по рецепту

В кабинете стояла тишина, прерываемая лишь тиканьем настенных часов. Большая стрелка на пяти, маленькая на четырех. Тик-так. Адам неотрывно пялился на них. Желание разнести их нахрен становилось все сильнее и сильнее. Внезапно — шум задвигающегося ящика. И снова — пишущая ручка. Адам перевел взгляд на морщинистую руку, которая чуть ли не со скоростью света летала по бумаге. Тик-так. Здесь не пахло медикаментами. Пахло лишь потом, мебелью и старыми книгами, переполнявших полки. Кабинет не был в светлых тонах. Создавалось впечатление, что он сидел как будто не у врача, а у кого-то директора какой-нибудь крутой компании. На полках кроме книг — грамоты, диплом и муляжи некоторых органов. На стене — плакаты с какой-то информацией из психиатрии и схематичные изображения человеческого мозга, стрелки от которого вели к непонятным на латинском языке надписям. К сожалению, Адаму доводилось видеть мозг далеко не в схематичном варианте. И он совсем не выглядел как на плакате. Мозг на плакате был собран, был одним целым. Адам усмехнулся. Рука застыла над бумагой. Строгие глаза с глубокими морщинками в уголках высматривали из-под очков. — …Мистер Стэнхейт, вы слышите меня? Мистер… Его зовут? Или это тоже сон? Пространство вокруг крутилось. В глазах — пелена. Мозг плавился. Адам пытается перевести взгляд на человека напротив. Его губы шевелятся, но слов не разобрать. Вот теперь запахло медикаментами. И спиртом. Он понемножку приходит в себя. И — бум. Он снова здесь, в этом кабинете, на этом кресле, напротив этого человека. Он фокусирует на нем взгляд. — Мистер Стэнхейт, Вы со мной? Адам моргает. Он проводит рукой по волосам и мельком осматривается вокруг. — Вы что-то говорили? — Вообще-то, да. — Врач складывает очки и убирает в нагрудный карман чистого белого халата. — Вы принимали препараты, мистер Стэнхейт? Мне кажется, с нашей прошлой встречи Вы выглядите более потерянным. Ну конечно, потерянным. А как он должен выглядеть, если просыпается от кошмаров, но на этом кошмары не заканчиваются? Они преследует его, ходят по пятам. Они обвивают его своими черными длинными пальцами, обволакивают все тело, заползают в мозг. Только это в его жизни и стабильно. Адам сглатывает. — Принимал, да. Врач откидывается на спинку кожаного кресла, держа одну ладонь на бумажке на столе. Он секунду молчит и после — снова впитывается взглядом. — Вы просите меня выписать другие препараты. Почему не пришли раньше? Контрольный прием — раз в месяц и за это время, хотите сказать, у Вас совсем нет улучшений? — Да к вам хрен попадешь, доктор Блум. Я бы и раньше пришел, была б такая возможность. — Я не могу менять Вам препараты настолько часто. Адам поднимает обе руки в знак примирения. — Они никуда не собираются уходить, доктор Блум. Я все также вскакиваю с кровати по ночам, у меня сохранились галлюцинации и — — Вы же понимайте, что такое травмирующее событие определенно оставило на Вас неизгладимый след? Действительно, мужик, спасибо, что напомнил. — Нет, нет. Я и на предыдущих приемах упоминал, что они никак не связаны с этим. Их содержание поменялось, они могут быть любыми. Мне постоянно снится, что меня преследуют в темном переулке или я пытаюсь отбиться от кого-то. Они совсем другие. Не такие, как…как раньше. — Адам смотрел в пол и жестикулировал, а когда поднял взгляд — доктор Блум все также пронзительно всматривался в него. — Сценарий всегда один — я вскакиваю с кровати, весь потный, с бешеным пульсом и после не могу уснуть. Я говорил Вам об этом тысячу раз. Я просто…просто хочу спать понимаете? — И снова — голова опущена. Доктор приблизился на стуле поближе к столу. На лице читалось явное недоверие к своему пациенту. Тик-так, тик-так. — У меня зарегистрированы все Ваши жалобы. Последний раз мы меняли препараты…- он открыл файл и прошелся ручкой сверху вниз, — пятьдесят дней назад. — Они…они просто не помогают, — Адам был уже чуть ли не отчаянии. — Я также не сплю, голова раскалывается, я могу просто лежать целый день. Да что уж говорить — иногда поход в туалет дается с трудом. Прошло больше