love wolf

      Насколько суров был мир и жесток? Насколько хорошо волки знали свои истоки? Ведь история — это главный двигатель времени, и только узнав её, можно двигаться вперёд, чтобы не потерять, не оступиться и знать, как выжить.       В начале было четыре брата: Айгар, Ульфар, Ахар и Грайр. И имя каждого говорило о них, о том, кем был каждый брат, о том, откуда он пришёл. История каждого несла боль, испытания и знания о каждом континенте. И не было волка в мире, который не знал бы истории этой.       Первый брат, старший, Айгар, рождён был на Крайнем Севере. Там, где никогда не тают снега, а небо полыхает полярными сияниями, там был рождён прародитель северного поселения, чьё имя значило Белая Смерть. Шерсть его была белее свежего снега, а глаза — голубые, как трещины во льду.       Однако рождение его и первые дни жизни были также суровы, как и север, что не щадил никого. Стаи выживали тогда лишь будучи такими же суровыми, как и края, в которых они обитали. Слабых убивали во младенчестве, а вожаками становились лишь те, кто никогда не чувствовал боли. Рождённый Айгар был слаб, и не был он помилован ни поселением, ни родной матерью. Был он брошен в снегу и оставлен. И жизнь его держалась на волоске. Лавина тогда накрыла большую часть поселения, и щенка, рождённого совсем недавно, унесло, его зубы едва могли впиться в лёд, а всё тело продрогло от холода. Его сердце уже переставало биться. Не было в его лёгких воздуха, а в зубах той силы, что была у истинных северных волков.       Отчаяние накрыло его. Смирение со смертью настигло быстро его и не оставило никакой надежды. Он закрыл свои глаза, оставил мысли и почти разжал пасть, как перед ним явился дух Северного Ветра в облике волка-призрака. Он встал напротив щенка и, сурово глянув на него, произнёс:       — Не такая судьба тебе уготована! — голос был его громок, как свирепая метель. — Встань и стань не просто выжившим — стань непобедимым.       И вдохнул он этими словами в Айгара силы неведомые, да такие, что впился щенок в лёд так сильно, что ни одна лавина не смогла снести его. Завыл он так громко, как будто пурга надвигалась на деревню, и выл он так долго, пока лёгкие его не наполнились морозом. Когда поднялся он — шерсть его стала твёрдой, как панцирь, а дыхание жгло его, как метель. Душа его в тот день стала жестока, как и морозы в родных краях. Он двинулся прочь от своей стаи и стал идти туда, где волки последуют за ним, где научит он их истинной жизни на севере.       Долго шёл он, океаны переплывал. Встречал волк на своём пути разного. Видел он, как рождаются новые земли, как создаются новые континенты, как жизнь в них оживает. Искал он место своё, искал он тех, кто был ровней ему, кого родным он мог назвать. От одной земли к другой он склонялся, не один океан он переплыл, и когда нога его ступила на континент, что был никем не тронут, холодное сердце его забилось, и почувствовал он, что правильно пришёл.       Когда нашёл он своих волков, он отвёл их в края, что видал всего раз, и поклялся он перед ними, что научит их всему, чему был обучен он. Рассказал он волкам, как спать в сугробах, прятаться на открытой местности и кусать, чтобы жертва замерзала изнутри. Рассказал им, как дома из кирпича строить, как печи делать. Показал он им, как слабых щенков спасать, и рассказал он им о том, что покровителем поселения был дух Северного Ветра.       И научились северные волки всему, что показал им Айгар. Научил он их не выть на луну, а реветь, как буря, чтобы слышно было их за много миль. Рассказал он им, что дети холода они. Что сила их была в том, что не боятся волки того, что убивают других. Ведь когда придёт война — станут они ледяным ветром, что глаза выедет и лапы сковывает обидчиков. Рассказал он им, что если в разгар зимы внезапно тишина наступает, а затем слышится хруст ломающегося льда — значит, Айгар идёт за самым стойким воином. Тот, кто не дрогнет, получит его силу. А тот, кто испугается — станет очередной ледяной статуей. И накажет он волков тем, что если волк стаи напрасно кровь прольёт, то выставят его на солнце, и будет он до тех пор стоять там, пока лёд в его жилах не растает.       