе, я ожидал, что мы оба будем есть. Я знаю, что у тебя на этот счет какие-то свои, совершенно извращенные представления, но еще раз напомню… среди нормальных людей стакан кофе не считается полноценным приемом пищи, - настойчиво, словно действительно желая донести до сознания Юнги эту информацию, объясняет Хосок. Почему-то на секунду у Юнги мелькает мысль, что именно таким тоном друг и разговаривает со своими маленькими подопечными, когда они начинают упрямиться или капризничать.       - Не думаю, что меня можно причислить к «нормальным» людям, Хосок-а, - невозмутимо пожимает плечами Юнги и уже привычно едва заметно морщится, когда это движение отзывается в его левом плече короткой вспышкой боли.       Однако, вопреки обыкновению, она не раздражает, наоборот, Юнги чувствует почти что облегчение. Сегодня его левое плечо очень редко давало о себе знать, что не могло не тревожить. Отсутствие боли – это хорошо, но не тогда, когда этому нет совершенно никаких причин. Учитывая нынешнее положение Юнги, ему, возможно, не следовало до сих пор настолько непоколебимо верить, что у всего в этом мире есть причина, но, вероятно, он слишком рационален, чтобы просто взять и окончательно отбросить в сторону это убеждение. То, что этот день продолжает повторяться, а Юнги понятия не имеет почему, еще не означает, что причинно-следственные связи перестали работать вообще для всего в этом мире. Верно же?          Хосок непонимающе хмурится в ответ на его слова, но Юнги лишь спокойно отпивает из своего стакана, даже не думая пояснять, что именно имел в виду. В конце концов, это правда. Юнги никогда не был «нормальным» и в свете последних событий этот факт становится действительно неоспоримым. Потому что с нормальными людьми такая необъяснимая чертовщина не происходит. Нормальные люди не переживают один и тот же день снова и снова и не заставляют своих друзей беспокоиться за себя в каждой вариации этого самого дня. Вообще то, что беспокойство является одной из базовых эмоций, что он вызывает у друзей, само по себе красноречиво говорит о том, насколько Юнги не в порядке.         - Хен, мне плевать к кому ты там себя причисляешь и что именно еда сделала тебе, раз ты настолько против нее, но ты не уйдешь сегодня из этого здания, пока не съешь что-нибудь, что употребляется не в жидкой форме, - упрямо скрещивает руки на груди Хосок и решительно сводит брови, будто в самом деле готов бороться, если Юнги не согласится с ним.       Он не дожидается ответа Юнги и самостоятельно подзывает официанта, чтобы заказать порцию кимчи-чигэ и риса. Юнги хмурится и собирается возмутиться или хотя бы съязвить, что кимчи-чигэ вообще-то тоже жидкий, но стоит ему только открыть рот, как Хосок награждает его таким суровым взглядом, что всякое желание пререкаться как-то испаряется само собой.       Хосок, конечно, солнышко, но не стоит забывать, что он способен не только мягко согревать своим теплом, но и едва ли не сжигать своей заботой и спорить с ним в моменты, когда он переполнен желанием причинить тебе добро – себе дороже.       - Что такое? – все еще немного раздраженный наплевательским отношением его хена к своему здоровью, спрашивает Хосок, когда официант отходит от их столика, а Юнги медленно покачивает головой и беспомощно усмехается себе под нос.       Юнги смотрит на него и, судя по тому, как озадаченно начинает моргать друг, во взгляде его слишком много тепла. Больше, чем Юнги обычно позволяет себе демонстрировать.       - Ничего. Просто… подумал, что мне очень повезло. Что у меня есть вы с Намджуном, - медленно, почти лениво произносит Юнги, задумчиво скользя кончиками пальцев по ободку стаканчика и упорно не глядя больше на младшего.       Это уже не кажется неловким – говорить правду Хосоку. Скорее всего, он уже почти привык к этому за последние три дня, но это все равно немного смущает. Самую малость заставляет Юнги почувствовать себя уязвимым и будто бы обнаженным, несмотря на несколько слоев одежды. Позволять себе быть таким откровенным все еще кажется странным, неуютным, почти неправильным. Юнги с трудом удается подавить резко вспыхивающее в нем желание поежиться, отодвинуться или хотя бы плотнее закутаться в свою ветровку. Но правда срывается с его губ гораздо легче, чем вчера, а в груди становится немного свободнее и будто бы… спокойнее, когда Юнги озвучивает ее вслух, так что, наверное, это стоит того. Наверное, в этом действительно есть смысл.          Несколько секунд Хосок ничего не говорит, кажется, ему нужно время, чтобы переварить эти слова, а затем он порывисто перегибается через стол, чтобы приложить ладонь ко лбу старшего и с деловитым видом проверить его температуру. Юнги фыркает и, усмехнувшись, отмахивается от чужой руки.       - Хм, странно, вроде не горячий, - растерянно заключает Хоби и озадаченно покачивает головой, глядя на Юнги так, будто не до конца понимает то ли ему растрогаться, то ли бросаться вызывать скорую. – Не то чтобы я не был рад услышать что-то подобное, но… все точно в порядке, хен? – немного настороженно спрашивает он, на что Юнги уже откровенно чуть посмеивается своим едва слышным смехом, который заставляет его плечи трястись.       - Я могу сказать что-то трогательное, только если со мной что-то не так?       Хосок как-то неопределенно и все еще немного растерянно покачивает головой, но уголки его губ приподнимаются в несмелой улыбке, а глаза чуть щурятся, и в них вспыхивает то самое мягкое и растроганное выражение, что всегда появляется, когда Юнги хоть немного эмоционально открывается ему и он боится испортить этот момент, сказать или сделать что-то, что спугнет или расстроит старшего. Это выражение сообщает Юнги, что сейчас Хосок начнет осторожничать с ним.       - Нет, хен. Тебе не обязательно быть не в порядке, чтобы говорить что-то подобное. Ты можешь говорить о своих чувствах не только тогда, когда тебе плохо. Ты же знаешь это, верно? – аккуратно, будто боясь, что эти слова могут каким-то образом навредить Юнги, произносит Хоби.       Он так внимательно наблюдает за реакцией своего хена, что на мгновение Юнги становится немного некомфортно. Но это мгновение проходит, и Юнги замечает знакомые теплые огоньки в чужих глазах, когда Хосок легко, почти не касаясь, похлопывает его по тыльной стороне ладони, будто заверяя, что он рядом, но при этом словно и не осознавая до конца, что делает. Это просто естественный и бессознательный жест поддержки, в котором нет никакого расчета или подтекста, ничего, кроме желания безмолвно заверить, что он здесь и он слушает.       Юнги, наверное, никогда не сможет понять, откуда в этом парне столько тепла и понимания, так же как и никогда не сможет отказаться от своего желания хоть немного погреться в лучах его заботы.       - Да, я знаю. Ты не устаешь напоминать мне об этом, Хосок-а, - заверяет Юнги, стараясь не обращать внимания на то, как настойчиво пощипывает его глаза и как эти слова заставляют его легкие потяжелеть.       - Но ты все равно не веришь мне, хен, - с притворным недовольством в голосе качает головой парень и откидывается на спинку своего стула. – Иногда мне кажется, будто ты думаешь, что сделан из стали и вообще ничего не должен чувствовать.       Хосок фыркает, глаза его чуть лукаво щурятся, явно демонстрируя, что он просто поддразнивает своего хена, однако, когда спустя несколько долгих мгновений Юнги никак не реагирует, не поднимает ставшего пустым и задумчивым взгляда от своего стаканчика с кофе, младший мгновенно напрягается и настороженно подбирается. Юнги улавливает краем глаза это его поспешное движение, быстро моргает и поводит плечами в не особо успешной попытке стряхнуть разом навалившееся на него оцепенение. Он пытается успокаивающе улыбнуться или хотя бы немного приподнять уголки губ, чтобы дать Хоби понять, что все в порядке, но лицо предает его и изображает что-то, что совсем не успокаивает друга, а наоборот заставляет немного озадаченно и будто бы даже виновато нахмуриться.       - Хен… я же просто пошутил, я никогда так на самом деле не думал… - начинает сбивчато бормотать Хосок, Юнги видит, как буквально у него на глазах на выразительном лице друга расцветает печальное и паникующее выражение. Выглядит отвратительно, так что Юнги невольно досадливо морщится, резко качает головой и взмахивает рукой, прерывая его.       - Не надо, Хоба. Ты не расстроил меня, - настолько уверенно и безапелляционно, насколько только может, заверяет Юнги. Эти слова и тон, похоже, немного утешают Хосока, он все еще выглядит обеспокоенным, но облегчение заметно разглаживает черты его лица. Юнги поджимает губы, медленно бездумно выстукивает пальцами парочку аккордов из песни Намджуна, неопределенно покачивает головой, но все же заставляет себя продолжить: - На самом деле… ты прав. Я действительно так думаю. Что мне, больше чем кому бы то ни было, нужно контролировать себя и свои эмоции.       Он морщится, когда эти слова покидают его, оставляя после себя горькое, полное разочарования и недовольства собой послевкусие на губах, и торопливо отводит взгляд в сторону, неуверенный, что хочет видеть глаза Хосока в этот момент. Потому что Хосок невероятно эмпатичный и сочувствующий, и Юнги не готов сейчас столкнуться с его жалостью.       Он слышит отдаленный звон посуды, слышит обрывки негромкого разговора, что ведет парочка в нескольких столах от них, улавливает размеренное клацанье клавиш – в отдаленном углу ресторанчика мужчина что-то увлеченно печатает на своем ноутбуке, отмечает, как настойчиво постукивают капли набирающего силы дождя в панорамные окна заведения. Он рассеянно скользит взглядом по интерьеру ресторана и, хоть и не видит лица Хосока, но ясно представляет, как в это самое мгновение младший озабоченно поджимает губы, как жалостливо сводит брови, как немного неуверенно принимается ерзать на месте, не зная, что именно предпринять. Возможно, с кем-то другим Хосок не был бы настолько нерешителен и осторожен, но, когда дело касается Юнги, этот парень всегда ненадолго теряется, настолько же непривычный к откровенности его хена, как и сам Юнги.           - Хен… - этим своим почти беспомощным и полным сочувствия тоном произносит Хосок, все же немного приходя в себя и осторожно придвигаясь к Юнги поближе. Юнги чувствует на себе его внимательный взгляд, но все равно не поворачивается к нему, лишь как-то судорожно втягивает воздух через нос и крепче необходимого сжимает ладонь в кулак. – Почему… почему ты так думаешь?       Юнги подавляет желание съежиться и сбежать от этого разговора, потому что это было бы откровенно глупо. Сбегать от чего-то подобного. Это ведь даже не один из тех тяжелых разговоров, что даже тот самый пресловутый психотерапевт годы назад опасался с ним заводить. К тому же… это же всего лишь Хосок. Который завтра не вспомнит ничего из сказанного им. Что в этом может быть страшного?       Юнги медленно выдыхает, воздух отчего-то застревает посреди горла и кажется ненормально тяжелым. Юнги вообще многое в его жизни кажется неоправданно тяжелым. Будто даже совершенно простые и доступные вещи, которые всем остальным людям видятся естественными и обыденными, вселенная намеренно усложнила только для него одного. Внимание родителей, построение отношений с окружающими, возможность заниматься любимым делом и любить того, кого хочется любить, даже умение признаваться в собственных слабостях – все это кажется Юнги чем-то недостижимым, чем-то невероятно сложным. Ничего из этого не должно быть таковым, однако каждая из этих вещей всегда давалась ему с огромным трудом. Юнги действительно не знает, это в нем проблема или вселенная просто издевается над ним, выкрутив настройки уровня сложности его жизни на максимум.       - Иногда я чувствую слишком много всего, и это… приводит к не очень хорошим последствиям. Поэтому мне следует контролировать себя и свои чувства, - Юнги приходится почти что выдавливать из себя эти слова.       Он не сдерживается и все-таки переводит взгляд на друга под конец фразы. Хосок непонимающе склоняет голову на бок, выражение его лица складывается в что-то среднее между беспокойством и недоумением.       - Эммм, хен, о какого рода последствиях мы говорим? – осторожно спрашивает Хоби, явно не особо понимая, куда вообще ведет это разговор, но встревоженный той задумчивой и немного отстраненной серьезность, с которой старший произносит все это.       Юнги не хочется по-настоящему пугать его, поэтому, подумав недолго, он выбирает что-то наиболее безопасное и невинное из своего арсенала «плохих» воспоминаний. Приходится повозиться, чтобы выудить что-то, что не заставило бы Хоби дрожать от волнения и беспокойства за него, но, в конце концов, Юнги выбирает одно и немного самоуничижительно усмехается себе под нос, когда разрозненные, темные и ледяные вспышки из прошлого проносятся у него перед глазами.       Если бы Юнги попросили описать ощущения от конкретно этого воспоминания, он сказал бы, что вспоминать его все равно что держать в руках ком снега, посыпанный пеплом. Поначалу холодно, почти до боли в леденеющих ладонях, а затем, когда снег тает, превращаясь в неразборчивое месиво и смешиваясь с пеплом, становится просто грязно и противно, потому что эта темно-бурая влажная каша пачкает пальцы и забивается грязью под ногти, которые потом никак не вычистишь. Большинство его воспоминаний из того периода жизни такие, но, как назло, именно они наиболее ярко иллюстрируют его слова, так что Юнги приходится запачкать мысли одним из них и позволить себе, хоть и поверхностно, но все же погрузиться в него. Ощущение такое, словно он засунул руку по локоть в болотную жижу. Юнги с трудом удается сохранить невозмутимое выражение лица, не поморщиться и даже не передернуть от отвращения плечами.           - Как-то раз я разозлился настолько, что избил своего одноклассника. Колошматил его книгой по лицу, пока меня не оттащили. Думаю, я мог бы его действительно изувечить, если бы меня не остановили, - голос Юнги звучит так отстраненно и равнодушно, будто все это произошло не с ним, а с кем-то, кого он даже не знает.       Возможно, отчасти так оно и есть.       Того Мин Юнги он в самом деле едва ли знает и помнит.       Юнги не может про себя не удивиться тому, что воспоминания о тех событиях больше не вызывают у него ничего, кроме немного гадливого пренебрежения и давящего ощущения пустоты и холода, от которого что-то в районе его груди, только-только оттаявшее за последние дни, привычно леденеет. Юнги ненавидит многое в себе, и он понимает, что это по большей части связано с тем периодом его жизни. Как минимум, потому что именно с него все началось. Но эти воспоминания… они больше не кажутся чем-то фундаментально важным, чем-то имеющим огромное влияние, чем-то причиняющим невыносимую боль, такую, у которой нет названия, от которой не хочется кричать или плакать, а лишь свернуться клубочком в самом дальнем и темном углу комнаты и молча ждать, когда она, наконец, хоть немного утихнет.       Теперь это просто очень неприятные воспоминания о времени, которое Юнги не хотел бы помнить, не больше не меньше. И это в каком-то смысле даже кажется странным и неправильным. Потому что когда-то, не так чтобы очень давно, на самом деле, произошедшее вызывало у него много эмоций. Так много, что от их обилия его буквально начало разрывать изнутри в какой-то момент.         - Хен, многие в школьные годы дерутся. То, что ты в то время плохо мог сдерживать свою ярость, еще не делает тебя плохим человеком, которому нужно контролировать каждую свою эмоцию, - немного недоуменно покачивает головой Хосок.       Он не выглядит особо удивленным или встревоженным, все же он не раз видел Юнги на сцене и, наверняка, предполагал, что его хен может быть временами агрессивен. Юнги с невольной горечью усмехается. Потому что знает – то, каким он иногда бывал на сцене, не демонстрирует и десятой доли того, на что Юнги может быть способен в моменты, когда совершенно теряет над собой контроль. Так что да, Хоби определенно вообще не понимает, что именно он имеет в виду.       - Пару дней спустя я подкараулил его возле дома, напал на него, когда он был один, и едва не придушил. Сказал, что, если он еще хоть раз попадется мне на глаза, я не стану себя больше сдерживать, - собственный голос кажется Юнги пустым и холодным и, наверняка, это пугает Хосока, но с этим ничего не поделаешь. Это максимум эмоций, который Юнги может выдавить из себя на данный момент. – Сейчас я понимаю, что мне очень крупно повезло. Он действительно просто перевелся в другую школу. Не знаю, что сделал бы, если бы он все-таки пришел на следующий день на занятия.       Без особого интереса покачав головой, словно только что говорил о погоде, Юнги бросает взгляд на друга и не сдерживает нервного смешка, что сам собой срывается с его губ. Хосок смотрит на него огромными глазами, чуть приоткрыв рот и изумленно приподняв брови. Выглядит довольно смешно. Его смешок, кажется, выводит младшего из ступора, заставляет едва заметно вздрогнуть, а затем поспешно поморгать и всплеснуть руками.       - Хен… а что… что он тебе сделал? – как-то очень уж осторожно спрашивает Хосок, спустя довольно продолжительное время, которое он проводит, задумчиво насупившись и явно усиленно размышляя над его словами. Юнги медленно моргает и вопросительно склоняет голову к больному плечу. Хосок на самом деле не выглядит напуганным, просто немного удивленным и, что странно… грустным и растерянным. Словно этот короткий рассказ никак не укладывается у него в голове и не соотносится с имеющимися у него знаниями, и это приводит его в замешательство и расстраивает. – Ни за что не поверю, что ты зашел так далеко из-за какой-то мелочи. Он… этот парень определенно сделал что-то ужасное, раз ты так отреагировал, - уверенно кивая самому себе, заключает Хоби. Под конец фразы он даже неодобрительно хмурится, будто уже заранее злясь на этого неизвестного ему мальчишку.       Юнги беспомощно фыркает себе под нос и с большим трудом подавляет улыбку, что так и норовит растянуть его губы. Все-таки Чон Хосок такой Чон Хосок. Этот парень слишком предан своим друзьям и, похоже, действительно готов простить им очень и очень многое.       Юнги чувствует, как охвативший его легкие привычный холод, навеянный этими мрачными воспоминаниями, отступает, напуганный тем утешающий теплом, что приносит с собой простое осознание - Хосок, похоже, в самом деле, всегда будет на его стороне. Что бы Юнги ни сделал, как бы сильно ни заблуждался, какие бы уродливые скелеты ни скрывались в его прошлом. Эта мысль таким облегчением обрушивается на Юнги, что на мгновение или два он почти оглушен этим странным ощущением.       Он не помнит, чтобы рассказывал об этом кому-либо. Не то чтобы его не спрашивали. Его классный руководитель спрашивал, пока кричал на него и отчитывал его мать, непрозрачно намекая ей, что она воспитала будущего преступника. Его мать спрашивала, уставшая и откровенно вымотанная после двенадцатичасовой смены и вынужденного выслушивания непрошенных нотаций и оров мамаши того богатенького придурка. Его психотерапевт спрашивал, рассматривая Юнги своими равнодушными, лишенными какого-либо интереса и участия глазами и постоянно делая небрежные пометки в блокноте. Будто отгораживаясь от своего пациента этим ровным и безэмоциональным тоном и бесполезными записями, в которые, Юнги уверен в этом, никогда больше не заглядывал после их встреч.       Юнги не знает, возможно, психотерапевты и должны быть такими – нейтральными и отстраненными, но у него такое отношение никогда не вызывало желания открыться и довериться. В тот период у него часто возникало стойкое ощущение, будто их обоих, его и доктора, насильно закрывали в той заполненной книгами и увешенной дипломами, но все равно безликой комнате на час дважды в неделю, и им обоим приходилось делать то, что им предписано было делать в соответствии с их ролями. Доктору – говорить правильные и мудрые вещи, которые он, наверняка, говорил куче других своих пациентов, а Юнги делать вид, что слушает его и мысленно отсчитывать секунды до конца сеанса.       Так что у Юнги было много возможностей рассказать, что тогда произошло на самом деле, но у него никогда не возникало желания сделать это.       Сначала он был слишком зол, разочарован и… напуган, чтобы быть в состоянии даже просто подумать о произошедшем без едва контролируемого желания разбить или сломать что-нибудь. Затем на смену этим ярким чувствам пришло оцепенение и почти парализующее отвращение, от которого Юнги буквально физически тошнило и выворачивало, и говорить не хотелось уже потому, что вся ситуация казалось просто унизительной. Юнги чувствовал себя идиотом. Он чувствовал себя жалким. Стало бы только хуже, если бы он рассказал кому-то и увидел в чужих глазах подтверждение этому. Что-то подобное, скорее всего, уничтожило бы его в то время. А после… после Юнги стало немного не до всей этой истории, у него появились проблемы посерьезнее, так что он не слишком задумывался с тех пор, что именно ощущает относительно всех этих событий.       Сейчас же он с некоторым удивлением осознает, что, может быть, просто может быть, будь рядом с ним в тот период кто-то наподобие Хосока или Намджуна, хоть кто-то, кто готов был злиться за него, готов был бороться вместе с ним, готов был выслушать или обнять, не требуя откровенности и ответов, кто просто… оставался бы рядом - все сложилось бы совсем иначе. Может быть, тогда обыденные вещи, что кажутся сейчас Юнги такими сложными, были бы для него такими же легкими, как и для всех других нормальных людей. Может быть, тогда ему не пришлось бы проходить через множество тех проблем, которые по итогу ему пришлось пережить, потому что все чувства и эмоции, все мысли в какой-то момент начали казаться слишком тяжелыми и мрачными, слишком враждебными и честными, чтобы Юнги мог с ними справиться.       Может, если бы он не был один так долго, вообще все в его жизни было бы куда проще.       Юнги опускает глаза на собственные чуть подрагивающие пальцы, что продолжают бессмысленно постукивать по столешнице столика и как-то неопределенно усмехается, ощущая что-то отдаленно похожее на отголосок застарелой боли и сожаления. Эти мысли не то чтобы делают больно, скорее… они просто заставляют Юнги почувствовать горечь и печаль. Ему становится жаль того шестнадцатилетнего Мин Юнги. Он не любит жалость, особенно по отношению к себе, но… он ведь может позволить себе пожалеть одинокого, растерянного и раненного ребенка, который запутался и потерялся и просто не знал, что ему делать со всей той болью и злостью, что разрывали его изнутри? Никто и никогда не говорил этому ребенку, что душевные травмы отличаются от физических и иногда недостаточно просто терпеть и ждать, пока боль утихнет, что иногда они не в силах затянуться самостоятельно. Никто и никогда в ту пору не говорил этому ребенку, что его проблемы и его чувства действительно важны.       Юнги не думает, что когда-либо смотрел на те события под таким углом, и сейчас, когда он пытается подобрать слова и рассказать о произошедшем, ему невольно приходит в голову мысль, что даже он сам в то время не жалел себя. Он… вроде как ненавидел себя. И возможно… это был не очень правильный подход.       От этого осознания Юнги действительно становится почти что грустно. Потому что знает – через пару минут Хосоку тоже станет за него грустно. Поэтому он принимает настолько отстраненный и небрежный вид, насколько только способен принять. Может, это обманет друга и заставит поверить, что Юнги уже давно нет дела до всех этих событий, что он действительно пережил их.       - Тот парень… - судорожно втянув в себя воздух, начинает Юнги и чуть недовольно морщится, когда слышит, как предательски подрагивает его голос. Ему приходится откашляться, прежде чем продолжить. – Не то чтобы мы были друзьями, просто общались время от времени. Так ничего особенного: списывали друг у друга домашку, иногда обедали за одним столом, играли в баскетбол, курили тайком за школой после уроков, - Юнги небрежно пожимает плечами и невольно усмехается. Точно, именно этот ублюдок ведь и научил его курить, Юнги совсем об этом забыл. – Это была школа для богатеев, я не вписывался, и он не хотел, чтобы из-за общения со мной его богатенькие друзья косо на него смотрели, так что нельзя сказать, что мы были близки. Но думаю… он все равно немного нравился мне.       