года, поэтому… — Восстановление занимает года, мистер Стэнхейт. Адам нахмурился и еле слышно цокнул языком. — Еще раз повторяю — я почти не думаю об этом. Мои галлюцинации и кошмары стали абсолютно другого характера. Доктор Блум вздыхает. Он встает и Адам вместе с ним. — Этот препарат — один из самых действующих и сильных. Может, помните, что я объяснял Вам градацию лекарств по силе их воздействия. И раз уж вы настаиваете… Внимательнее ознакомьтесь с приемом. — Спасибо, доктор Блум, — Адам тянется за рецептом и пробегается по нему глазами. Наконец-то. — Жду вас через месяц, мистер Стэнхейт. — А что насчет головной боли? — Это к неврологу. Но препарат должен уменьшить ее. А вообще, как только улучшится сон — пройдет и голова. Побольше гуляйте на свежем воздухе и пейте больше воды. Вот же сукин сын. Будь проклята система здравоохранения Америки. Адам кивает, хватает сумку, прощается — и был таков. Он выходит из больницы и открывает пачку сигарет. Осталось только две. И после — больше не будет курить. По крайней мере, эти точно — они больше не втыкают, как раньше. С такой скоростью он перекурит все марки по пятому кругу так точно. Он, скорее, заработает рак легких, чем бросит курить. Щелкает зажигалка. Адам глубоко затягивается и на губах сразу отдает вишней. Он смотрит по сторонам и перебегает дорогу, направляясь к телефонной будке. В ней стоит какой-то мужчина и что-то бурно обсуждает с человеком на том конце провода. Адам не торопится. Он подставляет лицо приятно греющему весеннему солнцу, затягивается и выдыхает едкий клубок дыма. По правде говоря, ему нравилось гулять по городу ближе к вечеру — в хорошую погоду кучевые серо-голубые облака висели над городом и те, что ближе к закатному солнце, отдавали золотом. Люди только-только выходили с работы. В такой суете было весьма приятно находится. И совсем не страшно. Наконец, мужчина выходит из будки. Адам смотрит ему вслед. Он заходит в нее, кидает монету и набирает номер. Гудок, второй, третий. — Алло, слушаю, — раздается приятный женский голос. — Эм, добрый день, мне нужен доктор Лоуренс Гордон, — он накручивает черный провод на палец. Проходит секунд пять, прежде чем ему отвечают. — Его сейчас нет на месте. Вы можете перезвонить- — Можете ему сообщить, что звонил Адам Стэнхейт, пожалуйста? — Да твою ж мать. — Конечно, сэр, как только он появится — я сообщу ему об этом. — Спасибо, всего хорошего, — Адам не дожидается ответа и вешает трубку. Он выходит из будки и устало трет переносицу. На дне сумки валяется полученный препарат. Вряд ли он поможет — Адам перепробовал таких чуть ли не десятки за год, и без разницы, что там говорил врач про его фармакодинамику. Он менял препараты слишком часто, потому что ничто не давало должного эффекта. Сложнее всего признаться в том, что ему нужен всего лишь хороший психиатр и невролог. К большему сожалению, страховка их приемы точно не покроет. Адам не знает, куда себя девать — работы сегодня нет, важных дел тоже, и поэтому он просто разворачивается и идет в сторону знакомого дома. Он надеется, что хозяин будет не против незваных гостей. Дорога займет немало времени. Сигарета догорает и бычок отправляется в мусорку. Адам останавливается и снова открывает пачку, достает сигарету и выкидывает уже пустую пачку. Пройтись пешком кажется неплохой идеей, можно будет хоть как-то отвлечься от всяких мыслей, а заодно размять ноги. Он уверен, что перепробовал все ноотропы, транквилизаторы и обезболивающие на планете. Они либо не помогали, либо появились побочные эффекты в виде тошноты или противной сыпи на коже. Адам не мог назвать себя аллергиком, но такое ощущение, что каждый новый препарат специально устраивал подлянку. Они не вызывали зависимости, нет. Это всего лишь…всего лишь способ справиться с бессонницей, не более, честное слово. В голове ненароком раздаётся голос Лоуренса: «Прекрати терзать себя, Адам». И это еще один нюанс, про который Адам не говорил врачу, но говорил об этом сам собой — он не хочет мешать Лоуренсу своими кошмарами, ночными вскриками. Он хочет, чтобы тот спал. Крепко спал. И поэтому