Айгар и про братьев своих не забудет. Навсегда оставит в памяти каждого волка о том, что должны они знать: они все братья, что воины не должны быть между теми, кто схожи по духу. И не важно, будь то волк с востока, запада или с юга. И даже пусть шерсть его будет не белой или серой, а чёрной, запретит он идти против такого волка. Чёрный волк смуту сеял, ведь выделялся в белом снегу. Однако вождь никогда не разрешал идти против таких. Он знал, что чёрные волки были также сильны духом и крепки, как и белые. Ведь знал по себе вожак о том, что изгоем быть — душу свою травить.       И любил Айгар часто о своём брате говорить, что выходцем был из северных краёв — Ульфаре. Сказ о волке, основателе южного поселения, не уступал и сказу об Айгаре. Рождён был он в далёких северных землях, где правили могучие волки, чей окрас был серым, и стал Ульфар изгоем со своим необычным окрасом. Ведь шерсть его переливалась тёплыми оттенками меди и коричневого золота, а глаза светились мудростью, словно знали тайны древних времён. И имя его значило Коричневый Странник. Стая же считала цвет волка слабостью, казалось им, что был плохим он охотником, а вожак видел в нём угрозу. И когда на деревню вновь обрушился снег, изгнали его и наказали никогда не возвращаться. Ульфар не стал перечить, отправился он искать земли, что по душе ему будут.       Скитался долго он. Долгие лунные циклы он был в одиночестве, сражался он один на один с рысями, избегал тех, кто мог навредить ему, обучался он выживанию в чужих краях. В краях неведомых ему скрывались много тех, кто был не рад появлению волка. И бежал он от них далёк, да так, что забрёл в долину, где текли чистые ручьи, росли густые дубравы, а в траве скрывалась обильная добыча. Встретил он здесь ту, что стала символом его, которая поклялась защищать его и его последователей — Луну-Спасительницу. Она спустилась к нему в облике волчицы: шерсть её была серебристой, будто соткана она из лунного света. Оглядела она раненого волка и, склонившись над ним, исцелила его и привела к местам, где безопасно было для волка.       А когда пришла новая весна и первые волки заселили эти места, что последовали тогда за ним, родились у Луны и Ульфара первые щенки — сильные, с шерстью, вобравшей отцовский коричневый оттенок и материнский серебристый блеск. Спустя года обучил он их и волков не только охотиться, но и понимать язык ветра, читать следы звёзд и договариваться с духами леса. Рассказал он им тайны трав и научил обрабатывать раны.       Перед смертью Ульфар сказал им: «Мы — дети юга, но в наших жилах течёт кровь севера. Помните: сила — в единстве, а не жестокости. Пусть род наш будет как дуб — крепкий корнями, но гибкий перед бурей». И последовали волки совету вожака своего. Не были они как северные волки, что слепо подчинялись сильнейшему, а наоборот, чтили мудрость и справедливость. А когда наступает полнолуние, южные волки могли увидеть тень Коричневого Странника на скалах — он наблюдал за своими потомками и шептал советы ветру.       Однако был ещё один брат, которого любил Ульфар — Ахар.       В те времена, когда солнце впервые коснулось вершин восточных гор, родился волк, которого назвали Ахар — Пламенный Странник. Он был не серым, не белым, не чёрным, а ярко-рыжим, словно первый луч зари, пробивающийся сквозь туман. С самого рождения невзлюбили его старейшины за его окрас. Привыкли они, что волки стаи были тёмными, и шептались они в его сторону, что окрас — знак либо великой удачи, либо страшной беды. А увидев вожак Ахара, почувствовал он угрозу в нём и изгнал волка.       