Здравствуй, атаман

Февраль 1943 г.

Засевший под Энском партизанский отряд славился своим бесстрашием, хоть и осталось в нем всего двадцать два человека. Для такого района смертельно мало, но бойцы попались, как один — смелые, смекалистые, неутомимые. Когда на днях радист получил шифровку, что Центр вышлет в Энск долгожданное подкрепление, Мишка заволновался. Без помощи было тяжко. Оружие новое нужно, санитарную часть оборудовать не помешает, да и, что уж там, людей у них действительно не хватало. Каждый не единожды раненый, усталый, измотанный. Кабы можно было работать плотнее круглые сутки — немцы бы вообще ходили по Энску крадучись, не разгибая спины. Авось, и выбили бы их вовсе. Однако Мишка на незнакомцев смотрел подозрительно. Люди у них в отряде испытанные, слаженные, дружные, а новые неизвестно еще, что за птицы. Ночью, когда в штабе отряда шло совещание, Мишка ходил в Энск, поэтому в группу встречавших подкрепление и груз не попал. Только лег прикорнуть по возвращении в насквозь промерзшей землянке, как толкнул его Паша Симиряков: — Мишка, пришли! Айда знакомиться! Квакин грубо послал несносного Пашку к черту. Тот рассмеялся и сдернул с разморенного Мишки шинель. — Ничего, ничего, после победы выспишься! — весело приговаривал Симиряков, уворачиваясь от тяжелых Мишкиных затрещин. Что ж, делать нечего, пришлось его простить и тащиться в штаб, для острастки макнув все-таки по дороге в сугроб. В штабе собрался, кажется, весь отряд. Было темно, играли по лицам тени — никого толком не разглядишь, пока вплотную не приблизишься. — Только нас тут и не хватало, — буркнул Мишка. Пашка промолчал. Он отряхивался от снега, точно пес. Бойцы потеснились, и Мишка увидал сгрудившихся у печурки шестерых солдат в плотных летных кожаных комбезах на меху, покрытых мелкими каплями растаявшего снега. Их старший был рослый, широкоплечий, усатый, стоял навытяжку перед командиром отряда товарищем Скрынниковым, таким же огромным в своем мохнатом тулупе, и что-то тихо, по секрету ему докладывал. Мишка удобно пристроился у стены и почти задремал, когда грянул вдруг трубный бас Скрынникова: — Ну, вот, товарищи. Принимайте пополнение. Капитан Нечаев, представь что ли, своих бойцов. Нечаев, тот самый усатый здоровяк, крякнул и повернулся лицом к столпившимся партизанам. Его спутники отлипли от печки, выстроились в ряд. — Капитан Нечаев! — голос его не уступал командирскому басу. — Лейтенант Поперечко! — Мишка дернулся от высокого, звонкого голоса, прищурился, вглядываясь в невысокую фигурку. Мальчишка, что ли совсем? — Гляди, девушка! — толкнул его под бок Пашка, шумно засопев Мишке в ухо. — Сам вижу, не слепой! — огрызнулся приглядевшийся Мишка и оттолкнул его. Можно подумать, Пашка никогда баб не видел, даром, что в город почти каждый день таскается. — Небось страшненькая? — с опасливым недоверием прошептал Пашка. Мишка хотел двинуть ему локтем под ребра, уже руку занес, когда на свет вышел третий — в шинели поверх комбеза, уже без шлемофона, только капельки талого снега сверкали на короткой встрепанной челке. — Старший сержант Гараев. Мишка от неожиданности застыл, уставился во все глаза, как Пашка на невысокую тоненькую Поперечко, которая, к слову, страшненькой вовсе не была. Потом отмер, улыбнулся. Тимка. Надо же, он. Подумать только! Не сказать, чтобы Мишка был неженкой или, как Тимка, мечтателем, и все же нет-нет, а вспоминал порою прежние деньки. От этого сладко и чуточку больно щемило сердце, и война отступала далеко, словно ее и не было. Так далеко, как был теперь от Энска дачный поселок под Москвой и последнее мирное лето. Весь конец 39-го и начало 40-го Мишка маялся. Старые друзья уже не казались ему такими замечательными, игры — увлекательными, а стоило задумать пакость, как, словно по волшебству, в