Ты был сердцем наружу рождён

В мире создано так, что на самой большой глубине заражаются мысли.

В мире создано так, что на самой большой высоте появляются письма.

И пусть ветер несёт бесконечное лето сквозь годы.

И мир вновь откроет глаза, показав небосводы.

Они видели, как держась за руки мы убегали.

Они видели наши любимые тихие дали.

Они видели, как появлялась земля под ногами.

И всё то между нами,

Что скрывали местами,

Закрывая руками

Простреленной насквозь души...

Этот шанс выпал мне случайно. Но добивался я его долго и упорно. Как только увидел возможность — понял, её надо использовать. И плевать, что это стоило мне годы жизни. Главное, что я мог. Я хотел. Я жаждал. Я был уверен. Судьба не даёт второй шанс тем, кто не захотел использовать первый. Но что делать, если ты и первый использовать не смог?... Накахара Чуя Будь всё так просто, наш мир бы развалился на части. И даже не от того, что склеить его обратно было бы нечем. От того, что это было бы совершенно незачем. Впервые он встретил его там, на берегу. Одиноко стоящим на мокром и холодном камне, смотрящим в даль с задумчивым видом и держащим в руке скрипку. Ладони его вплоть до локтей были обмотаны бинтами. Чуя не знал точно на сколько сильно, ведь дальше они скрывались под рукавами рубашки, но совершенно точно доходили до шеи. Он стоял неподвижно. Лишь изредка его рука вздрагивала в попытке поднять музыкальный инструмент, положить его к себе на плечо и начать новую мелодию. Однако, едва он сжимал её — скрипку — чуть крепче, словно собираясь прикоснуться смычком к струнам, в итоге замирал и не решался сделать даже такого простого движения. Для Чуи простого. А для него это возможно было сложным, не подъёмным грузом, силой тянуло его к земле. Накахара видел, как его руки перебирают в пальцах гриф, поглаживают кончиками жёсткие струны, но в итоге всё равно не дёргают. Даже не стучат. Казалось, будто хоть один звук от скрипки его погубит. Даже случайный. Словно это будет командой, что к концу подходит последняя страница, последний нотный стан. И писать больше не на чем. И играть больше нечего. Всё в мгновение приобретает своеобразный мрачный и тихий оттенок, который Чуя совершенно не любил, им не хотелось рисовать. Но в последнее время он стал использовать его слишком часто. Этот цвет портил картины, придавал им грубости, выбивался из общей гаммы. Коричнево-медный, словно цвет давно высохшей крови, которая впиталась в идеально белую рубашку, что сейчас полупрозрачным полотном окутывала тело музыканта. Однако из-за ветра всё равно подчеркивала его худобу. Этот цвет подходил ему больше, чем остальные...