Юнги как-то неуверенно кивает собственным словам, возможно, потому что сейчас, спустя годы, не может с точностью сказать, что именно тогда чувствовал. Когда ты подросток и без того невероятно сложно разобраться в том цунами из спутанных сигналов и гормонов, что ощущаешь, а теперь, когда поверх этих воспоминаний и чувств наслоился нестираемый отпечаток произошедшего, сделать это стало совсем невозможно.       Хосок немного хмурится и нервно ерзает на месте, но терпеливо и внимательно слушает, не перебивая. Он настолько сосредоточен на Юнги и его рассказе, что испуганно вздрагивает, когда подошедший официант ставит перед ними заказанную еду.       - Ну, по крайней мере, он нравился мне достаточно, чтобы я был не против попробовать, когда он предложил мне встречаться, - дождавшись, когда официант оставит их и отойдет достаточно далеко, продолжает Юнги невозмутимо.       - Он что? – взвизгивает Хосок, едва ли не подпрыгивая на месте. Юнги выразительно морщит нос от слишком резких и громких ноток в голосе друга, который лишь спешно раскланивается перед остальными немногочисленными посетителями ресторана и придвигается к своему хену поближе. – Вот так вот взял и предложил? – заметно тише, но все равно крайне удивленно спрашивает он, а затем озадаченно склоняет голову к плечу. – Как-то это странно… - Юнги красноречиво выгибает бровь, на что Хосок тут же встряхивается и быстро машет руками, оправдываясь. – Не то, что он захотел с тобой встречаться, хен, в этом как раз нет ничего странного. Просто… слишком уж это неожиданно, раз вы не были даже особо близки, да и зная, чем все закончилось…       - Да, мне тоже стоило тогда подумать, что это слишком подозрительно, - Юнги усмехается и медленно кивает, соглашаясь. - Но мне было шестнадцать и мне впервые признались. До этого никто никогда не говорил, что я ему нравлюсь. Наверное, каждому в этом возрасте просто хочется хоть кому-то, но нравиться, - Хосок хмурится, его руки, кажется, неосознанно сжимаются в кулаки, когда Юнги спокойно продолжает: - На самом деле он и его друзья просто захотели поиздеваться надо мной. Я услышал, как они читают нашу с ним переписку и смеются. Наверное, это показалось им очень забавным – то, что я оказался не просто нищим одиночкой, но еще и геем.       Он хмыкает, губы его сами собой растягиваются в какое-то странное, кривое подобие усмешки, и Юнги понятия не имеет, над кем именно он пытается заставить себя посмеяться – над теми детишками, самим собой или просто над всей этой ситуацией в целом. Честно говоря, Юнги вообще не понимает, почему даже в такой момент не может до конца быть честным и все еще, будто по инерции, пытается показать, что произошедшее не задело его так уж сильно, что он давно отпустил все это. Хоть это и не правда.       Если так подумать, ничего ужасного ведь и не произошло, над ним даже не издевались после этого. Не решались после того, как в приступе неконтролируемой ярости, стыда и боли он накинулся на бывшего недодруга-недовозлюбленного, опрокинул на спину и отколошматил первой попавшейся под руку книгой. Презрительно кривились, назойливо шептались за спиной, называли бешенным фриком и больным пидором и обходили стороной, но не более. Могло быть гораздо хуже. Однако Юнги все равно не может не чувствовать отдаленную и глухую, но все же отчетливую боль, когда заново вспоминает те дни. И это раздражает Юнги и заставляет в очередной раз проклясть собственное упрямство и привычку цепляться за ненужные вещи, чувства и воспоминания. В этих эмоциях, в этом сожалении, в этой боли нет никакого смысла, они бесполезны для нынешнего Мин Юнги и только тянут его вниз, на дно к его темным, полным самоуничижения и ненависти к себе мыслям, что создает его нездоровый разум, чтобы разрушить себя, но Юнги все равно из какого-то мазохистского упорства продолжает за них держаться.       - Они были просто тупыми, избалованными подростками и им было скучно, а он просто хотел стать частью их компашки, вот и придумал всю эту херню с ухаживаниями и признанием. И я рассек ему за это губу. Нужно было остановиться на этом, но я не смог. Я заставил его перевестись в другую школу. Его родители могли бы обратиться в полицию, если бы он нажаловался, так что мне повезло. Эмоции иногда заводят слишком далеко, Хоба. Меня они заводят слишком далеко. Поэтому… я стараюсь не позволять им контролировать себя.       Юнги откидывается на спинку своего стула и выдавливает из себя усталую, но, как он надеется, не такую поломанную улыбку, что красовалась на его лице мгновение назад. Он не хочет расстраивать Хосока еще больше, парень и без того выглядит так, будто Юнги только что пырнули ножом у него на глазах.       Несколько очень долгих мгновений Хосок молчит, лишь судорожно сжимает и разжимает кулаки, кусает от едва сдерживаемой злости нижнюю губу и смотрит на Юнги с такой тоской и грустью, что Юнги буквально чувствует, как его душа выворачивается наизнанку под этим взглядом. Он ощущает себя последней скотиной из-за того, что заставил младшего почувствовать все это. Не стоило ему ничего рассказывать, к чему вообще было вываливать это теперь, когда прошло уже столько лет, это ведь даже и не важно больше…       Юнги, погрузившийся в свои окрашенные самобичеванием мысли, вздрагивает от неожиданности, когда слышит резкий визг придвигаемого стула. Он отрывает взгляд от столешницы стола и недоуменно моргает, когда Хосок без слов и предупреждений ставит свой стул вплотную к стулу Юнги, садится, а затем бережно обвивает его плечи своими руками и порывисто прижимает к себе, заключая в теплые объятия, в которых Юнги растерянно застывает на мгновение или два. Ему требуется пара секунд, чтобы понять, что именно младший делает, и только после этого он осторожно выдыхает и позволяет себе расслабиться.       Хосок всего лишь обнимает его. Он делает это, потому что в его понимании – это самый действенный и эффективный способ утешить кого-то. Это просто Хосок, который чуть покачивает его из стороны в сторону и мягко похлопывает по лопаткам, словно Юнги один из его маленьких подопечных, который чем-то очень сильно обижен и расстроен. Это просто Чон Хосок, его тонсэн и друг, который беспокоится и заботится о нем, поэтому его объятия - это безопасно. И Юнги может позволить себе принять их.       Так что Юнги беспомощно усмехается и устало утыкается лбом другу в плечо, забывая о том, что вокруг есть и другие люди и наплевав на то, как странно эта сцена может выглядеть со стороны. Какая к черту разница? Завтра никто из этих людей ничего не вспомнит, так какая разница, что они могут подумать? Сейчас ему тепло и спокойно в этих объятиях и только это по-настоящему важно.              - Мне очень жаль, хен. Очень жаль, что тебе пришлось пройти через подобное, - тихо, отчего-то сбивчато шепчет Хосок, спустя какое-то время, которое он, похоже, тратит на то, чтобы подобрать слова и немного успокоиться. Судя по тому, как подрагивает его голос, он не особо преуспевает. – Тот парень заслужил это. Попадись он мне сейчас, поверь, одной разбитой губой он не отделался бы, - Хосок почти что рычит, и Юнги не может сдержать недоверчивого смешка. Дерущийся Хосок одновременно кажется ему немного пугающим и довольно забавным концептом. – То, что ты ему навалял, а затем угрожал, не делает тебя плохим человеком, хен. Не думай так о себе. Ты был зол, обижен, тебе было больно, нужно быть святым, чтобы спокойно перенести подобное, а ты, хен… - он замолкает на мгновение, делает глубокий вздох и, возможно, Юнги кажется, но шепот Хосока словно звучит еще тише и обрывистее, чем мгновение назад. Словно эти слова даются ему с большим трудом, - …я знаю, как тебе тяжело довериться кому-либо, а он предал твое доверие и заставил тебя думать, будто никто в этом мире не может захотеть дружить с тобой и не может просто взять и полюбить тебя. Так что его поступок вдвойне отвратителен. Ты ни в чем не виноват, хен. Ты просто защищал себя.       Юнги едва слышно посмеивается себе под нос и, покачивая головой, мягко высвобождается из объятий друга. Хосок с прежним беспокойством и озабоченностью смотрит на него, только теперь глаза его подозрительно влажно поблескивают, и Юнги бессильно выдыхает, когда замечает это. Он одновременно чувствует себя виноватым (нашел кому рассказывать душещипательные истории из детства, Хосок ведь даже над видео со спасением животных плачет) и до абсурдного тронутым. Он и подумать не мог, что однажды кому-то будет обидно за него до слез. Юнги обнаруживает, что все еще не знает, что ему делать со всей той признательностью и благодарностью, что переполняет его в такие вот моменты. Ее так много, что это почти больно.       - Это было давно, Хосок-а. Я в порядке. Теперь я в порядке, - уверяет он, нежно взлохмачивая челку младшего, пытаясь хотя бы этим жестом передать, насколько он благодарен.       Похоже, это не особо успокаивает друга, потому что Хосок как-то странно поджимает губы и очень уж грустно смотрит на него в ответ. От этого взгляда у Юнги болезненно сжимается сердце и становится так тяжело на душе, что он в очередной раз за этот день благодарит эту больную зацикленную временную петлю, из-за которой завтра в памяти Хосока не останется этого разговора.       - Я не думаю, что это правда, хен. Я не думаю, что ты в порядке. И это нормально. Не быть в порядке после подобного.          Юнги несколько секунд просто медленно моргает, а затем как-то неопределенно улыбается самым уголками губ и отводит взгляд в сторону, не зная, что именно на это ответить и нужно ли вообще что-то отвечать. В конце концов, это правда, а с правдой у Юнги всегда были очень странные и натянутые отношения. Он никогда не мог просто взять и принять ее, если до этого годами отрицал и сторонился. Это как в один момент осознать, что человек, которого избегал, тихо презирал и осуждал годами, вовсе не является таким плохим, каким ты привык его себе представлять. Как после подобного можно просто подойти и как ни в чем не бывало заговорить с этим человеком? Поэтому и сейчас слова младшего вызывают у Юнги дискомфорт и заставляют зябко повести плечами в инстинктивной попытке отгородиться от них.       - Хен, ты же понимаешь, что нет ничего плохого в том, чтобы чего-то хотеть или что-то чувствовать? Ты же просто человек, это не делает тебя слабым или эгоистичным. Даже твои «плохие» эмоции и чувства не делают тебя плохим или жестоким. Даже то, что ты пару раз сорвался, не делает тебя плохим или опасным для окружающих, - поначалу нерешительно, внимательно наблюдая за Юнги и изменениями на его лице, а затем все больше и больше распаляясь, говорит Хосок. – И не все в этом мире такие ублюдки, как тот придурок и его друзья. Те, кто действительно заботится о тебе, хен, никогда не воспользуются твоими чувствами и не предадут твое доверие. Так что, пожалуйста, не закрывайся от всех и всего в этом мире. Не лишай себя возможности встретиться с действительно хорошими людьми из-за одной мразоты, не подавляй свои чувства и желания, только из-за того, что они однажды могут выйти из-под контроля. Хен, просто… не лишай себя возможности стать счастливым. Не будь к себе настолько… безжалостен, хен.       Пару мгновений Юнги просто смотрит на печально, почти умоляюще глядящего на него Хосока, не в силах выдавить из себя ни слова. У друга подозрительно поблескивают глаза и подрагивают губы, и Юнги не может подавить вполне естественный порыв накрыть руку младшего и сжать ее в утешающем и ободряющем жесте. Он же все-таки хен, и это его вина, что его тонсэн сейчас в таком состоянии. К тому же, слова Хосока действительно помогают, они греют Юнги изнутри ничуть не хуже его объятий и заставляют, что-то в груди Юнги болезненно сжаться и поспешно сглотнуть комом подкатывающие к горлу слезы.       Никто и никогда не говорил Юнги подобного. И возможно… ему действительно необходимо было это услышать. Ему необходимо было это услышать еще годы назад, на самом деле.        