которое Мишка не верил, не маленький же, 14 лет лбу, возникало перед глазами Тимкино лицо. Будто Гараев мог вывернуть из-за угла и посмотреть снова презрительно и немного с жалостью. Мишка, хоть и рос сорной травой, знал, что жалеют слабаков и неудачников, а презирают негодяев и мерзавцев. Но он был уверен, что ни слабаком, ни мерзавцем не является. Просто, ну, жизнь такая. Опять же, схлестнуться с Тимкой, ощутить азарт соперничества, было прекрасно. Это потом, вместе с соревновательным духом пришло понимание — Мишка Тимку уважает и хочет от него того же. Они же комиссар и атаман, значит на равных? Но Тимур всегда смотрел на него при встрече с брезгливой жалостью. И Мишка стал думать. Всякий раз, попадая в переделки, стоя перед выбором нашкодить или поступить честно, он спрашивал себя: «А что бы на моем месте сделал Тимка?» И все чаще поступал, как подсказывал внутренний голос, почему-то говоривший все время с Тимкиными интонациями. За осень и зиму Мишка перессорился со всеми своими дворовыми дружками. Дошло до того, что мелюзге, попавшей в него мячом, гроза подворотен Квакин не смог отвесить затрещину. После этого Мишка понял, что пропал. С горя и от безделья он даже взялся за учебу. Немного пришел в себя только под Новый год, когда впервые не обнаружил в табеле ни одной тройки. Отец обещал достать велосипед. Мишка обрадовался, но как-то не слишком. Раньше бы прыгал до потолка и орал, как резаный. Велосипед! Подумать только! Настоящая мечта. Но теперь все было не то, даже прекрасный двухколесный конь. Ведь Тимка не был Фигурой, чье расположение можно было купить подобными вещами. Весной Мишка, наконец, нашел, что искал. Сосед по парте Витька Сорокин притащил в школу книжку об Отечественной войне 1812 года. Мишка увидел на обложке гусар, летящих по полю на быстрых конях, и заинтересовался. Книга стала для него настоящим сокровищем, главным образом, потому, что он открыл для себя Платова и узнал, что быть атаманом не всегда плохо. Это Мишке понравилось, и он твердо решил сделаться таким же, как Платов — справедливым, лихим и независимым от всяких там комиссаров. В июне спившийся папаша не отправил его в тетке, как это обычно бывало, а погнал батрачить. Мишка устроился в колхоз, помогал по хозяйству старухе бабе Тоне, у которой жил, работал с утра до ночи, не разгибая спины. В то лето он вытянулся и окреп, и старая школьная форма оказалась ему мала. Но новой взять было неоткуда, и Мишка так и ходил оборванцем, пока мать Витьки Сорокина не сжалилась и не отдала ему форму Витькиного брата. Мишка понял, что пора приглядывать местечко получше. Следующим летом ему исполнялось шестнадцать. Со школой расплюется — и на заработки. Можно насовсем уехать в колхоз — Мишка был парень рукастый, его председатель звал, предлагал на тракториста выучить. А можно и в городе остаться, на завод пойти, как папаша. Но туда совестно, да и техникум кончать придется, а жить на что? Папашу можно в колхоз забрать — ему-то все равно, с кем квасить. Так Мишка решился уехать. О Тимке он вспомнил на выпускном, когда увидел ночью в толпе похожий затылок, окликнул — и обознался. Конечно, Тимке-то здесь делать было нечего, он, небось, десятилетку заканчивал, а не как Мишка досидел до восьмого — и в путь. Впрочем, Мишка не завидовал, так, ностальгия нахлынула. Жаль было, что с Тимкой они теперь, скорее всего, никогда не увидятся. А на следующее утро началась война. Мишка и не мечтал встретиться с Гараевым в этой военной кутерьме, да и думать о нем почти перестал, а тот вот теперь стоял навытяжку в летном комбезе, близко, рукой подать. А Мишка пялилися на него и не мог поверить, что не спит. Когда бойцы начали разбредаться, Мишка все-таки стряхнул накатившую одурь и бросился к Тимке. Подошел бочком, произнес ворчливо, с