***

Морскую гладь разрезала лишь пена и линия горизонта. Едкий запах бензина неприятно щипал слизистую при вдохе. Сигарета тлела в чужих руках, пепел медленно разлетался по ветру, заставляя кончик зажигаться на пару секунд ярче, а потом снова угасать. Пепел опадал. Он кружился в воздухе и смешивался с песком и морской водой. Сигарета словно отмеряла время, но также его отменяла. И это могло бы быть чем-то наподобие крика о помощи. Явным, с прозрачным намёком и хрипотцой в горле, с прокуренным голосом. Но пока что отдавалось лишь его немым отголоском. Набатом било по затылку, а потом мягкой негой растекалось до самых кончиков пальцев, от чего Чуя вздрагивал. Он сделал глубокий вдох, прикрыл глаза. Руку свело от чего-то неясного, и сигарета с тихим шипением выпала в море. Её сразу же унесло волнами. Где-то вдали он слышал крики чаек. Видел что-то, что не было подвластно лицезреть кому-то другому. Но художники ведь всегда смотрят на мир иначе. Желтовато-розовое небо в его голове уже проблёскивало номерами красок. Бери и рисуй. Однако руки не доходили даже взять кисть. Рубашка его впервые за столько лет была парадная, не перепачканая неясными разноцветными мазками и кляксами, не хранила в кармане наборы скрепок и зажимов. На бледном лице чуть проступили кости, угол челюсти выделялся, как и скулы. Слегка болезненный вид никак не контрастировал с пустым взглядом. И сейчас Чуя считал себя поистине мужчиной. За всё время он ещё ни разу не проронил слезу. Даже будучи творческим человеком. Казалось, мир замер, а все люди в одно мгновение его покинули, оставили навсегда и больше никогда не вернутся. Об этом можно было бы написать картину... А покрытый своим "щитом" в виде бинтов парень по прежнему стоял на месте, будто приклеенный. И вновь не шевелился. Чуя не выдержал. Песок сейчас был похож на абстракцию. Картинную галерею со сваленными в огромную разноцветную кучу экспонатами, на каждом из которых было ровным, с разнообразными завитушками почерком выведено такое правильное, размашистое "Накахара Чуя". А снизу маленькими цифрами дата. Когда-то Накахара считал это изюминкой — писать своё имя прямо в середине картины, не боясь её испортить. Когда-то он вообще ничего не боялся. Мчался за своей мечтой и совершенно не собирался падать вниз. Жил этими красочными во всех смыслах грёзами. А однажды краски просто кончились, потускнели, выцвели. Докуривая вторую сигарету он сморщился. Картина, а точнее её часть, которая когда-то ранее была лицом женщины, сейчас расплылась. Красками, разводами бензина. Капала на светлый песок причудливыми лужицами. Накахара не решался на это долго. Лишь с отвращением смотрел на расплывающееся прямо перед глазами нечто, что ранее было, как он считал, шедеврами, претендовавшими на место в приличной галерее. А сейчас, спустя столько лет, являлись ничем иным, как олицетворением провала. А сигарета тлела. Уже собиралась дойти до фильтра, когда Чуя занёс руку, чтобы наконец кинуть её в это разноцветное месиво, которое раньше было частичкой его души. Да и до сих пор было. Только уже совершенно иной частичкой, на которую смотреть совершенно не хотелось. — Красивые, — послышался за спиной хриплый голос и Чуя вздрогнул. В груди что-то больно сдавило от этого слова. Он повернул голову, встречаясь взглядом с коньячными глазами, в которых отражался разноцветный пожар. Незнакомец теперь стоял настолько близко, что Чуя мог ощутить аромат терпкого парфюма и кофе. Сладкого кофе. Парень оказался куда выше, чем думал Накахара, потому смотреть на него с поднятой головой было непривычно. Ранее лишь вперёд, в даль... Теперь же это "вперёд" упиралось шатену прямо в тонкую шею. Порой он сглатывал, кадык нервно дёргался под пеленой медицинских бинтов и с губ срывался тяжёлый, трепетный выдох. Ощущалось так, словно он олицетворял всё, что происходило в душе парня. Словно можно было физически это почувствовать. И Чуя чувствовал... Как стучало чужое сердце чувствовал, как не отрываясь незнакомец сверлит взглядом его работы, что сейчас ничем не отличались от сигарет. Были лишь пеплом. Темным и лёгким. Размазанным волнами по песку. Они окрашивали морскую пену в черный, когда ветер уносил часть кучки за пределы "костра". Но незнакомец будто бы видел в них нечто большее. Его взгляд скользнул по единственному уцелевшему куску картины. Дрожащие руки уверенно подняли скрипку. Смычок с тихим, глухим стуком опустился на струны и Чуя замер. Затаил дыхание. Он не верил своим глазам. Решительно, но аккуратно незнакомец повёл рукой и послышался первый звук, что заставил Чую напрячься. Высокий, проникающий в самое сердце. Он выпрямился, сам словно