Юнги не знает, почему это происходит, почему последние четыре дня Хосок словно примеряет на себя роль его личного психолога, однако не может отрицать, что Хоби справляется с ней определенно в разы лучше того доктора, которому мать Юнги отвалила так много денег в свое время. Хосок вроде даже говорит что-то отдаленно похожее на слова того дяденьки, но ему отчего-то Юнги действительно верит. Вероятно, потому что знает – Хосоку не все равно и именно поэтому он говорит что-то подобное.        - Да, ты прав, Хоба. У меня есть люди, которым я могу доверять, и от них мне не нужно скрывать свои чувства. Мне действительно нужно быть смелее.       Хосок чуть хмурится после этих слов, но Юнги никак не поясняет их, и парень решает не настаивать, заметив, что его хен придвинул к себе чашку с уже подостывшим кимче-чигэ. Проигнорировать такой явный намек на необходимость оставить эту слишком тягостную для послеобеденного времени и трезвой головы тему было бы просто кощунством. Что-что, а нечувствительность никогда не была пороком Чон Хосока, поэтому он послушно замолкает. Лишь напоследок он ободряюще сжимает руку Юнги, немного ломано, но обнадеживающе улыбается ему и принимается за свою тарелку.          Под надзором друга Юнги съедает больше половины принесенной ему порции еды, что уже гораздо больше, чем ему хотелось бы, затем, игнорируя вялые протесты, расплачивается за них обоих. И, уже оказавшись на улице и натягивая на макушку капюшон ветровки, совершенно неожиданно второй раз за этот день Юнги обнаруживает себя в коротких, но все равно на удивление согревающих объятиях. Новый рекорд. Похоже, сегодня он встревожил и растрогал Хоби даже сильнее, чем во все предыдущие среды. Юнги не знает смеяться ему или же всерьез озаботиться состоянием своей ментальной неустойчивости.       Хосок обнимает его всего несколько мгновений, по истечению которых Юнги удивленно моргает и награждает друга вопросительным взглядом, на что парень просто пожимает плечами и широко улыбается.       - Просто хотел тебя еще раз обнять, хен. Неужели я не могу? – намеренно небрежно отвечает он, но спустя мгновение тут же серьезнеет. - Не знаю, что у тебя произошло, хен, что тебя тревожит и что ты сейчас переживаешь, но я хочу, чтобы ты понимал – мы с Намджун-и рядом. Всегда. Так что… не сомневайся, если захочешь поговорить или же просто пообедать вместе… - Хосок выразительно указывает ладонями себе на грудь и важно кивает. – Я в твоем распоряжении.       С губ Юнги срывается почти беспомощный, но в то же время благодарный смешок, который ему не удается подавить. Не то чтобы у него было хоть какое-то желание.       - Буду иметь в виду, - обещает он.       Не слушая ворчание Юнги, Хосок все равно провожает его до остановки и даже остается стоять под стеклянным козырьком кабинки в ожидании нужного его хену автобуса, будто после всех этих спонтанных откровений ему тревожно вот так просто отпускать старшего одного. Мелкие капли дождя блестящим крошевом усеяли его каштановые, немного завившиеся на концах от окружающей влаги волосы и темными пятнышками отпечатались на плечах бомбера. Хосок недовольно кривится, откидывает челку со лба и, запрокинув голову, неодобрительно смотрит на затянутое серыми тучами небо.       - Ты же сегодня на доставке, хен? Надеюсь, будет не сильно лить. Это опасно – ездить в дождь, - Юнги равнодушно кивает на эти хорошо знакомые ему слова и тоже направляет задумчивый взгляд в небо. – Будь осторожен, хен, - добавляет неожиданно Хосок, и Юнги не помнит, чтобы прежде младший говорил ему эту фразу, но все равно послушно кивает и одаривает его утешающей улыбкой.       - Сегодня все будет хорошо, - просто отвечает он, потому что знает, что это правда.       Сегодня все закончится хорошо. Это будет хороший день. Настолько, насколько день Мин Юнги вообще может быть.         К своему собственному удивлению, Юнги, похоже, и сам почти верит в это.

***

      Каким-то образом Юнги все равно умудряется подойти к ресторану семейства Ким раньше, чем ему того хотелось бы.       Юнги никуда не торопился, спокойно, даже почти неохотно брел полквартала от остановки до нужного ему здания, выбрав, пожалуй, самый неудобный и длинный маршрут, какой только можно было избрать. Даже умудрился по дороге набрать полные кроссовки воды (нужно было внимательнее смотреть под ноги, а не витать в своих мыслях) и намочить челку, несмотря на капюшон, который Юнги старался надвигать как можно ниже. И все равно, Юнги оказывается перед хорошо знакомой дверью ресторана слишком быстро. До того, как успевает морально подготовить себя к предстоящему вечеру.       И когда он еще издали видит припаркованный под навесом скутер с фирменным логотипом и номером телефона ресторана (очевидно, Чонгук уже успел закончить со всеми своими заказами, пока он бродил неприкаянной тенью по улицам) и чувствует, как его непроизвольно прошивает дрожью, не имеющей ничего общего с ледяными каплями, прилетающими ему в лицо и оседающими на его ресницах и губах холодными поцелуями, Юнги понимает – сколько бы времени он ни потратил в попытках оттянуть неизбежное, его никогда не будет достаточно. Юнги недовольно морщит нос и поспешно отворачивается в сторону, с некоторым раздражением признавая очередной неприятный факт, который ему по привычке не хочется признавать – одного взгляда на чертов скутер хватает, чтобы его дыхание предательски сбилось, руки сами собой сжались в кулаки в карманах ветровки, а левое плечо налилось давящей тяжестью.       Юнги надеялся, что после того, как он заставил себя в прошлый раз отработать целую смену на этом чертовом скутере, ему станет легче. Что его тело перестанет трясти от фантомной, существующей только в его голове в виде полустертого воспоминания боли. Юнги даже не может сказать, реальна ли была та авария. После всех этих заново пережитых сред, что криво наслаиваются друг на друга в его сознании, она кажется уже чем-то далеким, чем-то из той другой, настоящей жизни. Чем-то, что произошло с каким-то другим Мин Юнги.           Юнги надеялся, что после того, как он так старательно не думал о произошедшем, слишком красочные и живые воспоминания, покадрово воспроизводящие пресловутую аварию, перестанут мелькать перед его глазами при виде чертового скутера. Юнги надеялся, что после того, как он докажет себе, что способен прожить эту среду и не угодить под колеса, что ему нечего бояться и он все еще способен контролировать свою жизнь, он не будет чувствовать того парализующего страха, той выворачивающей душу обреченности и беспомощности, от которых ему хочется завыть. Юнги надеялся, что сможет справиться с этим. Но его телу и разуму, определенно, недостаточно наглядных демонстраций, потому что он чувствует, как все его внутренности леденеют, когда взгляд его скользит по потрепанному временем драндулету.       Это все еще страшно. Независимо от того, насколько тяжело Юнги дается это признание и как сильно его корежит изнутри, когда он мысленно вынужден произнести его, это правда. Он ощущает, как нервно подрагивают его пальцы, как сама собой начинает гореть скула, а затем и предплечье, обожженные эхом все еще непережитой боли, и не может отрицать, что страх вновь испытать что-то подобное обосновался в нем гораздо глубже и крепче, чем он предположил изначально.       Решив не зацикливаться слишком сильно на проблеме, что, как оказалось, вовсе не была им решена, Юнги скользит взглядом по призывно мигающей вывеске ресторана и глубоко втягивает носом воздух. На самом деле за этой дверью его поджидает не менее важная и куда более неловкая и сбивающая с толку проблема. И если со своим новоприобретенным страхом перед вождением двухколесного транспорта Юнги еще может придумать способ справиться (он просто будет делать то, что делает всегда, когда ему необходимо побороть очередную свою слабость или недостаток – будет заставлять себя сталкиваться с ним, пока не привыкнет к нему и не устанет бояться), то, что ему делать с проблемой по имени Ким Сокджин, Юнги не имеет ни малейшего понятия.       Черт, он реально собирается позвать этого парня на свидание.       Только в это мгновение, стоя перед дверью ресторанчика Кимов, слыша обрывки чьих-то разговоров, тонущих в заглушающем все шуме дождя, что громко и настойчиво стучит по навесу над его головой и окрашивает все вокруг в монохромные, серые оттенки, Юнги неожиданно осознает, что серьезно намеревается это сделать. Он действительно собирается пригласить Сокджина провести время вместе. И то насколько резко его прошивает этим пониманием, заставляет Юнги как-то удивленно и в то же время беспомощно усмехнуться себе под нос и опустить голову. Похоже, до этой самой секунды он и не осознавал до конца, что, в самом деле, готов будет зайти так далеко.              Юнги поспешно облизывает пересохшие губы и старательно игнорирует предательски подрагивающие от волнения руки и ту колючую нервозность, что стягивает желудок в какое-то странное подобие морского узла. Его сердце гулко и как-то слишком тяжко и болезненно барахтается в груди, словно отяжелев от переизбытка крови, которая просто оседает в нем, но не проходит дальше по венам. По крайней мере, так это ощущается. Юнги знает, что его воображение все слишком уж приукрашивает, но драматичная и склонная к фантазированию и раздуванию проблем часть его сознания именно так представляет себе то, что происходит с его сердцем в эти секунды.       Юнги делает глубокий вдох, набирает полные легкие холодного, напитанного изморосью воздуха, а затем осторожно, неспешно выдыхает. Он повторяет эту процедуру несколько раз и в то же время принимается медленно сжимать и быстро разжимать руки в кулаки. Это немного помогает ему успокоиться и перестать пялиться на чертову дверь с таким отчаянием и обреченностью.       Господи, он ведь не под венец хочет Сокджина позвать. Это просто одно свидание.       Юнги даже не обязательно называть его именно так. Он может назвать это чем-то более безопасным и необременительным для них обоих. Типа… прогулки? Совместного ужина? В десять часов вечера.       Это же то, что делают коллеги, находящиеся в околоприятельских отношениях, верно? Ходят поесть вместе после тяжелого рабочего дня в часы максимально для этого неудобные.       Юнги понятия не имеет, он никогда не пытался сблизиться ни с кем из своих коллег. На самом деле… Юнги вроде как вообще никогда раньше не проявлял инициативы в каких бы то ни было отношениях с другими людьми, и возможно эта одна из причин, почему он настолько сильно чувствует себя сейчас не в своей тарелке. Потому что все это – далеко за пределами привычной ему зоны комфорта.       Юнги раздраженно морщится и резко выдыхает. Почему, когда дело касается этого парня, Юнги становится таким нерешительным и нервным? В конце концов, ему ведь просто нужно понять, чувствует Сокджин что-то к нему или Юнги просто придает чрезмерное значение жестам и поступкам, в которые сам старший ничего особенного не вкладывает. Нет причин так сильно нервничать и накручивать себя. Он не умрет от того, что просто предложит Сокджину провести немного времени вместе. Сам Сокджин же десятки раз обращался к нему с такими предложениями, получал отказ и продолжал жить дальше, вот и Юнги сможет в случае чего. Никто не пострадает и мир не схлопнется, если Юнги получит от ворот поворот.       В конце концов, независимо от ответа Сокджина, завтра наступит новая среда и все, что произойдет сегодня, не будет иметь никакого значения. Так что… чем в действительности Юнги рискует? Он просто позовет Сокджина выпить после смены, и если тот откажется, то постарается не попадаться старшему на глаза остаток дня, а завтра… завтра он будет точно знать, что вся та забота, вся та доброта, что Сокджин проявлял по отношению к нему были мотивированы лишь его дружелюбием и отзывчивостью. И ничем больше.       Все просто. Предельно просто на самом деле.       Нет смысла волноваться и усложнять, что-то настолько простое.       