трудом сдерживая радость: — Здорово, комиссар. Тимур вздрогнул, вскинул голову, недоверчиво уставился Мишке в лицо. И вдруг засиял улыбкой, словно с Мишкой они были не иначе, как лучшие друзья. — Здравствуй, атаман. Голос у Тимки был сиплый. Простудился он что ли? Нет, просто глотку перехватило от нахлынувших чувств. Ну надо же, какой он... Кажется, для такий, как Гараев, специальное слово существовало, только Мишка его забыл. Зато рука у Тимки оказалась тяжелая, да и сам он горячий, как печка. Мишка это все сполна почувствовал, когда его сгребли в сокрушительные объятия. Столкнулись неловко — Мишка не ожидал, хоть и сам хотел дотронуться, убедиться, что все взаправду, а не какой-нибудь горячечный сон. Что ж, убедился. Гараев сопел ему в шею, Мишка мял его спину, вдыхая запах кожаного комбеза, мороза и дорожного пота. Тимка даже не заметил, как шинель соскользнула с его плеч, упала на промерзший истоптанный пол. Наконец они расцепились. Квакин посмотрел украдкой по сторонам, но никто на них особенно не пялился. И правильно, пялиться не на что. — Какими судьбами? — спросил между тем Гараев. Мишка глупо моргнул. — Да вот... А что сказать? Война. Вот так. Да, так вот. Они постояли. — Замерз, небось? — наконец ворчливо спросил Мишка и потянул его за рукав. — Пошли, тут недалеко. Погреемся. Тимка молча подобрал шинель и вещи. Вид у него до сих пор был осоловелый, точно пыльным мешком по башке получил. Мишка бы его обсмеял, но у самого рожа была не краше. Они выбрались наружу и потащились по хрусткому снегу. Мишка отнял у Гараева вещмешок и закинул себе на плечо. Тимка посмотрел, дернул в ответ углом рта, но ничего не сказал. Мишка тряхнул башкой и независимо пошел вперед показывать дорогу. В землянке было тепло, всяко теплее, чем в лесу. Мишка сбросил в угол Тимкины вещи и сам плюхнулся рядом на лежанку. Позвал: — Ромка! Дай-ка нам кипятку! Ромка, щуплый глазастый парнишка тринадцати лет, с любопытством уставился на Тимку. Тот улыбнулся дружелюбно, представился: — Тимур. — Ромка Огарев. — Пацан шмыгнул носом, недоверчиво, исподлобья поглядел на Гараева. Потом неуверенно улыбнулся. Мишке смешно и тошно было смотреть на эти сопли. Все же Тимка как был, так и остался: к нему и раньше мелюзга липла и все окрестные щенки и котята. И чего им было надо? Что они в Тимке находили? А он сам-то что в нем нашел? Мишка откинулся спиной на стенку и прикрыл глаза. Вскоре к нему тяжело привалились с одного бока — Тимка устроился рядом. Ну хоть без расшаркиваний обошлись, без всяких этих «садитесь — будьте — добры — пожалуйста», от которых у Мишки скулы сводило. Ромка расстарался, и вскоре в ладонь ткнулась дымящаяся жестяная кружка. Мишка обжегся, чертыхнулся, перехватил осторожнее. Тимур молча наблюдал за ним. Было видно, что ему поговорить очень хочется, но он не знал, с чего начать. Мишка сжалился над ним, спросил, отхлебнув из кружки: — Ты сам-то как? Старший сержант... — Хорошо, — осторожно ответил Тимка. — Ясен пень. У тебя всегда все хорошо. Так было и так будет, — проворчал Квакин. — Не преувеличивай. — Тимур тоже отхлебнул, поморщился — горячо. И вдруг сказал искренне: — Я рад тебя видеть, Миша. Ты даже не представляешь, как. Квакин почувствовал, что безбожно краснеет. Внутри разлилась волна тепла — от кипятка ли, от Тимкиных слов — непонятно, да и какая разница. — Почему это? — ответил грубовато. — Очень даже представляю. Я, может, и сам тоже... — Что? — Тимур посмотрел пытливо, прямо. Мишка уставился в пол. — Рад! Что же еще? Давно ни одной знакомой рожи не видел! — А я вот Симу встретил недавно, — поделился Тимка. Он расслабился и тоже откинулся на стенку. — Помнишь Симу Симакова? — А как же. Твоя правая рука, — пробормотал Мишка, прикрыв глаза. Болтуна Симакова он действительно помнил очень