струна натянулся. Мышцы свело от непонятного ощущения. Музыка пронизывала его полностью, как никогда. Накахара не был отчаянным фанатом, но любил рисовать под музыку. Эта показалась ему знакомой, но он совершенно точно никогда её не слышал. — Это... Вы написали? — нерешительно спросил Накахара, едва незнакомец открыл глаза, провёл языком по пересохшим губам и опустил инструмент. — Да. — Красиво... — Вы так считаете? Шатен слабо улыбнулся и отвёл взгляд. Теперь он вновь смотрел в даль. Куда-то в сторону моря. Но дышал он так свободно, что Накахаре стало даже завидно. И плевать было бы на красоту, если бы сейчас она в лице того парня не стояла прямо перед ним, не смотрела бы вдаль, не дышала бы так легко. Волосы его развивались на ветру, очерчивали лицо и немного попадали в глаза. Чуя бы назвал их светлыми. Сейчас, при свете закатного солнца, они были золотые. Отливали чем-то невиданным. Такого цвета художник не знал. Он не был похож ни на один из его коллекции. Чуя достал из брюк сложенный листочек. Чуть помятый. Не такой большой, как привычные холсты. Тонкий и слегка испачканный. Огрызком карандаша с обломанным грифелем вывел черты лица парня. Легко и непринужденно, будто делал это тысячи раз. Без вспомогательных линий, без лишних штрихов. Не перерисовывал. Тем не менее, они получились идеальными. Да, медными, ведь в кармане был лишь этот цвет. Да, слегка небрежными... Но живыми. — Мне кажется, — тихо начал Накахара, рассматривая рисунок, — что мы с вами чем-то похожи. — Какими бы схожими мы не были, — ответил ему таким же еле различимым в шуме прибоя голосом Осаму, — между нами есть одно огромное различие: у Вас всё ещё есть желание жить... — А у Вас нет? — А у меня нет. Над этим Чуя задумался. Поджал губы и несколько неуверенно, с сомнением, но с напускной решимостью всё же выдал: — А может и у меня тоже...нет... — В самом деле? Незнакомец выгнул бровь и Накахара едва не вздрогнул под проницательным взглядом, однако сдержался. Глаза парня смотрели с какой-то надеждой. Дазай протянул ему руку, и Чуя ответил тем же. Положил свою ладонь на чужую. Холодную, с немного сухой кожей. Но аккуратную, чистую. Даже бинты были чистые, будто едва наложенные. Чуя засмотрелся. На длинные узловатые пальцы. На ряды белых повязок поверх бледной кожи. На покрасневшие от холода костяшки, тонкие запястья и изящные кисти. Провёл по бинтам большим пальцем, подался ближе и нарисовал на них карандашом маленькую звёздочку. А потом ещё одну. До тех пор, пока не вышло созвездие. Причудливое и нереальное, будто с детский книжек. Дазай удивился, однако не возражал. Рассматривал свою ладонь издалека, мягко сплел их пальцы и ненавязчиво притянул Чую ближе. — Так если у нас у обоих нет желания жить... Может и не стоит больше? — раздался над ухом чужой голос и Чуя закусил губу. — Может и не стоит. Волны бились о камни, разлетались вокруг холодными каплями и тяжёлым бризом. Казалось, этот солёный воздух проникал в лёгкие, скручивал их изнутри, вытягивал все хорошие чувства и оставлял в душе лишь невыносимо давящее беспокойство. Ещё никогда Чуя не смотрел на море так. Как на бушующую стихию, каким оно и являлось, что-то огромное, неконтролируемое. Теперь в голубых глазах была та же буйная страсть. — У меня была муза, — вдруг начал Дазай, переместив ладонь на чужую талию. — Роскошная, каких свет не видывал. Просто идеальная. Я посвящал ей музыку, стихи, себя... А потом она погасла. Из безупречной стала такой обычной. Я больше не мог видеть в ней красоты. Она стала мне противна. До боли в груди противна... Но она продолжала быть для меня всем. А потом она просто... Ушла. Ушла к скульптору. Она всегда была музой, но никогда любимой женщиной. Ей восхищались, запечатляли на века. Но большего она не умела. Лишь вдохновлять. Муза и поэты, писатели, художники, музыканты... Всё это неоспоримо важный и вечный дуэт. Но есть одно заблуждение... — Когда-то всему приходит конец, — закончил за него Чуя, понимая, к чему всё это ведёт. — Так Вы поэтому жить не хотите? Не можете без музы? — Без музы могу. Не могу без музыки. А музыка не существует без музы. Её нужно кому-то посвящать. Она не терпит бродяжничать, словно собака. Любая музыка должна обрести своё направление, свой дом. Иначе это просто... Мусор. Бездушный, дешёвый мусор, каких на земле миллионы. — Как и картин... Их тоже в мире миллионы. И они тоже мусор... — Чуя посмотрел туда, где сейчас тлели остатки его работ. Огонь утих, и в полумраке удавалось разглядеть лишь постепенно угасающие угольки. — Я никогда не посвящал никому картины. Видимо поэтому они — мусор. — Думаете? — Вы ведь сами так говорили. Всё, что