Только вот… если Сокджин откажет ему, Юнги будет знать наверняка, и какая-то очень трусливая и нервная часть его сознания, понимая это, не желает отказываться от своих иллюзий и получать однозначного ответа. Однозначный ответ может лишить его возможности, лишить всяких неопределенных и расплывчатых «а вдруг», лишить фантазий, которые уже глубоко укоренились в его подсознании, несмотря на все попытки Юнги не дать им прорасти и окрепнуть. Что ж, Юнги всегда был плох во всем, что касалось садоводства, неудивительно, что как бы ожесточенно он ни вырывал из себя ростки сомнений, как бы ни отталкивал от себя подозрения, что может быть небезразличен Сокджину, они все равно, словно дикий сорняк оплели и заполонили его сознание, вплетаясь во все его мысли, так или иначе затрагивающие Сокджина.       Юнги слишком хорошо осознает, что теперь, когда он позволил этому саду расцвести, отказ может обернуться гибелью всех этих чересчур смелых надежд и ожиданий. И это будет не просто неприятно и неловко. Если бы все дело было только в его голове, Юнги не чувствовал бы такой тяжести в груди, ему не было бы по-настоящему страшно спрашивать Сокджина о чем-то на самом деле более чем тривиальном. Его не смущала бы одна только мысль, что он может остаться с этим парнем наедине, и он не чувствовал бы такого волнения от одной только вероятности, что действительно может нравиться этому человеку.       Все было бы в разы проще, будь все это просто в его голове.       Честно говоря, будь все дело только в любопытстве, Юнги ничего не стал бы делать с предположением, что кто-то, возможно, запал на него. Ему было бы плевать, даже будь это сам Ким Сокджин, если бы он ничего не чувствовал к этому парню. Потому что именно так Юнги привык жить эту жизнь – пропуская мимо себя все то, что не кажется ему важным и стоящим его времени и сил, все то, что не вызывает у него эмоций. Но ему настолько не плевать, что он упорно стоит перед дверью ресторана и не может заставить себе переступить его порог уже как несколько минут. Юнги настолько не плевать, что впервые за очень долгое время он по-настоящему сомневается и ощущает, как нерешительность и смущение парализуют его конечности.       Юнги даже не помнит, когда именно с ним было такое в последний раз.       Ему вообще когда-либо нравился кто-то настолько сильно?        Юнги резко выдыхает и едва сдерживается, чтобы не запрокинуть голову и не испустить тяжелого стона в серое, затянутое тяжелыми тучами небо. Господи, это просто максимально нелепо и глупо. Что он вообще делает? Он просто тянет время, он ничего не решит и не узнает, если и дальше будет стоять и бессмысленно пялиться на дверь, дрожа под издевательски хлещущим его по горящим от неловкости щекам ветром. Он может так простоять до начала следующей среды, какой тогда смысл был вообще приходить сюда сегодня?       Юнги раздраженно фыркает и одним резким, полным разочарования движением срывает с головы капюшон и взлохмачивает чуть влажные волосы.       Он смешон.       Да, есть вероятность, что Сокджин ему откажет, но он все равно должен попробовать. Он не узнает, пока не попробует.       И, если Сокджин не чувствует к нему ничего романтического… что ж, он должен будет это принять. Принять и двигаться дальше. Через боль, разочарование, горечь и стыд. Возможно… это даже оставит в груди Юнги неприятно пульсирующую и еще долго напоминающую о себе отрывистой и тянущей болью пустоту в груди, но определенность все же лучше, чем жить в собственных иллюзиях. Юнги может врать себе относительно очень многих неудобных и расстраивающих его вещей, может убеждать себя, что не видит истины, если внутренне не готов ее принять, может игнорировать что-то очевидное, но он просто не способен существовать в неопределенности.       Если Сокджину он не нужен… тогда… Юнги заставит себя с этим смириться. Пусть это и будет нелегко сделать, после того, как он за последние дни почти что сумел убедить себя в обратном, ведь Юнги обычно очень и очень трудно отказываться от собственных убеждений. Но, если он все же прав, если Сокджин и в самом деле чувствует к нему что-то особенное… разве со стороны Юнги не было бы самой настоящей глупостью не предпринять совсем ничего?       Должна же быть хоть какая-то практическая польза от того, что он заключен в этой гребанной петле? Юнги не знает, будет ли у него шанс, если он все же сумеет выбраться и проживет-таки эту среду, не знает, потому что его жизнь все еще – настоящий бардак, который он едва ли в силах удерживать под относительным контролем и даже часть которого он не хотел бы взваливать на кого-то другого. Даже весь этот кошмарный день сурка – почти что отдых в сравнении с его буднями, так что он не уверен, что в той, реальной жизни за пределами петли у них с Сокджином действительно может быть шанс.       Но пока он здесь, в этом дне, пока у него есть возможность не думать о последствиях, будущем, своих обязательствах, обо всех «завтра» и том, какой обузой и бременем обязательно станет для любого потенциального партнера, Юнги же может позволить себе узнать, каково это – пойти на свидание с невероятно красивым парнем, от улыбки и шуток которого его сердце судорожно подпрыгивает и замирает в груди? Хотя бы раз он же может себе это позволить? Пока этот день повторяется, его желания и действия ведь не могут по-настоящему навредить кому-то, так почему бы Юнги не перестать себя сдерживать и подавлять хотя бы на один этот вечер?       Юнги медленно выдыхает, стряхивает дрожащей то ли от нервов, то ли от холода рукой с плеча дождевые брызги, что еще не успели впитаться в ткань ветровки, и чуть раздосадовано морщится. Сегодня Сокджин не даст ему свою куртку, а значит и не поведет его в подсобку, и у Юнги не будет повода остаться с ним наедине. Это понимание оседает немного горьковатым сожалением в глубине души Юнги, но он отмахивается от этой мысли. У Юнги будет более чем достаточно других возможностей остаться с Сокджином наедине. Особенно, если старший будет вертеться вокруг него так же активно, как и во вторую пережитую им среду. К тому же… если шансы Юнги на положительный ответ высоки именно настолько, насколько ему кажется, отыскать эти возможности или же и вовсе создать их самостоятельно будет не так уж и сложно.       Кивнув собственным размышлениям, Юнги, наконец, решительно дергает на себя ручку двери и под хорошо знакомую, почти родную, недовольно дребезжащую трель колокольчика переступает порог ресторанчика Кимов.       Он чуть вздрагивает из-за резкого перепада температур и того тепла, что обдает его замершие щеки, и спешно оглядывается по сторонам, невольно пытаясь подметить схожести и различия с тем, как выглядело это помещение в его предыдущие среды. За исключением того, что он явно пришел намного позже обычного, все вокруг кажется таким же, каким запомнилось ему. Было бы странно, изменись это место за один тот вечер, что он его не видел, однако, оказавшись в настолько хорошо знакомой обстановке и даже приметив за немногочисленными занятыми столиками все тех же людей, что сидели за ними прежде, Юнги чувствует, как невольно расправляются его напряженные плечи. Неизменность успокаивает и уверяет Юнги, что все идет так, как и должно идти.       Когда, быстро осмотрев главный зал, Юнги цепляется взглядом за столик Тэхена и Чимина, у которого в своем черном кожаном обмундировании стоит и сосредоточенно пересчитывает чеки Чонгук, он окончательно расслабляется. Потому что стоит ему только увидеть, как, облокотившись на спинку стула и лукаво сощурив в полумесяцы глаза, Чимин что-то говорит макнэ, который на это лишь недовольно фыркает и дуется, раздраженно откидывая длинную, немного влажную челку с глаз, стоит ему услышать мягкий и бархатный смех Тэхена, с немного загадочной улыбкой наблюдающего за этими двумя, как Юнги забывает о том, как сильно ему не хочется вновь садиться сегодня за руль, как ненавистен ему этот бесконечный назойливый и холодный дождь, как сильно он устал задаваться вопросом, что вообще вокруг него происходит и кончится ли это когда-нибудь.       Он просто застывает на несколько секунд на пороге и смотрит на этих детишек и чувствует что-то сродни нежному умилению. Какое ощущаешь, наблюдая за возней маленьких, еще толком не открывших глаза котят. Юнги никогда не причислял этих ребят к числу своих друзей или близких знакомых, однако сейчас с некоторым удивлением понимает, что… вроде как соскучился по этим сорванцам, пусть и не видел их всего один день.       Но, возможно, ощущение времени окончательно сломалось внутри Юнги после всех этих пространственно-временных парадоксов и странных фокусов от вселенной, и поэтому один день ощущается им как неделя. А может он просто стал слишком сентиментальным на фоне происходящего безумия. Может, еще немного и он начнет бросаться на людей с объятиями, как Хосок, и заваливать всех несмешными каламбурами, кто знает. Юнги аж передергивает, когда он невольно представляет это себе.          Все трое парней, как по команде, поворачиваются на ворчливое треньканье колокольчика и дребезжание закрывшейся за Юнги двери и несколько коротких мгновений, не моргая, смотрят на него. Глаза Чонгука комично широко распахиваются, делая его еще больше похожим на удивленного, застигнутого врасплох крольчонка. Лицо Тэхена остается невозмутимым и непроницаемым, но спустя несколько секунд он отмирает, а затем тепло и спокойно улыбается Юнги своей квадратной улыбкой. Чимин хоть и машет ему более чем приветливо и радостно своей маленькой ручкой, все равно обеспокоенно хмурится и быстро осматривает старшего с ног до головы, и это странный и забавный контраст с тем озорным и небрежным выражением, которое было на лице парня еще секунды назад, когда он подкалывал Чонгука. Юнги почти на сто процентов уверен - младшие уже не раз за последние полчаса успели задаться вполне справедливым вопросом, где же его носит. Очевидно, они пришли к выводу, что только тяжкая болезнь или несчастный случай мог настолько сильно задержать его, поэтому Чимин и принялся первым делом так тщательно сканировать его взглядом.       - Ох, это ты, Юнги-хен, - выдыхает Чонгук, когда Юнги, небрежно стряхнув с ветровки оставшиеся капли (Сокджин, определенно, опять разворчится и наверняка назовет его ходячим водопадом) подходит к младшим и отрывисто кивает всем троим вместо приветствия. – Ты сегодня поздно, - явно уже отойдя от своего минутного изумления, констатирует парнишка, возвращаясь к пересчету чеков.       В голосе его нет и намека на упрек, но Юнги все равно отчетливо слышит едва уловимую нотку облегчения, которая заставляет его чуть недовольно поморщиться. Ну вот, заставил ребенка волноваться только из-за того, что, как самый настоящий школьник, мялся и наворачивал круги по округе, пытаясь набраться смелости, чтобы подойти к понравившемуся мальчику. Очень по-взрослому. Юнги, чувствуя неприятную смесь из легкого стыда и смущения, неловко проводит рукой по наливающейся жаром шее.               - Верно, хен, мы уже начали переживать, что ты не придешь. Чонгук-и все глаза проплакал, потому что подумал, что ему придется отработать целую смену под дождем, - с совершенно невинным выражением лица, но со шкодливой искоркой в чуть сощурившихся глазах, щебечет Чимин.       Чонгук на эту резкую и явно совершенно неожиданную шпильку в свою сторону резко вскидывает голову и смотрит на Чимина с таким искренним негодованием, что, даже если бы Юнги и без того не был уверен, что Чимин просто дразнит их макнэ, сейчас у него не осталось бы никаких сомнений в этом.       - Что… Не было такого! – возмущается парнишка, все еще глядя на невозмутимо улыбающегося Чимина так, будто его только что предали. – Я просто сказал, что уже разобрал сумку, и мне нужно будет немного времени, чтобы подсохнуть, потому что на улице отвратная погода и я промок, - принимается спешно оправдываться, почему-то глядя на Юнги, парень. Он указывает на свой затылок, волосы на котором действительно кажутся влажными, похоже, парню изрядно затекло за шиворот. Юнги понимающе морщит нос, он отлично знает, каково работать в такую погоду. - Я не говорил, что не хочу или что мне сложно взять смену Юнги-хена, - обиженно бурчит Чонгук, совсем уж по-детски надувает губы и буквально фыркает себе под нос, как раздраженный ежик.       