Ушёл он в пустынные долины, где днём камни раскалялись докрасна, а ночью земля покрывалась инеем. Научился он в незнакомых землях выживать, где обычно погибали волки: они задыхались от жары, обжигали лапы и умирали, так и не дойдя до цели. Ахар же научился пить росу с колючек, охотиться на быстрых, как ветер, степных зайцев. Но скитания его были долгими, забрёл он обессиленный на скалу, чтобы смерть принять — но вместо смерти встретил духа Восточного Солнца, огромного огненного волка, что велел встать ему и стать светом для тех, кто во тьме заблудился.       Спустился Ахар с гор, и увидел он камни разноцветные, увидел он леса огромные, в которых жизни было много. Забрёл он к волкам и нашёл последователей своих. Научил он их тогда бежать против ветра, чтобы враги не могли почуять запах их, прятаться на открытой местности, сливаясь с песком, и драться не зубами, а хитростью. Рассказал он волкам, что никто не сможет их стаю окружить, ведь ходят они против ветра, что воют волки восточные не на луну ночную, а трубят на рассвете, приветствуя солнце.       А когда день кончины пришёл его, то растворился он в утреннем тумане, оставляя лишь после себя рыжий след на камнях. А слова навсегда запомнили дети его: «Мы дети — солнца. Наша сила не в том, чтобы быть сильнее всех, а в том, чтобы видеть то, чего не видят другие. Когда вам будет тяжело — смотрите на восток. Я буду там». И не соврал он, волки всегда могли обратиться к нему, посмотрев на восток. И знали волки, что, если в степи перед рассветом вспыхивает огонёк, будто падающая звезда — это дух Ахара зовёт к себе самого стойкого воина. Того, кто готов стать новым солнцем для стаи.       И был четвёртый брат — любимый. Давно, когда земля только зарождалась на западе, где солнце тонет в океане, а леса такие густые, что даже луна не может пробиться сквозь ветви, родился волк по имени Грайр — Серый Призрак. Он был не рыжим, не белым, а идеально серым, словно дым, поднимающийся над холодной землёй. В стае его, что жила в тени древних дубов, правили чёрные волки. Говорили так, что белые были вестниками духов, а вот серые были невидимками — их не замечали даже собственные сородичи. И дело было в том, что никто не изгонял Грайра, его просто никто не видел. Не видели, как охотился он, спал, шёл по следу, словно тень, скользящая между деревьев.       И вот однажды стая его ушла на север, забыв его у дупла старого дерева, тогда Грайр решил исчезнуть навсегда. Он углубился в чащу, туда, где даже птицы не пели, и встретил там Дух западного Мрака — существо без формы, лишь шёпот из тьмы. И сказал тогда ему дух: «Ты думаешь, ты никто? Ты — больше, чем они. Ты — тишина перед ударом. Ты — шаг, которого не слышно. Научись быть не воздухом, а лезвием». Тогда Грайр встал и пошёл искать тех, кто был не замечен, кого боялись. А когда нашёл он волков, что последовали за ним, обучил он их рычать тише, чем шелест листьев, прыгать как кузнечик, убивать всего одним укусом и исчезать до того, как враг поймёт, что он мёртв, а также чувствовать мир через вибрации земли.       Перед тем как растворился он в сумерках, сказал он, что волки западные — дети теней. Сила была в том, что не ждут их нигде. А когда придёт война, то быть им не стаей, а быть им кошмаром, который приходит без предупреждения. И после слов этих не нашли дети тела его, лишь серую шкуру, что повисла на ветвях, как пустая оболочка.       Западные волки следовали сказаниям своего вожака. Они не воевали, а шептались, и клич их звучал как ветер в кронах. Стая их имела все оттенки серого, от пепельного до цвета грозовой тучи. Они никогда не приводили врага к логову, обрывая их путь у реки, а сами прячась в скалах. И чтили они Духа Мрака, оставляя каждую весну у чёрного камня самую жирную добычу, чтобы дух был с ними всегда и следовал за ними до самого конца. А ежели в западном лесу внезапно смолкали все звуки — значит, Грайр рядом. Он приходил за теми, кто готов стать тенью или умереть, чтобы не выдать стаю.       