нечасто ночует у него, ссылаясь на рабочую занятость или другую херню. Отмазки бесконечны. Но Лоуренс все знает. Конечно, он же умный доктор. Вот только не психиатр или невролог. Его пронзительный взгляд голубых глаз смотрит на Адама с таким отчаянием, беспокойством, сожалением. От такого в правом плече сразу начинает ныть. Он уворачивается от него, избегает и не смотрит, даже когда теплые шершавые ладони обрамляют его лицо, а затем нежно, со всей любовью проводят по щекам и мягко-мягко губы целуют кончик носа, глаза, брови, уголки губ. Адама доводит это до истерики. Это бывает невыносимее кошмаров — видеть его сожаления. Во время этого он старается не смотреть вниз — туда, где должна быть стопа. Слезы скапливаются в уголках глаз и их также аккуратно стирают пальцами. Да ничего не проходит. Время не лечит. С самого детства все врут об этом. Вслух говорят это, но думают иначе. Засунуть куда-то далеко (и не очень) в кору головного мозга — это все умеют, но справляться сквозь время — ну, ерунда. Адам резко вздыхает и ускоряет шаг. — Ты давно тут? Он не слышал, как открыли дверь, как подошли ближе. Не слышал стука трости об паркет. Этого всего не было. Он не спал, это точно. Сна давно уже не было. Иногда кажется, что Лоуренс — очередная галлюцинация, что он откроет глаза — и его не будет. Останется лишь мнимый запах его тела и грязь от туфель на входном коврике. Адам открывает глаза. Фигура возвышается над ним. — Сколько времени? — Почти восемь. Ты спал? Я разбудил тебя? — и снова это бесконечное беспокойство. Прям как с маленьким, честное слово. Адам протирает глаза и оглядывается. Над ним — теплый свет торшера, за окном потемнело, форточка чуть приоткрыта. Дорога до дома тоже была галлюцинацией? — Я…я не спал. — В горле пересохло. Прям как в пустыне. Он садится и трет глаза. Мужчина лишь кивает и ковыляет в сторону душа. — Ты ведь останешься? — слышится приглушенный голос из-за двери. — Эм…наверное? Если ты не против, — ему и представлять не надо, как Лоуренс закатывает глаза. — Поставь чайник, пожалуйста. — Дверь захлопывается. Адам проходит на кухню и включает газ. Он прислоняется к столешнице и терпеливо ждет, пока закипит вода. Основной свет — полный отстой. Торшеры с их льющимся теплым светом автоматически придавали какого-то уюта и безмятежности. И тем более, хорошо экономили электричество. В его квартире на окраине такого нету. Да там и нет ничего, кроме голого матраца на полу, телевизора напротив и потрепанного кухонного гарнитура. Все его окна всегда зашторены, свет обязательно на максимум. И единственные шумы — ругань соседей за стенкой и тихие помехи телевизора. Чайник вскипает как раз к тому моменту, как Лоуренс выходит из душа. Адам разливает кипяток по кружкам, кладет в них фруктовые пакетики чая и мельком смотрит на мужчину. Его волосы растрепанны, футболка от влаги чуть прилипает к телу, флисовые штаны ниже щиколоток. — Ты звонил мне на работу? — спрашивает Лоуренс, прислоняя трость к стене. — Да, звонил. — Что-то случилось? — Нет. Просто… уже ничего. — Кружки со стуком опускаются на стол. — Я как раз вышел от врача и решил тебе позвонить. Лоуренс замирает с кружкой около губ и аккуратно дует. — И что он сказал? Адам машет рукой куда-то в сторону и чуть раздраженно отвечает: — Ничего особенного, как и всегда, — он скрещивает руки на груди. — Дал рецепт на очередные таблетки и сказал побольше гулять и пить воду. Мужчина ухмыляется и смотрит на Адама. — Что? — восклицает тот. — Я серьезно! Он так и сказал. — Тебе пора менять врача. — Жаль ты не можешь стать им. — У меня другая специальность. Адам закатывает глаза. — Ну ты понял, о чем я. Обычно, если он остается, то они всегда сидят долго перед сном на кухне и разговаривают или просто смотрят телевизор. И этот вечер — не исключение. Квартира съемная, но опрятная. Адаму хотелось бы оставаться тут по-чаще, но чертовы кошмары всё портят. Он просто хочет вжаться в диван и раствориться в нем, и никогда не уходить отсюда. Здесь было тихо и безопасно, но временами уныло. В такие моменты Адам признавал, что греть уши, слушая