Юнги не сдерживается и усмехается. Мило.        - Прекрати издеваться над ребенком, Чимин-ши, - беззлобно тянет Юнги, а затем утешающе взъерошивает волосы младшего на макушке и чуть улыбается, когда в ответ на это Чонгук пораженно замирает и смотрит на него настолько ошарашено, словно у Юнги только что выросла третья рука, которая действует сама по себе. Точно, прежде он не то чтобы был очень уж тактилен или приветлив по отношению к ребенку, наверняка Чонгук в шоке. Но Юнги чувствует себя вроде как виноватым за вчерашний день, так что не может подавить желания быть помягче с парнишкой. – Сегодня тебе не придется ездить под дождем, так что не переживай, Чонгук.            - Хен… Если что, я совсем не против пару раз выйти за тебя. Ты много раз выходил за меня, я тоже могу взять парочку твоих смен, - как-то немного заторможено приглаживая волосы, в том месте, где их касался Юнги, произносит парень. Он все еще кажется немного изумленным, но уголки его губ уже начинают подрагивать в смущенной и неуверенной, но явно польщенной улыбке. – Не понимаю, почему ты думаешь, что мне нельзя перенапрягаться.       - Хорошо-хорошо, я понял, ты большой мальчик, Чонгук-а, тебе можно доверять. Если мне нужна будет помощь, я обязательно обращусь к тебе, - спокойно пожимает плечами Юнги и старательно игнорирует то, как спешно опускает голову Чонгук, скрывая довольную улыбку, и как с легким недоверием щурится Чимин после этих слов.       - Тэхен-а, Юнги-хен меня пугает. Он никогда не был таким добрым ни к кому из нас, - с подозрением и хорошо разыгранным беспокойством в голосе очень громко шепчет Чимин, порывисто наклоняясь через столик к своему соулмейту. Мгновенно включаясь в его игру, Тэхен задумчиво хмурится и окидывает Юнги озабоченным и изучающим взглядом.          - Чимин-а, давай ты сегодня останешься здесь ночевать. Боюсь, выходить на улицу опасно, посмотри, что этот проклятый дождь сделал с Юнги-хеном, - максимально серьезно произносит Тэхен, заставляя Юнги устало закатить глаза и смерить обоих парней выразительно пустым взглядом.       - Я слышал, некоторые люди начинают вести себя странно, когда получают серьезную травму. Может, Юнги-хен успел где-нибудь по дороге приложиться головой? Стоит ли нам вызвать скорую?       – Может, сказать отцу, чтобы не принимал сегодня больше заказов на доставку? – Тэхен медленно покачивает головой, к своему удивлению Юнги улавливает едва слышные изменения в тоне его голоса, который становит ниже, будто парень, в самом деле, всерьез раздумывает над этими словами. Тэхен чуть хмурится и смотрит в окно, улица за которым почти неразличима из-за плотной стены серого дождя. – Неизвестно, что может случиться с Юнги-хеном, если он проведет под дождем несколько часов, - эта фраза звучит настолько задумчиво и отстраненно, что даже сам Тэхен, услышав себя, вздрагивает и чуть морщится, словно немного удивленный собственными словами, а затем неожиданно поворачивает голову и смотрит Юнги прямо в глаза. И Юнги невольно хмурится, когда видит неприкрытое беспокойство и смятение в чужом взгляде. На мгновение или два ему становится очень не по себе, потому что Тэхен смотрит так, будто собирается вложить особенный смысл в то, что произнесет далее. - Я не хочу потерять тебя, хен, из-за нескольких тысяч вон. Мы не разоримся, если на один вечер откажемся от доставки.       Юнги чувствует, как ледяные мурашки пробегают по его позвоночнику, потому что несколько долгих секунд он почти уверен – за этими словами скрыто куда больше смысла, чем может показаться, настолько проникновенно и серьезно Тэхен смотрит ему в глаза. Целое мгновение Юнги почти убежден, что этот парень знает что-то, чего, по идее, никак не может знать. Однако это мгновение проходит, Юнги удивленно моргает и наваждение испаряется, а лицо Тэхена приобретает совершенно нейтральное и невозмутимое выражение, лишь густые брови чуть выжидающе приподнимаются, явно намекая, что их хозяин все еще ждет ответ на свои слова. Юнги немного беспомощно усмехается себе под нос, потому что со всем этим бесконечным днем сурка уже, кажется, совершенно поехал головой и начал слышать намеки и находить двойные смыслы там, где ничего подобного и в помине нет.       - Это всего лишь дождь, Тэхен-а. Все будет хорошо. Я справлюсь с этим, - качая головой и не сдерживая мягкой улыбки, проговаривает Юнги и чуть взлохмачивает челку Тэхена, который не выглядит особенно убежденным его словами, но все равно довольно щурится и улыбается, подставляясь под короткую и немного грубоватую ласку.       - Вааа, сегодня, что какой-то особенный день всеобщих поглаживаний по голове? Я тоже хочу, чтобы Юнги-хен погладил меня, - дует и без того пухлые губы Чимин, строя при этом щенячьи глазки, на что Юнги с большим трудом удается сдержаться и не закатить глаза.       - Только два тонсэна за раз, Чимин-ши. Может, завтра тебе повезет больше.       Чимин забавно хмурится и недовольно скрещивает руки на груди, очень натурально принимая оскорбленный и расстроенный вид. Юнги невольно усмехается, потому что выглядит эта сцена почти настолько же умилительно, как и в прошлый раз.       - Это несправедливо, хен. Я ведь тоже очень хороший тонсэн, почему у тебя такое разное отношение к твоим младшим?       - Не плачь, Чимин-а, я уверен, однажды наступит тот день, когда Юнги-хен полюбит тебя так же сильно, как и нас с Чонгук-и, - утешающе похлопывая друга по руке, проговаривает Тэхен. Его голос звучит так мягко и сочувствующе, что Юнги вот вообще не удивляется, когда Чимин в ответ на это щурится и прожигает парня напротив очень недовольным взглядом.       - Хен и так любит меня! – едва ли не шипит Чимин, а затем порывисто разворачивается к Юнги и спрашивает уже его: - Верно же, хен?         Юнги без всякого выражения наблюдает за этой небольшой сценкой, затем медленно моргает, невозмутимо разворачивается к Чонгуку и принимает из его рук терминал и поясную сумку. На лице парнишки отражается что-то среднее между весельем и опасением, что с головами его хенов может быть, в самом деле, что-то не в порядке, и, честно говоря, Юнги не винит его. Временами у него тоже возникают такие опасения, но затем он вспоминает – ах, это же просто Ким Тэхен и Пак Чимин, у них всегда какая-то своя атмосфера - и они растворяются сами собой.       Юнги немного озабоченно хмурится, пока закрепляет сумку. Не верится, что всего через пару часов эти двое серьезно поссорятся. Юнги мысленно выругивается, ему следовало спросить позавчера Сокджина, во сколько это произошло, но, справедливости ради, в ту среду он еще не был уверен, что этот день будет повторяться и эта информация может ему понадобиться. Возможно, если сегодня он будет возвращаться в ресторан чуть чаще, то сможет хотя бы приблизительно понять, во сколько произойдет их ссора?       - Жаль это говорить, Чимин-ши, но пока ты даже не в первой тройке моего личного рейтинга, - невозмутимо роняет Юнги и обращается к Тэхену, игнорируя мягкий смешок парня и громкое, полное возмущения и боли аханье Чимина, который от возмущения и негодования ловит ртом воздух и забавно подпрыгивает на стуле. – Кстати… а где Сокджин? Странно, что он не торчит здесь, с вами.       Он старается не слишком уж явно оглядываться по сторонам (это выглядело бы совсем уж странно) и позволяет себе лишь мельком посмотреть в сторону кухни – единственного места в ресторане, где Сокджин теоретически мог бы не услышать звон дверного колокольчика. Слишком много посторонних звуков и спешки, Юнги, оказываясь в этом месте, иногда не мог расслышать даже собственные мысли, а они у него бывают очень и очень громкими и настойчивыми.       - О, он помогает отцу с заказами, - охотно отвечает Тэхен, тут же отбрасывая шутливые попытки утешить Чимина и возвращаясь к своему обычному спокойному и нейтральному выражению. Завораживает даже не то, насколько быстро расслабляется его лицо, а то, как естественно и невозмутимо Тэхен проворачивает что-то подобное. Юнги не может не задаться вопросом, учат ли этому на актерском, и если да, то почему у Сокджина порой буквально на лице написано, что именно он чувствует. Особенно в те моменты, когда он чем-то смущен. – Он часто это делает, когда заказов на доставку много, а посетителей в ресторане всего ничего. На самом деле, когда здесь нет столпотворения и есть мы с Чимин-и, Джин-хен не так уж много времени проводит в зале.       - Серьезно? – немного удивленно приподнимает бровь Юнги, а затем озадаченно хмурится и задумчиво склоняет голову на бок. – Но, когда я прихожу, он почти всегда ошивается у вашего столика.       - А, ну так это потому что ты всегда заходишь через парадную дверь и проходишь через зал, хен. Естественно он будет здесь, когда ты приходишь, - небрежно, будто озвучивая какой-то совершенно очевидный факт, кидает Чимин, откидываясь на спинку своего стула. Спустя мгновение он коротко ойкает, чуть подпрыгивает на месте, а затем недовольно щурится, глядя на Тэхена, который невозмутимо поднимает брови в ответ.       Между ними определенно происходит в это мгновение какой-то обмен по их пресловутой ментальной связи, но Юнги не подключен к их сети, поэтому не может сказать с уверенностью, о чем именно они мысленно пререкаются. Он может лишь предположить. И если он прав…       Юнги судорожно сглатывает и поспешно отворачивается, чувствуя, как взволнованно учащается его пульс, ощутимо сбивается дыхание, а рука вновь сама собой тянется к горящей огнем мочке уха. Получается… Сокджин, что, намеренно выходит в зал, чтобы иметь возможность лишний раз пересечься с ним? И делает это каждый день, что они работают вместе? Уголки губ Юнги начинают подрагивать, и как бы сильно он ни старался, ему не удается подавить слишком откровенной улыбки, что сама собой появляется на его лице.       Наверняка, он выглядит сейчас, как идиот. Но приятное волнение, горячей волной поднимающееся в его груди из-за этого простого предположения ощущается слишком хорошо, чтобы беспокоиться из-за чего подобного. Это не страшно. Он может побыть в глазах окружающих идиотом один день. Черт, лучше Сокджину действительно быть в нем заинтересованным, потому что в противном случае вселенной, устроившей ему это увлекательное зацикленное путешествие и заставившей обратить внимание на вещи, на которые он сознательно не обращал внимания месяцами, очень и очень не поздоровится.             Юнги слышит, что младшие говорят о чем-то между собой, но не улавливает сути разговора, думает лишь об этой бездумно брошенной Чимином фразе и, сам не отдавая себе в этом отчета, буравит отсутствующим взглядом дверь, за которой находится кухня. Поэтому он сразу же, раньше всех остальных замечает, как эта самая дверь распахивается и из кухни, наконец, показывается Сокджин. Юнги резко вздрагивает, когда видит его, а затем застывает, словно загнанный в угол мелкий зверек в ожидании неминуемой расправы.       На самом деле на мгновение, которое искажается в его сознании и кажется очередной маленькой вечностью, все в нем замирает, будто парализованное одним лишь присутствием этого человека в одном пространстве рядом с ним. Парализованное осознанием, что в ту секунду, когда Сокджин повернет голову и их глаза встретятся, что-то внутри Юнги взорвется, и содержимое этого «чего-то» разольется по его жилам и внутренностям, переполняя их, переполняя всего Юнги до краев. Юнги знает – у него есть только эти несколько секунд, а после… он может потерять способность дышать, говорить и как-либо контролировать свои чувства, так что он держится за это мгновение изо всех сил, как за последний оплот рациональности. Как за последнее, что мешает ему сдаться и передать контроль над своими мыслями и действиями всему тому цунами чувств, что вот-вот обрушится и погребет его под собой.       