хорошо. Тимкина тень, всегда рядом. Не очень он этого парня любил. Ревновал что ли? Так получается. Но все это теперь детское, напускное, да и было когда. Тимка-то — вот он, рядом сидит, бок греет. А где там теперь этот Симаков, мальчишка Колокольчиков, Фигура? Девчонка эта? Как ее там? — А Женька что? Ее ведь Женькой звали, девчонку, с которой ты гулял? — Да, Женей, — подтвердил Тимка. Квакин, полуприкрыв глаза, наблюдал за его лицом, подсвеченным красноватым огнем из печурки. Глаза у Гараева сделались грустными. — Я не знаю. — Как же? Твой дядя разве на ее сестре не женился? — удивился Мишка. — Нет. Дядя погиб. Давно. — Тимка выпил еще кипятку. Мишка пожалел, что нет водки. Виновато пробормотал: — Прости, не знал. У меня у самого батя скопытился. Еще в сорок первом. Тимур поставил на пол кружку, посмотрел на Мишку сочувственно. — А кто-нибудь еще остался? — Нет... Квакин поморщился от его жалостливого взгляда. Со своим сиротством он давно смирился, а вот Тимкина жалость раздражала по-прежнему. Зато рука, опустившаяся на плечи, ощущалась не так уж плохо. Мишка так и не нашел в себе сил ее сбросить. Совсем одичал, отвык, раз уж банальный дружеский жест душу греет. — Так что там с Симаковым? — перебил он свои мысли, борясь с искушением сонно навалиться на Тимку всем весом, но тот сам его потянул, и Мишка обреченно замер, удобно устроившись затылком на Тимкином плече. — Все хорошо. — Теперь лица Гараева было не видать, но по голосу Квакин понял, что тот улыбается. — Жив, цел, герой. На танке катается. — Погоди, а лет ему сколько? — спохватился Мишка. — Восемнадцать, как и тебе теперь, если я не забыл. — Не забыл. Что же, он — сразу на танк? — Да разве Симу дома удержишь? — Тимур тихонько засмеялся. — Он с самого начала в строю. Деру из дома дал — и все тут. «Было с кого брать пример», — угрюмо подумал Мишка. Гараев, видно, прочитал его мысли, поскольку нервно заерзал. Но Мишка ничего не стал ему говорить. У каждого свой путь, своя судьба. Только война общая. Но сейчас можно было не думать о войне, а тихо дремать в землянке или лениво перебрасываться фразами: «А помнишь?..», делая вид, что все еще повторится. Надеяться украдкой, что оба доживут до победы, и снова будет дачный поселок под Москвой, и старый сарай, и яблоки из соседского сада. Только им будет уже не тринадцать и не четырнадцать... — Спать будешь? — спросил Тимур. — А ты? — Мишка против воли зевнул. Надо бы лечь, укрыться, но шевелиться не хотелось. — Командир велел отдыхать с дороги. Мишка украдкой оглядел свою лежанку. Ничего, тесновато будет, но вдвоем поместятся. Предложил: — Давай, ложись тогда, коли не брезгуешь. — Не брезгую. — Тимку, казалось, его слова удивили, словно и не бросал никогда презрительных взглядов. Впрочем, такие мысли попахивали ребячеством, а Мишкино детство осталось так далеко, что уже и не верилось, что оно вообще было. Не верилось, если бы не живое доказательство под боком. — Тогда милости просим. — Квакин вынырнул из-под Тимкиной руки, картинно развалился на лежанке, похлопал по ней. Тимур улыбнулся, лег рядом, потеснив Мишку к холодной стенке, накрылся шинелью. Квакин от нечего делать долго пялился на его физиономию, юную, спокойную, думал всякое. Потом уснул, и впервые за многие дни ему снилось что-то хорошее. *** Работать с Тимкой было здорово. Мишка и раньше его уважал, теперь же вовсе уверился, что лучшего напарника сыскать нельзя. Дела в отряде пошли весело. С прибытием подкрепления и работы прибавилось. Мишка шкурой чувствовал: этих ребят им не просто так прислали, наступает что-то большое, грандиозное. Наверное, именно об этом шушукались командиры в своей землянке. Тимка тоже ходил с загадочным видом, но Мишка его пытать не собирался. Ему и так дел хватало по горло. Иногда они спорили — куда