***

      Это было страшно: понимать, что твой конец начинается прямо здесь и сейчас. Донхёк не думал о том, что его жизнь закончится так. И всё же судьба имела на него свои планы. Его старший брат никогда не отличался умом. Не было в нём той мудрости, с которой рождался южный волк. Он рос с самого рождения жестоким и безжалостным. Не было в Сычене ни милосердия, ни сострадания. С детства не получавший должного внимания отца, он пытался заполучить его своими проказами: то служанку подставит, то кухарку. А когда родились братья, то и им стал докучать, всё хотел показать отцу, что достоин он его внимания, любви. Однако знал Донхёк ещё с самого рождения, что отец их был скуп на любовь к детям, и воспитывал он их как попало, нежели как истинных вожаков или воинов, кто бы действительно смог унаследовать место, кого бы выбрала Луна-Спасительница.       И не было новостью для Донхёка то, что именно Сычен взял в бразды правления южное поселение, лишь стало ему обидно за волков, что будут подчиняться ему. Он любил родной очаг и горел им до сих пор, и не пожелал бы он такой судьбы им, как его старший брат. Считал он, что если не быть по-другому, то тогда лучше смерть, чем служение Сычену. И Донхёк хоть смерти и боялся, но, стоя сейчас на площади, он думал о том, что сможет принять её достойно от руки северных волков, чтобы все видели, что бывает, когда одно из поселений развязывает войну. Он не думал о том, что это страшно. Он верил, что, если судьба у него такая, значит, духи так сочли нужным, значит, Луна спасёт его, покажет путь его через звёзды.       — Отец созывает всех срочно на совет, — Марк поспешил к ним и, бросив грустный взгляд на Донхёка, отвернулся к своему брату. — Нас не должны услышать раньше времени, Джено.       Марк был прав, начни они обсуждать прямо тут это, то началась бы смута. Паника в главный праздник и раздробленность деревни — последнее, чего бы хотел сейчас видеть вожак. Если уж так вышло, это нужно было срочно обсуждать за закрытыми дверьми там, где собраны все те, кто готов предложить план по решению конфликта. Война была последним делом между поселениями, считал Марк. Он знал, что если стоит одним начать, начнут другие, а если каждый станет идти против друг друга, то потеряет свою силу их мир, остров, их жизни. Он знает, что духи тотчас же отвернутся от них, что придут и накажут прародители, и что тогда наступит конец всего. И было ему грустно оттого, что не понимал этого новый вожак южной стаи. Он не винил его в его неосведомлённости и хотел как можно скорее донести ему эти мысли, пока не стало слишком поздно.       Высказываний в комнате было много. Настолько громко и шумно здесь давно не было. Каждый норовил перекричать другого, предложить своё решение, внести свою лепту. Кто-то уже хотел собирать войско, кто-то бежать собирать запасы на случай конца. Были и те, что предлагали откупиться деньгами, идти на компромисс. Однако всё это было не то. И Донхёк понимал это. Не видел он в этих волках истинных последователей северной стаи, не были они жестоки и не были они теми, кто слушал бы своего вожака. И стало обидно от этого ему. Он не хотел влезать, но сердце его переполнилось болью. Он понимал, что смерти ему не избежать, и если перед смертью он сможет решить что-то, то он скажет свою лепту, покажет этим волкам, как нужно быть крепче, как быть громкими.       — Предложите ему ту же сделку, что и была заключена с отцом Донхёка, — голос Джэмина звучит непривычно, как будто кто-то чужой сказал эти слова через его уста. Сам юноша будто изменился, взгляд его стал холоден, тело будто лёд — твёрдо, казалось, коснись его кто-то и заледенеешь в ту же секунду.       — Да кто тебе дал слова, ты, сосунок?! — возразил один из волков.       Однако в ту же секунду его осадили. Марк, встав перед ним, грозно посмотрел на него и впервые ледяным голосом, таким, что полагалось истинным волкам севера, проговорил:       — Не смей повышать голос на омегу, на нашего гостя, на того, кто, в отличие от тебя, не поджимает хвост, как щенок! — от слов этих затряслись поджилки, и волк, что возражал, опустил голову и осел на стул.       — Значит так, — теперь голос подал и Джено, и не уступал он своему брату по холодности в нём, — Джэмин прав. Сделка с вожаком южного поселения была для обеих сторон выгодна, и Сычену нужно предложить её в новом свете, да так, чтобы любые мысли отогнать о войне. Не быть на моём веку войны, между нами, иначе все мы будем прокляты и сгниём, как шавки паршивые. — от слов Джено мурашки бежали по телу. Он говорил правду, и Донхёк согласен был с ней. Не стоит забывать истоки, не стоит злить духов. Отцы-прародители на то и говорили им следовать правилам их, чтобы избежать конца. Ведь никто не знал, какой он будет. А страх был огромен. И дело было не в смерти, а в том, что бывает что-то хуже неё, отчего сбежать не получится и принять придётся.       — Я пойду на переговоры, — Донхёк ступил шаг вперёд, наконец показываясь, и добавил громко, чтобы слышали все, — Сам. Мой брат, мне и решать. Условия сделки я знаю. И если не смогу уговорить его, то тогда придётся убить. А лучше он умрёт от моей руки, нежели от чужой. Кровь моя, мне за неё отвечать.       — Исключено! — тут же сказал Марк, — Одному тебе с ним не справиться, Донхёк. Он в первую очередь альфа, который хоть и брат твой, но глаза и разум его заполнены властью, он убьёт тебя и даже не поморщится.       — Донхёк пойдёт со мной, — в дверях стоит мужчина. Он был облачён в тулуп, и в руках его был свёрток из пергамента.       — Отец!       Джэмин не мог сдержать слёз, он упал в отцовские объятья, преодолев расстояние в пару шагов. Его тело дрожало от плача, пока он хватался за плечи Джэхёна и не мог поверить, что тот был реален, а не очередным его сном. Казалось, что всё сейчас разрушится в ту же секунду, и он окажется снова в кровати со слезами на глазах. Однако Джэхён был тут, как и Чону, что осторожно отвёл его в сторону, чтобы Джэхён мог обсудить план с вожаком и его сыновьями. Джэмин чуть ли не падал. Он не верил всему этому. Чону успокаивал его, гладил по его пушистым волосам и словно укачивал, как в детстве, будто у того вновь резались зубки и ему не спалось. Тоска Джэмина была настолько огромной, что до всего этого он её до конца не осознавал. За ворохом дел он перестал понимать свои чувства, отчего они притупились, и появление родителей сковырнули старую рану, и теперь её нужно латать с самого начала.       Донхёк подошёл к ним, когда Джэмин уже не плакал, а лишь редко всхлипывал. Чону подозвал его к себе и обнял. Так крепко, что волк не смог и сам сдержать слезы и зарылся лицом в чужое плечо. Плач его был многословным. Он хотел рассказать через него боль и о потере отца, и о том, что судьба к нему жестока, и о том, что и сам скучал и надеялся, что они придут, что именно Чону и Джэхён утешат. Было в этих объятьях больше, чем успокоение, в них была любовь, та, о которой Донхёк мечтал с детства, и лишь родители Джэмина могли подарить ему её.       — Пойдёмте, обсудим всё завтра на рассвете, сейчас нам всем нужно отдохнуть, — Джэхён осторожно касается плеча Донхёка, чтобы тот отпрял от Чону и последовал за ними к дому.       Однако утро не встречает их радостью и добрыми вестями. Хоть северные волки всю ночь и веселились, праздновали Деметров день и отдавали дань волкам, никто, кто знал о приближающей войне, не смог сомкнуть глаз. Донхёк думал о многом, и мысли его были неутешительными. Голова его не могла поверить в то, что произнесли его уста в сторону брата. Готов ли был действительно Донхёк пойти на убийство? Сможет ли он причинить боль тому, в ком льётся родная кровь? Простят ли его за это духи? А что, если согласен будет Сычен, то хватит ли силы духа у Донхёка, чтобы стать снова парой Ли Джено? С самого начала он не хотел этого, и вот когда выпадает возможность, он будто заведомо знает, что или так, или его ждёт смерть.       Он думал о Джено. Он смотрел на него. Но он не чувствовал, не понимал этого альфу. Он не знал в нём ничего, потому что словно не видел, как бы это странно не звучало для чёрного волка, но в своей деревне Джено как будто становился невидимым. Он не был тем чёрным пятном на белом снегу, как будто он был камнем или скалой, но он никогда не смотрелся лишним в белых окраинах, и это поражало Донхёка. Чёрный волк в снегу, да и не чужой, да и не тот, которого ненавидят, а любят.       Любовь жителей к Джено была очевидна, и за этот короткий срок Донхёк хорошо её мог прочувствовать. Он видел, как волки были готовы следовать за ним, как они были готовы стать частью него, будто знали, что тот их не обидит, не бросит на произвол судьбы. Джено был умён, умён не по годам, словно с самого детства его воспитывали так, будто он уже взрослый и должен знать абсолютно всё, чтобы предугадать любой шаг врага. И это качество нравилось Донхёку, но всё же сколько бы он не смотрел на него, он казался ему больше ледяной статуей, нежели кем-то живым. Словно кто-то одушевил камень, наделил его разумом и заставил жить по их обычаям.       Конечно же волки говорили и про Марка. Самый первый сын вожака был любимцев деревни намного больше, чем Джено. В один из дней, когда Донхёк гулял по рынку, он совершенно случайно услышал разговор двух волчиц за прилавком, и, конечно, он знал, что верить сплетням на рынке не лучшее, что можно было сделать, доля правды в них всё же была. Марк был долгожданным ребёнком, рассказывала одна из волчиц.       