соседские драмы, куда интереснее. Сюда уж точно не хватало питомца — кошки или собаки. Чай кончается и какой-то ситком по телевизору тоже. Лоуренс встает и приглаживает волосы. — Я хотел пораньше лечь сегодня — день тяжелый. Ты со мной ляжешь? — спрашивает он и берет трость в другую руку. — Или тебе в гостиной постелить? — добавляет уже тише. Адам безумно хочет лечь с ним, аккуратненько пристроиться под боком и тихо сопеть. Но вместо этого… — Я буду тебе мешать. — Не будешь. Если хочешь — приходи, — Лоуренс разворачивается и уходит в спальню. Адам остается на кухне и еще около часа тупит в телевизор. Ужасно хочется курить, но новая пачка — в магазине, а сил дойти до него еще надо где-то поискать. По-хорошему надо завязывать с этим дело — в последнее время появился сухой кашель. Может, это из-за сигарет, а может, и затянувшаяся простуда. Адам все же надеялся на второе. Он посматривает на рыжеватый с белой крышкой флакон в руке, сравнивает этикету с рецептом и со вздохом ставит все это добро на стол. Да пошло оно нахрен. Он встает из-за стола и моет за ними кружки. Адам выключает свет и как можно тише перебирается в спальню. Лоуренс не спит — читает какой-то журнал, судя по обложке — что-то по своей специальности, но поднимает глаза, услышав мягкие шаги по ковру. Адам вопросительно кивает на кровать. Мужчина с едва заметной улыбкой убирает журнал и хлопает по месту рядом с собой. Другого приглашения и не надо. Тапочки сваливаются с ног, и он забирается под одеяло. Холодная рука тянется к телу и осторожно забирается под футболку. Под ней — теплый живот. Он трется щекой об плечо и закрывает глаза. Тепло, мягко, спокойно. Его руку поглаживают кончиками пальцев, что вызывает приятное щекотное покалывание. — Как день прошел? Мужчина вздыхает и приобнимает свободной рукой чужие плечи. — Как обычно. Все те же консультации, какие-то конференции, новые изменения в классификациях, дополнения… В общем, сплошная беготня. Адам прижимается ближе. — Мне кажется, это хорошо, что всё как обычно. — Да…да, — рука прекращает поглаживать другую. — А у тебя что? Доктор Блум точно ничего такого не говорил? — Ой, да пошел он, серьезно, — отвечает Адам, вспоминая прием. — Все то же самое — он как-будто не слышит меня. Или не хочет. Мистер Стэнхейт то, мистер Стэнхейт сё. Еле-еле выписал таблетки. Лоуренс улыбается и глядит на Адама. — Вообще, он правильно делал, что не давал менять тебе препараты. Адам закатывает глаза. — Ты с ним заодно? Все понятно с Вами, молодой человек. Мужчина посмеивается. — Я давно с ним знаком и могу сказать, что он хороший специалист. Хотя не исключаю, что под старость лет он мог и забредить. Но вообще, я знаю, что тебе точно поможет. — Да? И что же? Вместо ответа Лоуренс чуть присползает с подушки и целует Адама. Он начинает аккуратно, ласково, как будто его губы — что-то сладкое, медовое, и после — покрывает поцелуями щеки, скулы, шею. Адам хихикает из-за по-щекотно теплому дыханию, но охотно подставляется, водит кистями по спине под влажной футболкой. Его немного бесит эта привычка — включать батареи на полную так, что от духоты кожа словно кипит. Даже если на улице тепло — батареи все равно горят. Лоуренс целует напористее. Губы захватывают каждый миллиметр кожи, оставляя повсюду красные пятна. Становится жарче. В принципе, с ним всегда жарко, без него — холодно. И холод этот пробирает до мозга и костей, отдавая беспокойным биением сердца в сжатой грудной клетке. Адам забирается сверху и усаживается на бедрах. И тут же чувствует руку на шее, чувствует, как льнут к нему влажные губы. Чужое лицо так близко, что он не может разглядеть его черты. От чувств кружится голова, перед глазами мутнеет. Хочется прилипнуть и никогда-никогда не отлипать. Все, чего он хочет — это бесконечно долго целоваться, а потом, желательно, взять член в руку и просто засунуть его себе в рот. В принципе, он так и поступает. Спускается ниже, проводит языком по животу к паху. Он непрерывно смотрит в глаза напротив. Это полный пиздец. От зрительного контакта, от красного смущенного лица окончательно