же без этого? Однажды после диверсии на лесопилке, когда довольный Мишка лежал у печки, дымил и посасывал свой кипяток, Тимур уселся рядом и укоризненно заявил: — Ты не имеешь права так рисковать. Мишка лениво оглядел его серьезное лицо с насупленными бровями и устало вздохнул. Пробормотал: — Будет тебе. Но Мишкина усталость не произвела на Тимура должного впечатления — он лишь сильнее нахмурился. Это была правда — рискнуть Квакин любил. Не потому что был безалаберным балбесом, хотя это, может, и соответствовало истине, а оттого, что к работе подходил с фантазией и с огоньком. За то и ценился в отряде. Все знали — поручи Квакину самую сложную, невыполнимую работу — и она будет сделана в лучшем виде. Вот и теперь на лесопилке — дали разведчикам задачу нескольких людей встретить, да за линию фронта переправить, а немцы возьми, и оставь рабочих на четвертую смену. Совсем ироды озверели. И не лень же самим ночью в лесу морозиться! Тимка, завидев картину маслом, приуныл и повернул обратно, чтобы предупредить отряд. Сразу у него закралась нехорошая мысль, что связного их раскрыли и повязали. Мишка Гараева отпустил, а сам остался, да не напрасно: высмотрел-таки в бригаде нужного человека. Поглядел-поглядел, да и пополз в сторону грузовика, куда охрана поминутно греться лазила. Под брюхом пролез, связку динамиту поставил, шнур запалил. Боязно было, что в снегу погаснет, да Мишка его хитро подвесил. Потом отполз подальше, радуясь, что ночь глубокая, а от костров тени одни — больше самих себя пугать. Пошумел в лесу основательно, пострелял, так немцы-охранники смену свернули, за автоматы схватились, один в грузовик за руль прыгнул, чтобы подмогу из города привезти. Только завелся, как на месте грузовик подорвало. А немцам в лес ночью лезть боязно — неизвестно, сколько там партизан под кустами лежит. Им же невдомек, что это один Мишка, как заяц, между деревьев петляет. Пленные тоже столпились растерянно: и уйти страшно — вдруг расправятся потом, а если оставаться — как и зачем. Только группа нужных Мишке товарищей не растерялась. Как только партизаны с Тимкой подоспели, связной из города отмашку дал. Квакин беглецов с собой увел, да благополучно доставил пред очи командира. Сам трепку за излишний шум получил, но задание выполнил. Спасенные диверсанты Мишку благодарили: мол, под подозрением у немцев ходили, еще немного — и поздно было бы, Центр информацию бы важную потерял. Квакин покивал, стрельнул папирос у товарищей, да убрел к себе в землянку. Вот теперь лежал среди прочих отдыхающих бойцов с чувством выполненного долга, а Тимка над ухом зудел, воспитывал. Мишка снова вздохнул. — Слышь, Гараев, вот чего тебя не устраивает? Товарищей спасли? — Спасли, — нехотя признал Тимур, все еще строгий и мрачный. — Информацию важную для Центра добыли? — Добыли. А могли и не добыть. Одна шальная пуля, один смелый охранник — и все, привет родителям! — он негодующе повысил голос. Подтянулись другие бойцы, навострились — любопытно им было послушать о ночной вылазке. Тимка невольно смутился такому количеству ушей, примолк. — Вот потому-то ты — комиссар, а я — атаман, — усмехнулся Квакин. — Все тебе надо правильно и по линеечке. — Нет, дисциплина, конечно, важна, — заметил один из бойцов. — Куда ж нам без дисциплины и без плана? Но иной раз так нашего брата припечет — только и остается, что выкручиваться, да головой быстро соображать. — Рисковая у нас служба, товарищи, — резюмировал другой. Все вздохнули, Тимур тоже. Посмотрел на Мишку тревожно и грустно, взял за плечо. — Нарвешься, атаман. — Не боись, Мишка у нас калач тертый! — принялись утешать Тимку партизаны. Тот дернул углом рта, замолчал, а у Квакина на душе потеплело оттого, что Тимке на него не все равно. Беспокоится, ишь ты! — Кстати, а почему атаман? — спросил