В тот год стояло поистине жаркое лето для северных волков, старейшины в дальнейшем назовут его «Красный Полюс». Оно было настолько жарким, что льды отступали на сотни шагов, обнажив руины деревни, реки выходили из берегов, скотина дохла от жажды, а волчицы не могли работать в полях, отчего урожай тогда едва удалось спасти.       Однако было в то лето и радостное событие — вожак должен был обзавестись первенцем. Его пара, что прибыла из рода Ледяных Певцов, что были на крайнем севере, из-за жары и вовсе не выходила из дома. Волки были постоянно обеспокоены её молчаливостью и тем, что она редко шла на контакт. Поговаривали, что она и вовсе презирала жителей северной стаи, но всё же оставались светлые умы, что не верили в это. Мать Марка жила в суровых условиях, и жара, что накрыла их дом, объясняла её несговорчивость и желание остаться взаперти. В ином случае в первую очередь она заботилась о своём щенке, который из-за такой жары мог родиться нездоровым или раньше срока.       Когда начались роды, вся стая стояла на ушах. Небо окрасилось в красный, и на секунду солнце покинуло его, волки были напуганы. Шаманы боялись, что рождённое дитя будет вестником беды и разрухи, ведь духи могли отвернуться от него. Однако больше всего волки боялись, что долгожданный наследник родится мёртвым. А если у вожака родится мёртвый сын — это ударит по всей деревне, волки начнут бояться, думать, что их прокляли, и может случиться паника, а это могло привести к тому, что стая начала бы распадаться. Однако солнце проявляется над головами, и небо вновь окрашивается в голубой цвет. Из дома вожака выходит повитуха и сообщает всем о том, что сын вожака жив и здоров.       Долго праздновал народ рождение наследника. Большие были гуляния. Три дня ходили волки к духам, прося за сына вожака, желая ему самое лучшее. Не могли они скрыть своей радости. Вожак наконец имел того, на кого мог оставить дело своё, на кого мог доверить народ свой. Уверены были все, что первенец у вожака был альфа, и был он наследником силы Айгара.       Когда впервые Марк показал свой окрас, не осталось сомнений ни у кого в этой стае, что переродился Айгар в сына вожака. Белая шерсть блестела на солнце, сливаясь со снегом. Взгляд его был таким же холодным, захватывающий дух волков. Они не могли в это поверить, они думали, что никогда не смогут увидеть Айгара на веку своём, однако стоял он прямо перед ними, лишь имя у него было другое. И был он одним из сильных волчат, пока подрастал, а когда впервые появился гон, возмужал он так, что не могла деревня сдержать любви своей к этому волку. Верили они, что в Марке было их будущее.       Однако отец так не считал. Когда скончалась мать Марка, не прожив и двух лет после родов, вожак горевал, а потом и вовсе возненавидел своего сына. Вины ребёнка не было в том, что волчица не смогла прожить долго, а хворь овладела её телом. Но тогда никто не мог объяснить это вожаку. Убитый горем и ненавистью к сыну, он отсылает его куда подальше от себя к восточным землям. Там Марк обучается неизведанным стихиям, учится быть скрытным среди пустыни, познаёт знания, что были до этого никому не изведаны. Он именно там обучается ремеслу воина и именно там познаёт те вещи, о которых должен был когда-то рассказать ему отец.       Возвращение в родной край приходится на восемнадцатый год Джено. Хоть и с Марком разница была у них не так велика, но для друг друга они были чужими. Когда Марк покидал отчий дом, Джено едва ходил, а он только научился читать. И всё же младший брат не помнил его, вожак не упоминал часто о своём первом сыне, да и был слишком занят тем, что пытался заглушить горе. Не было обиды на отца у Марка, прошла она, как и прощение к нему, что он не озвучил до сих пор. Как будто, думалось ему, и не было необходимости в том, чтобы говорить об этом; что было, то прошло, и не к чему вспоминать старые обиды.       Для вожака Марк стал хорошим советником, тем, что мог рассказать и про другой мир, и показать другой взгляд. К старости начал ценить своего сына вожак, оттого грустил он, что так поступил с сыном. Говорил Марк и делал вещей хороших для стаи больше, чем вожак. От этого в какой-то момент начала зависть в нём зарождаться, стал завидовать он своему сыну, что народ так любил старшего сына за дела его. Не мог он переселить чувства эти и на одном из ужинов громко сказал так, словно хотел задеть Марка, но не смог, сказал вожак — Джено будет следующим вожаком. Марк тогда и сейчас не сказал отцу ни слова. Он не возражал и даже не дёрнулся. Для него не было важным сидеть во главе стола, он хотел делать душой все свои деяния, и если для этого ему не обязательно было быть вожаком, то и не к чему разговор вести этот было.