сносит крышу и Адам с громким дыханием добирается до чужих трусов. Он приподнимает их за резинку, хватается рукой за полустоячий член и наклоняется, смотря прямо в глаза, облизывает весь ствол и обхватывает губами головку. Лоуренс шипит и хватает его за отросшие волосы. Адам потихоньку, чтоб не вызвать рвотного рефлекса, спускается ниже. Когда член упирается в глотку — он двигает головой обратно наверх. От частого жаркого дыхания в комнате стало уже до невыносимого душно, и ему стоит больших усилий не закончить начатое и свалить под холодный душ. Он аккуратно двигает головой вверх-вниз. На пару мгновений выпускает изо рта член, обильно смоченного слюной, и целует выпирающие тазовые кости. Он постепенно переходит к внутренней поверхности бедер и оставляет пару красных отметин. Лоуренс берет его правую ладонь и переплетает их пальцы. Адам уверен, что сейчас он краснее всякого вареного рака. Каждый раз смущается, как первый. Он тянется к чужим губам и чуть ли не облизывает весь рот, будто до этого ни разу не целовался. Он высвобождает руку и, не прерывая поцелуя, вводит теперь обеими по всему телу, куда только дотянется. Ему всегда не хватало Лоуренса. Казалось, пространство между ними становилось все больше, но по факту — наоборот. Не было и сантиметра кожи, к которому бы он не прикасался. Каждый раз — как последний. Он боялся открыть глаза и осознать, что все это — его больная фантазия. Очередная галлюцинация. Но даже если это так — пусть насладится ею вдоволь. Он тянет пальцы к чужой шее, слегка надавливая на место, где находится сонная артерия. Собственный член не особо ноет — таблетки плохо влияют на эрекцию и ему иногда кажется, что этот доктор Блум делает все, лишь бы оставить его импотентом. Об этой побочке он умолчал с самого начала. Умышленно или нет — уже без разницы. Адам снова спускается вниз и берет член в рот. Комнату наполнили чужие стоны, тяжелое дыхание обоих и донельзя неприличные хлюпанья. Адам наделся, что шумоизоляция в квартире, все-таки, не такая уж и хорошая. Хотелось, чтоб все соседи слышали, чем они тут занимаются, даже если потом будет безумно стыдно за это. Он начал ускорятся, прихватив основание пальцами. — Блять, Адам, просто…закончи рукой, пожалуйста. Он вытащил член изо рта и, не останавливая движения пальцами от головки до конца, ответил: — Ну уж нет. Тебя разве мама в детстве не учила, что дело нужно доводить до конца? Лоуренс шипит и запрокидывает голову. Адам облизывает ствол. Он хочет уже взять в рот, но чувствует, как мужчина извергается ему на лицо и часть попадает в глаза. Он жмурится, но продолжает движения. Тот стонет и чуть сильнее хватает его за волосы, отчего побаливает скальп. Адам мычит и уже тянет руку к своим трусам, но резко отдергивает. — Плечо, черт возьми. Лоуренс смотрит тем самым беспокойным взглядом. — Ты не жаловался на него в последнее время. — Может, это что-то по типу фантомных болей? — Не знаю, не знаю, — отвечают ему. Адам вздыхает и принимает салфетку, чтобы вытереть остатки спермы с лица. В комнате резко стало холоднее. — Вот же блять! — восклицает Адам и неохотно сползает под чужой бок, чуть оттопырив руку в сторону. — Эта херня отбила все желание потрахаться. — Значит, в другой раз, милый. — На это Адам лишь закатывает глаза. — Я думал, препараты конкретно снизили тебе либидо. — Так и есть. Просто хотел тебя порадовать. С тебя двадцать баксов, кстати. Лоуренс слегка щелкает Адама по носу. Тот делает вид, что сопротивляется, но продолжает лыбится. — Вообще, они действительно неплохо его так снизили. Просто настроение сегодня такое, знаешь ли. Какое-то время они просто смотрят друг на друга молча. Лоуренс по-кошачьи улыбается и вновь притягивает к себе Адама, обхватывая одной рукой. Тот по-хозяйски закидывает ногу на чужое бедро. Он аккуратно приподнимает подбородок и целует в уголки рта и потом — в макушку. — Сон — лучшее лекарство. — И секс тоже, между прочим. Лоуренс цокает языком. Адам долго-долго слушает чужое сердцебиение и впервые за столько времени спокойно засыпает. Этой ночью кошмары его не беспокоили.