один из бойцов. Тут Мишка напрягся, всеми силами делая вид, что ему все равно, а Тимур вдруг улыбнулся. — Хотите, товарищи, послушать поучительную историю об атамане шайки по очистке чужих садов? — Это о тебе, Квакин, что ли? — хохотнул один, пихая Мишку. — О нем, о нем, — подтвердил Тимур, озорно поглядывая на сконфуженного «атамана». — Давай, валяй, — проворчал Мишка. — О доблестном комиссаре рассказать не забудь! О том, как тебя весь поселок гонял. — Всему свой срок, — осадил его Тимур и принялся рассказывать. *** Пашка ухаживал за Поперечко. Ходил, как павлин, хвост распускал. Но девчонка была не промах — на одной вылазке семь немцев из винтовки уложила! Над Пашкой посмеивались — куда тебе такую! И командиры посмеивались, и Мишка, и даже мальчишка Огарев. Только Тимка не смеялся. Как-то раз взял Пашку за руку на глазах у всех и сказал: «Ты их не слушай, ты себя слушай. Если любишь — получится». Мишка тогда и над Тимуром посмеялся. Невдомек ему было, что Гараев Поперечко лучше знает. И вышло все, как Тимка и говорил. Как-то Поперечко сама подтащила красного, потного от страха и смущения Пашку к командиру и попросила их расписать. — Ишь чего удумали! — набычился тогда Нечаев. — Вот после наступления — сколько хотите. А сейчас не о том думать следует! — Да после наступления поздно может быть! — в отчаянии воскликнул Пашка. Вступился за них сам Скрынников: — Ты, Николай Иваныч, не кипятись, — сказал он Нечаеву. — Правы молодые, один раз живем. Что ж, если намерение ваше твердо, распишем. Поперечко просияла и бросилась смутившемуся старику на шею. — Сразу видно, кто в семье главный будет, — сказал Мишка подвернувшемуся под руку Тимуру. Оба они были свидетелями этой сцены. — Да, Лена — человек отличный. Пашке с ней дико повезло. — Он глядел на пару и улыбался тепло и мечтательно. — Что, сам бы не прочь? — поддразнил его Мишка. — Ты о чем? — рассеянно отозвался Тимка. — Так, ни о чем, — стушевался тот. Как-то неудобно было с Гараевым баб обсуждать — уж такой он был правильный. Но Квакину это даже нравилось, хоть и не верилось, что такие люди вообще бывают на свете. А вот как выходит — бывают. С Тимкой вообще многие хотели дружить, и, конечно, все его уважали. Даже командиры не раз Мишке его в пример ставили. Мол, вот человек — и дело знает, и дисциплина на уровне. Да только на опасные задания все равно Мишку посылали, и на эти выволочки он не обижался. Знал, что они, скорее, для проформы, чтобы другие, вдохновившись примером, в пекло не лезли. Мишке-то что — он двужильный, да и терять нечего — не ждет никто. Но Гараеву это разве объяснишь? Все равно сядет и начнет воспитывать. И ведь даже не заснешь под его нотации! До нутра пробирают. А все оттого, что не напускное это, не командирское, а самое что ни на есть искреннее. Квакин знал, что Тимка за него боится, и это знание с одной стороны раздражало (нашел за кого бояться, дурак!), а с другой — невероятно грело душу (неужели ему не плевать?) Не то чтобы Мишка был силен в высоких материях, ему до них было, как до луны, но все, что касалось Тимки, он отчего-то воспринимал очень остро. А уж заметить, что есть для Гараева он, Квакин, а есть все остальные, и слепой бы умудрился. Над ними даже в отряде подшучивали, мол, куда один — туда и другой. Квакин не понимал причину своей обостренной радости по этому поводу, и оттого ему становилось еще тоскливее. Да, мечтал когда-то, что Тимка захочет с ним дружить, что он станет для этого отличника кем-то особенным, что никакие Симаковы и Колокольчиковы, никакие Женьки с косичками заменить не смогут. Стал выходит? А черт его знает! Кем он был для Тимки? Воспоминанием из прошлого, вдобавок, если вдуматься, не самым приятным. Окажись тут сейчас кто-нибудь из старой Тимкиной шайки-лейки — турнули бы