Зря он решил поверить Хосоку и Намджуну и позволил себе чувствовать. Теперь этих чувств в нем слишком много и весь его предыдущий опыт подсказывает, что это приведет к какой-нибудь катастрофе. Вероятно с немного летальным исходом для его расцветающей влюбленности или его психики. Но если последнюю Юнги не очень-то и жаль, она все равно давно вся ломанная-переломанная и получать увечья различной тяжести и степи заживления ей не привыкать, а вот с первой Юнги не хочется расставаться так быстро. Не тогда, когда он только позволил ей устроиться и пригреться в своей груди, едва успел примириться с мыслью, что отныне ему придется как-то уживаться с ней, и с неохотой признать, что в ней есть что-то умилительное и даже почти очаровательное. Признать, что это может быть не так уж и плохо – испытывать что-то подобное к другому человеку. Неудобно и крайне обременительно, а еще без сомнений вот совсем не вовремя и несправедливо по отношению к этому самому человеку (учитывая, что Юнги – это Юнги), но все равно… это не ужасно.       Юнги не может вот так взять и отпустить это чувство, толком даже не распробовав и не прочувствовав его. Не поняв для себя, стоит ли оно вообще того, чтобы бороться за него.         Первая осознанная мысль, после целых бесконечных секунд блаженного безмолвия в голове – Сокджин кажется чуть взвинченным и чем-то озабоченным. Юнги понимает это по тому, как насуплены широкие брови парня и насколько порывисты его движения - он идет широким шагом, даже дверь открыл резко, приложив куда больше сил, чем это простое действие требовало. Ким Сокджин в целом не любит прикладывать слишком много усилий, особенно там, где в этом нет никакой необходимости. Юнги тут же всем корпусом разворачивается в сторону старшего и чуть хмурится, бессознательно копируя выражение его лица и задаваясь вопросом, что именно могло так сильно озаботить этого парня.       Сокджин резко встряхивает влажными руками в воздухе (похоже, действительно помогал отцу Тэхена с готовкой) и принимается  на ходу подворачивать рукава хорошо знакомого Юнги свитера, пока оглядывает зал быстрым, почти раздраженно-нервным взглядом. Он выглядит так, будто ищет что-то, и когда взор его останавливается на Юнги, когда их взгляды пересекаются, Сокджин буквально останавливается как вкопанный, застывает невероятно красивой статуей посреди движения и просто пялится на него во все глаза.       Это похоже на стоп-кадр из какой-то высокобюджетной романтической комедии, на котором главный герой видит девушку своей мечты. Очень высокобюджетной, потому что только с большим бюджетом можно было позволить себе кого-то с такой внешностью, как у Ким Сокджина. Юнги не то чтобы эксперт в подобных вопросах, он просто парень, у которого как-то беспомощно и растерянно подпрыгивает сердце, когда он наблюдает за тем, как удивление стирает с этого красивого лица все видимые признаки беспокойства и недовольства, оставляя лишь несмелую, но искреннюю радость и облегчение. Юнги необъективен.       Да и как он может не быть, если Ким Сокджин просто смотрит на него несколько долгих мгновений, а затем его глаза начинают мягко, но в то же время интенсивно светиться, а пухлые губы тут же растягиваются в широкой и немного подрагивающей от бесплодных попыток сдержать ее улыбке? Юнги уверен – в мире не нашлось бы ни одного человека, который, увидев подобное, не почувствовал бы головокружение от мысли, что может быть причиной этой невероятной реакции.       - Юнги-я.       Сокджин выдыхает это почти бесшумно, но каким-то образом Юнги отчетливо слышит его голос, будто старший стоит всего в паре сантиметров от него. Юнги сглатывает и спешно облизывает пересохшие губы. Он чувствует, что его пальцы начинают подрагивать от нервозности, поэтому сжимает руки в кулаки и поспешно прячет их в карманы ветровки. Он быстро моргает, пытается сфокусироваться, пытается не дать этому странному, нарастающему посреди его грудной клетки чувству разорваться и разлиться по всему его существу, пытается успокоить окончательно разошедшееся сердце, пытается… сходить с ума из-за того, что Сокджин настолько откровенно рад его видеть, хотя бы чуть помедленнее. Чтобы он хотя бы мог угнаться за собственным безумием, в которое обращает его вся та раскаленная, бурлящая вулканической магмой надежда, что все яростнее и вольготнее расцветает в нем под слишком красноречивым взглядом Ким Сокджина.       Но у Юнги ничего не получается. Он не может, он просто не в силах замедлить свои мысли и утихомирить свое сердце, как и не может заставить себя перестать так пристально смотреть на Сокджина, перестать задаваться одним и тем же вопросом снова и снова. Всегда ли глаза этого парня были настолько честны или же Юнги удалось поймать его в то самое редкое мгновение, когда Сокджин не успел спрятаться за маску «публичного» себя?           Старший пытается скрыть это, сделать вид, что не взволнован, но Юнги видит, отчетливо видит, как поспешно Сокджин сглатывает, как сияют от чего-то похожего на облегчение и нетерпение яркие огоньки в его глазах, видит, как светлеют и смягчаются черты его лица. Юнги видит все это и уже не может развидеть. Его упрямое, отчаянно ищущее взаимности сознание в любом случае не дало бы ему это сделать, так что Юнги кажется бессмысленным его одергивать или сдерживать.       Он все еще боится ошибиться, но, честно говоря, видя Сокджина таким, Юнги немного так забывает о том, чего именно так сильно опасался, пока нерешительно мялся у входа в ресторан. У него из головы вообще вылетает почти все, когда он видит Ким Сокджина и невольно вновь прокручивает в голове их вчерашний телефонный разговор. Сокджин его, конечно же, не помнит, но Юнги помнит и знает, что не сможет его забыть или сделать когда-либо вид, что он не повлиял на него даже слишком сильно.             - Йаа, я уж думал, ты растворился под этим дождем, Юнги-я, или слился с ним воедино, и мы больше никогда тебя не увидим! – чуть склоняя голову к плечу, произносит Сокджин.       Он звучит слишком громко и воодушевленно для простого, немного поддразнивающего приветствия, но, похоже, совершенно этого не осознает. Он в целом выглядит так, будто в кои-то веки вообще забывает о том, что вроде как должен контролировать выражение своего лица. Он выглядит и ведет себя так, будто забывает, что они в этой комнате не одни. Но, возможно, это и к лучшему, потому что Юнги впервые видит, чтобы этот парень настолько широко улыбался и смотрел на него с таким мягким теплом во взгляде. Настолько мягким, что Юнги кажется, будто что-то в нем тает под этим взором. Может, это те ледники и айсберги, выросшие из сомнений, одиночества и мрачных, полных деструктивных желаний мыслей, что всегда мешали кому-либо приблизиться к его душе и хотя бы легонько коснуться ее.       - Два каламбура в одном предложении? Ты решил сразу вылить на меня весь поток заготовленных шуток? Только из-за того, что я пришел позже обычного?       Юнги старается звучать спокойно и размеренно, так как звучит обычно в разговорах с Ким Сокджином, но нервный и слишком честный смешок все равно против воли срывается с его губ, которые сами собой растягиваются в мягкой, слишком мягкой усмешке. Это все взгляд Сокджина. Из-за него в голове Юнги образуется какая-то каша из слипшихся мыслей, в которых нет ничего полезного и пригодного для адекватной коммуникации, а его тело просто отказывается реагировать хотя бы чуть-чуть не настолько очевидно. Если бы Юнги был в состоянии сейчас трезво мыслить, ему наверняка было бы стыдно за себя, но из-за всего того тепла, что наполняет его легкие, он не может, поэтому продолжает слишком пристально, слишком откровенно заинтересованно и внимательно наблюдать за тем, как сменяются эмоции на лице Сокджина.        Он видит, как комично широко распахиваются глаза старшего, как подлетают его густые брови, как на лице его вначале мелькает растерянность и легкое недоверие, словно он не совсем уверен, правильно ли все расслышал, затем это выражение сменяется искренним и немного боязливым удивлением, и вот уже Сокджин часто-часто моргает, покачивает головой и смотрит на Юнги так же, как смотрел позавчера. Словно Юнги неожиданно протянул ему сворованную с неба звезду. Словно он поражен и удивлен настолько, что никак не может поверить своим глазам, но в то же время и понятия не имеет, как ему реагировать на такое чудо.       Похоже, это происходит постоянно, когда Юнги хоть как-то поддерживает или отвечает на его шутки. И, конечно, Юнги очень нравится дразнить Сокджина и делать вид, будто его каламбуры совсем никак его не трогают, но ради подобной реакции Юнги не против время от времени отходить от своего холодного и невозмутимого амплуа.       - Йааа, Юнги-я, я сейчас правильно расслышал? Это был каламбур? Дождь промыл тебе мозги, и теперь ты, наконец, готов признать всю гениальность моего юмора? – Сокджин прижимает руку к груди и очень драматично вздыхает, выдавая вполне типичную для себя реакцию, однако голос его звучит выше обычного тона, глаза поблескивают слишком ярко, а он сам уже как несколько минут смотрит Юнги в глаза, что противоестественно для него и красноречивее всего говорит о том, насколько сильно он поражен. Юнги поджимает губы, потому что такое откровенное внимание от этого человека пробуждает целый табун бабочек в его животе, и ему никак не удается их усмирить. Ему ничего в себе не удается усмирить в этот самый момент. – Я, конечно, очень рад и польщен, Юнги-чи, но каламбуры – моя фишка, найди себе свою.       - Разве у тебя не целое море шуток в запасе, неужели тебе жалко для меня парочки, хен? – склонив голову к плечу, невозмутимо, насколько только способен, спрашивает Юнги. В его голосе все равно слишком отчетливо звучат поддразнивающие, почти флиртующие нотки, которые Юнги никогда не слышал прежде в своем голосе, но ему нет до этого особого дела. Потому что, как только эта фраза срывается с его губ, он получает именно ту реакцию, на которую и рассчитывал.       Сокджин давится воздухом и смотрит на него огромными глазами, несколько мгновений он просто беззвучно двигает губами, будто пытается что-то сказать, но никак не может подобрать слов или хотя бы просто вспомнить, как пользоваться собственными голосовым аппаратом. Юнги с трудом сдерживает какой-то странный, полный довольства собой смех и благосклонно дает Сокджину немного времени, чтобы оправиться от шока. Он слишком хорошо знает, что именно это обращение творит со старшим, и, вероятно, никогда не устанет наблюдать за его реакцией.       - Йа! – как-то ломко и отрывисто вскрикивает Сокджин, спустя почти минуту. Кончики его ушей наливаются краской, а он сам принимается активно жестикулировать и тараторить, и Юнги просто не может подавить широкой и лукавой улыбки, что сама собой появляется на его лице. Он снова заставил Сокджина нервничать. Наверное, Юнги должно обеспокоить то, насколько удовлетворенным его делает что-то подобное, но в этот самый момент, ему откровенно плевать. - Во-первых, прекрати каламбурить при живом мне! Я, конечно, каламбуровый миллиардер и на восемьдесят процентов состою из искрометных шуток, так что мне не жалко для тебя пары штук, Юнги-я, но основная идея как раз в том, чтобы именно я их рассказывал, а ты слушал! Во-вторых… - Сокджин обвиняюще тычет пальцем в Юнги и зачитывает всю эту тираду едва ли не на одном дыхании, однако в этот момент голос изменяет ему, он неожиданно останавливается, будто сдуваясь и теряясь, с трудом сглатывает, а затем как-то заполошно выдыхает: - Как… как ты меня только что назвал?       - Как ты и хотел, чтобы я тебя называл. Хеном, - спокойно поясняет Юнги, и похоже его невозмутимый вид сбивает старшего с толку еще больше, потому что он вновь начинает часто моргать и как-то нервно взмахивает руками в воздухе. Словно он ожидал другого ответа.                 - За все пять месяцев, что я тебе знаю… - начинает он растерянно, но Юнги не дает ему закончить, потому что чувствует слишком уж пристальные и красноречиво вопросительные взгляды, каким его прожигают их тонсэны, и это, наконец, немного отрезвляет его и напоминает, что они здесь не одни. Юнги неловко откашливается, чуть хмурится и отводит взгляд в сторону.        - Да, я знаю, я должен был сделать это раньше. Мне жаль, хен, что я называю тебя так только сейчас. Я не думал… что для тебя это действительно важно. Что тебя на самом деле волнует, как именно я к тебе обращаюсь.       