не посвящено, не имеет души и дома — мусор. — Да, но... Что я понимаю в картинах? — Всё понимаете. Картины — это та же музыка. Просто на бумаге. Не нотами — красками. — И Вы думаете, что Ваша "музыка" — мусор? — Я потратил на это одиннадцать лет.. Души в них не чаял, жил ради них! Метил на Центральную галерею, мечтал, что мои работы будут висеть там. А меня даже не слушали. Сказали... Мусор. — А хотите, я буду вашей музой? Чую это озадачило. Он задумчиво поднял голову к небу, провожая взглядом летящий низко клин птиц. — Будьте, — ответил Накахара полушепотом и посмотрел в глаза напротив проницательно, но с несомненным принятием. Поднял руки и, не смотря на бумагу, черканул ещё несколько размашистых линий. Они вышли твёрдыми, яркими, предельно ровными. А дальше множество мягких штрихов, что дополняли портрет деталями. Осаму на это засмотрелся... Не отводил взгляд от сосредоточенного лица незнакомого ему ранее человека. Однако теперь он казался таким родным и понимающим, что устоять было просто невозможно. Сейчас они стояли у воды, не боясь той пустой тишины, что окутала полностью, накрыла с головой, отгородила от всего остального мира. Вот только пустой она не была... Там витали мысли. Сотни, тысячи мыслей, ранее метающихся по углам сознания, перебивая друг друга, рядом с рыжеволосым парнем, словно испугавшись проницательного взгляда голубых глаз, сами выстраивались в ряд и распределялись по полочкам. Настолько незнакомец был очаровательный, что притягивал без шанса противиться. И Дазай сдался. Протянул руку, двумя пальцами поднял чужую голову за подбородок, заставляя оторвать взгляд от созерцания портрета, и посмотрел, казалось, прямо в душу. Но Чуя не возражал. Сейчас его душа была как никогда открыта. Вскоре Накахара почувствовал чужие губы на своих собственных. Это был лишь лёгкий, невесомый, короткий поцелуй. Однако самый трепетный и запоминающийся из всех, что хоть когда-то у него были. Он сочетал в себе всю боль от разочарования жизнью, желание простого человеческого счастья, всё понимание и поддержку, что они сейчас нашли друг в друге подозрительно точно. И Чуя растворился в этом касании. — А мы ведь даже не знакомы... — прошептал он в губы парня напротив и слабо улыбнулся. Однако, едва он собрался назвать имя, вновь почувствовал новый поцелуй. Совсем короткий, но уверенный. — Не говори мне... Мы познакомимся там. Там, где у нас будет целая вечность. А пока что... Он протянул руку, взял у художника карандаш и готовый портрет. Несколько секунд рассматривал его, стараясь запомнить каждую деталь, а потом аккуратным почерком вывел "Осаму Дазай — первая муза". Чуя понял сразу. На лицевой стороне портрета оставил имя и роспись, прямо на сердце шатена. Лист опустился на рыхлый песок. Осаму придавил его своей скрипкой, разлучаясь с ней с болью, но неимоверной лёгкостью. Он посмотрел на море — оно бушевало. Будто бы протестовало всему, что должно было произойти. — Пора? — послышался тихий голос Накахары, и он сплел их пальцы. — Пора. Шаг за шагом. Медленный, неторопливый. Прощаться они не спешили. Прощаться друг с другом. А море злилось сильнее, показывало характер. Руки были крепко соединены друг с другом. Так, что даже хлещущие волны были бессильны. Они шли уверенно, смотря куда-то за линию грубого, пустого горизонта. Когда вода была по плечи, Чуя вдруг почувствовал прикосновение. Его взяли на руки. Всё ещё до конца не приходило осознание о том, что они делают на самом деле. Сердце окутывал страх. И их обняло море... Осаму остановился, едва ощутил на губах привкус соли. Поднял вверх мокрую руку, запутал её в чужих волосах и с напором накрыл губы парня своими. С кончиков пальцев соскальзывали холодные капли. Чуя ответил. Не давая осознать, Дазай шагнул дальше. До тех пор, пока их с головой не накрыло волнами, пока грудь не стало сперать от нехватки кислорода. Пока в глазах не потемнело, а сердце не начало невыносимо больно биться о грудную клетку. Голова закружилась. Мир вокруг помутнел, и пальцы Накахары сильнее сжались на острых плечах. Он оттолкнулся в безуспешной попытке освободиться, вынырнуть, однако сил не хватало. Всё тело онемело, продрогло. Его тут же притянули обратно, а Дазай грубо вклинился языком меж губ. Чуя расслабился. Обмяк в чужих объятиях. Было страшно. Постепенно реальность переставала существовать. Яркие огни скорой помощи и сирены смешивались с шумом прибоя, с ливнем, треском затухающего костра, собственным пульсом, бьющим в висках... Руки Дазая ослабли. Губы замедлились, отстранились, но остались приоткрытыми. Накахара был не в силах понять в чём дело. Глаза закрылись. И сердце остановилось.