Мишку за борт? А если и так, отчего он, Квакин, мается? Разделавшись со счастливой Поперечко, товарищ Скрынников пробасил на всю землянку: — Шли бы вы спать — ночь на дворе. Всем отдыхать! — Есть отдыхать! — Тимка тут же откозырял. Потом вопросительно глянул на Мишку. Тот кивнул в ответ, и они вместе двинулись на выход. Проходя мимо Пашки, Мишка сжал его локоть и поздравил с предстоящей свадьбой. Так, на всякий случай. Не то чтобы он всерьез думал, что может погибнуть этой ночью, но война приучила его не тянуть со словами и делами. Мало ли что? Пашка выслушал с улыбкой, пожелал им обоим спокойной ночи — Хороший парень, — сказал Тимка, когда они с другими бойцами вышли в заснеженный лес. — Да, верно, — согласился Мишка. Ему отчего-то снова стало тоскливо. В землянке было тихо. Кто-то спал, кто-то, наплевав на приказ, пошел готовиться к предстоящей свадьбе и поздравлять молодых, Мишке с Тимуром никто не мешал. Они так и спали на Мишкиной лежанке. Тимка ночами раскидывался, сбрасывал шинель и лез к Мишке греться. Квакин быстро привык, что на него закидывают то руку, то ногу, то все и сразу, и даже перестал от этого просыпаться. В конце концов, так было теплее. Они легли, но сон к Мишке не шел. Снова закрутились всякие мысли. Он вспоминал счастливое Пашкино лицо и думал, отчего ему самому так кисло на душе. Неужто завидки взяли? Пожалуй, так. Мишка бы ни за что никому не признался, как ему порой бывает одиноко. Потом пришел на ум грустный Тимка, то его выражение, с которым он смотрел на парочку. О чем он думал в тот момент? О Женьке или какой-нибудь другой исключительно положительной девчонке? Наверное. О чем же еще взрослому парню думать? Только от этого на Мишку напало глухое раздражение и обида. Квакин засопел и поерзал. Он не понимал, за что обиделся, и предъявить Тимке, что самое поганое, ничего не мог. Тимкина рука осторожно пробралась к Мишке под шинель. Сначала Квакин не придал этому значения, подумал, что тот спит. Но потом Тимур его тихо позвал: — Миша... Что, не спится? Мишка дернулся, скосил глаза. Тимка повернулся на бок и так пристально посмотрел на него, что Квакин невольно покраснел от его прямого, открытого взгляда, но быстро принял безразличный вид. Он даже сам на себя разозлился, и на Гараева заодно. — Не спится, да, — угрюмо пробормотал он. — Что случилось? — Как на зло, Тимка от него не отстал. Снова готов был щедро предложить свою жалость. Вот только Мишке она нахрен не сдалась. — Ничего. — Он хотел было повернуться к стене, чтобы показать, что разговаривать тут не о чем, но Тимур надавил ему на грудь, удержал на месте. Мишка замер в растерянности, чувствуя, как колотится сердце. Потом понял, что Тимка тоже это слышит, и скинул его руку. — Миша, — позвал тот настойчиво, и даже с укоризною. Мишка вздохнул. Странное мучительное чувство лишь крепче скрутило его. Мишка попытался побороть его, задавить, посоветовал сухо: — Ты, Тима, спи. Натреплемся еще. — А если нет? — Гараев порою бывал упрям, упрямее Мишки. Это они выяснили еще в детстве. — Что за мысли к тебе в башку лезут, дурень? — выругал его Мишка, будто у самого в голове не царила полная сумятица. — Давно ли стал таким трусливым, комиссар? — Это не трусость, это логика. — Тимур не обиделся, только слегка улыбнулся. — Еще скажи, как его... жизненный опыт, — фыркнул Мишка, постепенно успокаиваясь. И чего на них напало? Запоздалый мандраж перед боем? — Опыт, — согласился меж тем Тимур, невесело как-то. — Я вообще недомолвок не люблю, — добавил он, пока Мишка его не обсмеял. — Если вижу — плохо человеку, — так что же, мимо пройти должен? — А если это не твое дело? — огрызнулся Квакин. — Но ведь ты мне друг! — убежденно заявил Тимур. Мишка так всеми своими аргументами и подавился. — Друг? — негромко, больше себя