Юнги внутренне весь съеживается от подобной слишком откровенной честности, от той уязвимости, которую обнажают эти слова, ему хочется сбежать куда-нибудь подальше от взглядов тонсэнов и Сокджина, которые обжигают его кожу, словно поток раскаленного воздуха из фена, но Юнги все равно не жалеет о том, что произнес это вслух. Он хотел это сказать. Хотел хотя бы раз честно дать понять, что дело никогда не было в Сокджине.         Юнги несколько мгновений упорно рассматривает стену напротив, но в конце концов все же не сдерживается и украдкой поглядывает в сторону Сокджина. Он не готов к тому выражению, что видит на лице старшего, поэтому невольно замирает. Он ожидал бурной реакции, ожидал драматичных вздохов, которые заставили бы его закатить глаза, но Сокджин просто смотрит на него, и его глаза как-то странно, очень уж ярко поблескивают, на его губах медленно расцветает смущенная и робкая, незнакомая улыбка, щеки окрашивает нежный румянец, и это слишком красиво, слишком неожиданно, чтобы Юнги мог с этим справиться. Мгновение спустя Сокджин чуть хмурится, лицо его омрачает, что-то отделено похожее на сожаление и вот он уже будто неосознанно делает несколько шагов к Юнги, поднимает руку, и Юнги непроизвольно задерживает дыхание, ожидая прикосновения к своему плечу или предплечью… но раздавшееся жалобное восклицание заставляет их обоих вздрогнуть, а Сокджина поспешно опустить руку и застыть на месте.       - Господи, хены, ну не перед моим кимчи-чигэ, пожалуйста, - стонет Чимин, слишком уж ясно напоминая Юнги о существовании всего остального мира вокруг.       Он поджимает губы и с трудом подавляет желание наградить младшего тяжелым взглядом. Ему, честно, нравится этот парнишка, но в этот момент ему приходится очень усиленно мысленно себе напоминать, почему именно. Только когда он слышит болезненное ойканье Чимина, которому определенно вновь прилетает по голени от его соулмейта, Юнги немного смягчается.        Похоже этот короткий комментарий приводит в чувство и Сокджина, потому что уже через мгновение на лице его появляется привычная широкая улыбка «публичного» Ким Сокджина, плечи заметно расправляются и, хоть румянец до конца так и не сходит со щек, он вновь становится тем громким Сокджином, к которому все их тонсэны привыкли. Юнги отводит взгляд и медленно, с нескрываемым сожалением выдыхает через нос.        - Йа, Чимин-а, как можно было испортить такой трогательный момент! Когда еще Юнги может сказать что-то подобное? Господи, я помечу этот день в календаре красным цветом, как день, когда Мин Юнги, наконец, узнал, что такое эмпатия и совесть! – Юнги одаривает не на шутку разошедшегося от радости Сокджина своим фирменным пустым взглядом, но это не производит на парня никакого впечатления. Сокджин лишь смеется высоким и довольным смехом и в целом выглядит так, будто выиграл пару миллионов вон. Юнги как-то резко вспоминает, почему опасался быть слишком искренним и сердечным с этим человеком. Он знал, что Сокджин никогда с него не слезет, если Юнги будет с ним хоть немного мягче. – Не стесняйся ты так, Юнги-чи, твой невероятный хен очень тронут и в качестве поощрения даже готов поделиться с тобой своим юмористическим гением, - напуская на себя важный вид, произносит Сокджин.       - А можно деньгами? – не может не выдохнуть Юнги. Его недовольно насупившийся вид вызывает на лице Сокджина радостную и почти что нежную улыбку, от которой в уголках его глаз появляются счастливые морщинки. На мгновение или два Юнги позволяет себе засмотреться на них, прежде чем голос Сокджина возвращает его к реальности.             - Йааа, как ты можешь отвергать щедрое подношение своего хена? – качает старший головой, и Юнги обреченно выдыхает, потому что по тому, как многозначительно Сокджин набирает побольше воздуха в грудь, очевидно – ему придется выслушать очередной шедевр от мира словесных шуток, и он никак не сможет этого избежать. - Юнги-чи, разве ты не знаешь, что общего у времени и воды? – спрашивает Сокджин с таким довольным и увлеченным видом, словно весь день ждал именно этой минуты. Когда придет Юнги, и Сокджин сможет вывалить на него все придуманные им за день, а может и за неделю шутки.       У Юнги мелькает в голове пугающая мысль, что он на самом деле он не так уж и против слушать эти шутки каждый день. Возможно, он никогда и не был на самом деле против.       Юнги быстро моргает несколько раз, когда старший спешно преодолевает разделяющее их расстояние и, неожиданно оказавшись довольно близко, выжидающе приподняв брови, смотрит на него. Юнги чувствует, как его сердце, немного оглушенное этим непредсказуемым маневром, жалобно трепыхается и бьется о ребра, и медленно, осторожно отрицательно покачивает головой. Он знает, что Сокджину этого будет достаточно в качестве ответа. Сокджин обычно с радостью довольствовался и меньшим. И естественно Сокджин взволнованно, явно уже предчувствуя его реакцию, продолжает, стоит ему только это увидеть:       - Они оба утекают сквозь пальцы. Поэтому тебе нужно быть осторожнее во время дождя, ведь риск опоздать куда-либо гораздо больше.       Сокджин выдерживает выразительную и максимально серьезную паузу ровно пять секунд. А затем уголки его рта начинают предательски подпрыгивать, глаза освещаются лукавыми бликами и ему приходится спешно поджать губы, но это, конечно же, не помогает. Потому что этот парень, каким бы хорошим актером он ни был, просто не способен сдерживать распирающий его смех. Так что уже спустя десять секунд очень многозначительного молчания, он фыркает, а затем и вовсе довольно хлопает в ладоши и разражается своим фирменным высоким и каким-то икающим смехом, от которого его широкие плечи судорожно подпрыгивают.       Юнги слышит, как позади него немного нерешительно хихикает Чимин, как протяжно и устало стонет Чонгук и бормочет что-то себе под нос про странных хенов, но ничего не воспринимает из этих звуков, потому что слишком сосредоточен на Сокджине, который как-то подозрительно быстро успокаивается под его взглядом. Их глаза пересекаются, после чего Сокджин тут же поспешно отводит взор, неловко откашливается и смущенно потирает медленно краснеющую под его пальцами шею. Юнги как-то отстраненно задается вопросом, этому парню просто некомфортно, когда кто-то так пристально и сосредоточенно рассматривает его, или же он так реагирует, потому что это делает именно Юнги?       Юнги не уверен, но его на самом деле не слишком сильно интересует причина, он уже в который раз за последние дни убеждается в том, насколько сильно ему нравится смущать и вводить в замешательство этого человека, и ему на самом деле не сильно важно, почему его внимание так влияет на Сокджина.       Несколько мгновений Сокджин, явно чувствуя себя неловко из-за отсутствия реакции, нервно перекатывается с пятки на носок, но затем будто встряхивается, в глазах его вновь зажигается слишком хорошо знакомый Юнги самодовольный и бесноватый огонек, что появляется всякий раз, когда в эту беспокойную голову приходит какая-то очередная гениальная в своей нелепости шутейка. И Юнги не может подавить рефлекторной реакции, не может не подобраться, точно зная, что сейчас услышит что-то просто беспрецедентное по своей абсурдности. Одно то, что на лице Сокджина вновь появляется довольная и неконтролируемо подрагивающая улыбка, говорит о том, что он придумал что-то по-настоящему глупое. Настолько, что у Юнги наверняка вновь начнется мигрень, так сильно ему придется закатить глаза.        - Йааа, Юнги-чи, неужели мое потрясающее чувство юмора, заставило тебя… - начинает Сокджин, но едва не давится собственным смешком посреди фразы, поэтому делает необходимую паузу, его губы дрожат, кажется, его вот-вот порвет изнутри от смеха, и Юнги почти что раздражен тем, что находит этого нелепого человека невероятно милым и красивым в это мгновение. Он почти раздражен тем, что уголки его губ сами собой приподнимаются, когда он видит этого парня настолько счастливым и довольным собой, тем, что он, похоже, вот вообще не против просто стоять и слушать каламбуры Сокджина до конца этого дня, - заставило тебя… воды в рот набрать?       Сокджин, наконец, позволяет себе рассмеяться, а Юнги выпускает из легких долгий и полный недоверчивого удивления выдох. И вот угораздило же его влюбиться именно в этого парня.       Хотя, с другой стороны, у каждого же выдающегося человека должен быть недостаток, уравновешивающий его уникальность. Как высокий интеллект Намджуна уравновешивает его неуклюжесть и тяга к мелким и не очень разрушениям или эмпатичность и танцевальные навыки Хосока компенсируются его пугливостью и сверхопекой по отношению к тем, кто ему дорог. Так что у такого красивого и доброго человека, как Сокджин, должна быть действительно очень весомая слабость. И его странные каламбуры далеко не самое ужасное, что могло ему выпасть. От них хотя бы есть какая-то польза – они нравятся самому Сокджину, и иногда даже бывают не так уж и плохи. Юнги не сложно на самом деле смириться с чем-то подобным.       Поэтому вместо того, чтобы, как обычно, наградить парня пустым взглядом и полным молчаливого осуждения вздохом, Юнги позволяет себе немного снисходительно, но мягко усмехнуться и медленно покачать головой. Он просто наблюдает за Сокджином, который не получив привычной реакции даже после такого пассажа, вновь как-то подозрительно быстро успокаивается, торопливо выпрямляется и начинает часто моргать и вопросительно поглядывать на Юнги, между бровей его залегает чуть озадаченная и обеспокоенная морщинка.       - Юнги-я… все в порядке? Ты какой-то… сам не свой сегодня, – немного настороженно спрашивает Сокджин.       И Юнги не должно радовать то легкое волнение, что начинает отображаться на лице старшего или то, каким серьезным и внимательным взором он принимается осматривать Юнги, его не должно радовать то, что он заставляет кого-то беспокоиться о себе и обычно такие вещи вызывают у него чувство вины. Обычно это мучение – видеть, как кто-то тревожится за него. Но с Сокджином все иначе. Когда Сокджин беспокоится о нем, это не ощущается чем-то неправильным, это не порождает в Юнги мгновенного желания убедить старшего, что он в порядке, заверить, что ему не нужна помощь или забота. Юнги чувствует себя… почти что нужным. Кем-то важным. И он обнаруживает, что хочет, очень сильно хочет продолжать быть важным для Ким Сокджина, даже если это превращает его в эгоистичного, жадного и откровенно нуждающегося человека.       Это ведь то, что чувствуешь, когда тебе кто-то нравится, верно? Ты хочешь быть особенным для этого человека. Ты хочешь, чтобы он заботился о тебе, даже если не умеешь принимать заботу. Хочешь быть перед ним хотя бы иногда слабым, даже если боишься, что это может окончательно сломать тебя изнутри.       Поглощенный тем взволнованным и оглушающим теплом, тем цунами из обрывочных и немного слишком громких мыслей, что заполняют его сознание, Юнги не замечает в какой момент Сокджин, не дождавшись ответа, осторожно, будто боясь обжечься, самыми кончиками пальцев прикасается к его больному плечу. Само прикосновение ощущается не сразу, поэтому Юнги вздрагивает с некоторым опозданием, но этого движения все равно хватает, чтобы заставить старшего поспешно одернуть руку, которая как-то неловко и растерянно повисает в воздухе. Сокджин настороженно замирает, румянец с его алых ушей стекает ему на шею, и в мгновенно опустевшем сознании Юнги мелькает всего несколько отстраненных мыслей, когда его глаза сами собой прослеживают его медленный путь.       Как кому-то вообще может идти откровенное смущение?       Сокджину, наверное, очень жарко сейчас.       И…       Черт… он действительно мне нравится.       И, вероятно, под воздействием именно этой последней относительно разумной мысли Юнги и выдыхает в конце концов то, что никогда не произнес бы в подобных обстоятельствах, в подобном месте и на глазах у их тонсэнов, если бы она не ударила по его сознанию так неожиданно и с такой оглушающей силой. Да, позже Юнги будет именно так оправдываться перед самим собой, после того, как с его губ слетает:       - Хен… хочешь выпить со мной?