***

— Не расходимся, не расходимся! — лениво и растянуто прокричал прокуренный голос. — Группа "А", все за мной! Годы шли гораздо быстрее, чем могло бы показаться изначально. Летнее солнце освещало Францию так же ярко, как и в тот день. Мужчина средних лет снял берет, вытер пот с лысой головы носовым платком и махнул им же людям, что собрались у Лувра. Толпа людей завалила в здание, и едва ли не сразу побрела к залу, что образовался здесь совсем недавно. Сейчас в нём висело лишь два экспоната, но ради них со всего мира собирались сотни, тысячи людей. Прогремевшие на всю планету невзрачные вещицы стали частицей наследия. Новой моралью. Историей. Тяжело вздохнув, мужчина встал рядом, повернулся лицом к туристам и выдержал минутную паузу. Молчал каждый. — К вашему вниманию, картина современного художника Накахары Чуи — "Вечность", — начал экскурсовод, нервно сжимая в руках носовой платок. — На ней изображён весьма известный в Германии скрипач, Дазай Осаму. Из его дневников эксперты узнали историю написания картины, которая потрясла всё население Земли. Он и художник встретились случайно, после чего, даже не разглашая друг другу имён, вместе утопились в море, оставив на берегу лишь картину, пальто и скрипку. К сожалению, это единственное наследие Великого художника, сохранившееся на данный момент. Он сжёг все свои картины прямо перед смертью. На обратной стороне этого листа Дазай Осаму в тайне написал окончание своих дневников, после чего так же покинул этот мир. Они похоронены в Токио, рядом друг с другом... А за окном шелестел ветер. Играл с постепенно желтеющей листвой, унося её вдаль и роняя на волны. Море было спокойно. Слова мужчины растворялись в пространстве, задерживались в сердцах людей, что не сводили взгляд со строгой подписи и медных линий на помятом листе бумаги. В тот день их не нашли. Тела вынесло на берег волнами лишь через несколько часов. Вместе. Их руки оказались связаны друг с другом кусочком бинта. Дазай слишком сильно боялся его потерять. Мир продолжил жить дальше в привычном темпе, но для этих двоих он навсегда остановился. Этот шанс мне не выпадал, однако я его использовал. Когда я увидел, как он рисовал меня, на душе впервые за пять лет стало так свободно и легко. Мне не вернуть назад время, не вернуть момент, потраченный зря. Но если я не смог быть с ней, значит заберу с собой его. Этот мир не заслуживает настолько большой души человека. Он не признан, как и я. Значит мы найдём другое место, где будем исполнять мечты... Похороните нас рядом, под деревом сакуры. Пусть это станет напоминанием для всех, насколько дёшево стоит жизнь человека, и насколько много существует причин для того, чтобы её оборвать... Дазай Осаму.