переспросил он, подспудно думая, да, друг, кто же еще. — И когда только друзьями мы успели заделаться, комиссар? Помнишь, как мы друг друга колошматили? Золотое было времечко... — Верно. — Тимур снова улыбнулся той немного грустной, мечтательной улыбкой. — Дураками были. А я все равно знал, что ты человек хороший. — Да ладно? — от удивления Мишка окончательно маяться перестал. — А я думал, ты меня все петлюровцем каким-то видел. — Не без этого. Иногда глядел на тебя — и такая злость брала! — Тимка тихонько рассмеялся. — Думал: «У, Квакин! Вот негодяй!» — Да, ну. — Мишка смущенно почесал небритый подбородок. — Вы, конечно, правы были, что нам тумаков отвешивали. Но совсем уж гадов мало среди нас было. Так, все больше от скуки али от голода. А потом интересно стало, когда ты со своей шайкой объявился. Вроде противостояние, как в книжках. Здорово было. — «Здорово», — с досадой передразнил Тимка. — Это если б вы чужого не брали. А так, вдовий сад обнести — последнее дело! Мишка помолчал, посопел — а что тут ответишь? Да только как объяснить, что не со зла все это было? В детстве казалось: ну что — яблоки! Мелочь для взрослых, а ребятам радость. Животы набить можно, хоть и болели они потом после ранней кислятины, а все лучше, чем с голодухи пухнуть. Воздухом одним сыт не будешь. А у Тимки было все: дядя — инженер на заводе, мать в городе. Сытая, довольная жизнь, кем хочешь становись! Так отчего бы хорошим человеком не стать? И такая вдруг накатила на Мишку обида за его ребят и за их подзаборное детство, что злость на Тимку взяла и на все его лекции! — Да что ты понимаешь, комиссар? — пробормотал он разочарованно. — Понимаю, Миша. Понимаю, — веско ответил Тимка. Мишка недоверчиво глянул на него и пропал. Глаза Тимки, серые, пытливые, серьезные, казалось, так и норовили в душу заглянуть и все из нее вытряхнуть: и ссоры старые, и обиды, и гадкие мысли, за которые под этаким взглядом совсем стыдно стать должно было. Должно, но в Мишке вспыхнул упрямство. Он так же с вызовом уставился на Тимура в ответ. Так они с минуту играли в гляделки, потом Тимка неожиданно засмеялся и улегся снова рядом с Мишкой. Квакин плечом почувствовал тяжесть его головы. Напряжение между ними постепенно рассасывалось. Тимур вновь перекинул через Мишку руку, обнял уже по-настоящему, не скрываясь. Замерз, наверное. — Я ведь правда еще тогда понял, что ты человек не пропащий, — вернулся он к прерванному разговору. — Как это ты понял, если я сам тогда про себя до конца не понимал? — проворчал Мишка, подтягивая повыше их шинели. Уставился в потолок, чтобы на Тимку не смотреть. Тот тихонько фыркнул. — Понял, когда ты за ребят своих вступился — помнишь? Мы их еще в будке сапожника заперли. Мишка передернулся. Помнил он, как такой позор забудешь? Вот и сейчас вскипело невольно, неважно, что сто лет с тех пор прошло. — Зол я был тогда на тебя, Тимка, страшно. — За то что авторитет перед шайкой своей потерял? — хмыкнул Тимур. — Что авторитет? Он ведь не только в победах и поражениях измеряется, — пробормотал Мишка бесхитростно. — Гадом я себя чувствовал, вот что. Перед ребятами стыдно было за то, что я их будто бросил, предал. Надо было остаться тогда у той проклятой будки, а не бежать от вас. Пускай бы вы меня поколотили, пусть бы милиция изловила — все лучше, чем людей, которые с тобой на дело шли, бросать отдуваться — а самому в кусты. За это бить я тебя страшно хотел. — Что ж не побил? — А смысл? Ты ж прав был. Это я дурак. Самого себя бы бить пришлось. — Хороший ты парень, Миша, — тихо сказал Тимур, обнимая его крепче. — Благодаря тебе, комиссар, — буркнул Мишка, чувствуя, как предательски краснеют уши. — Гордись — перевоспитал хулигана Квакина. — Горжусь, — ответил Тимур. — Тобой горжусь. Только как бы тебя еще отучить собой напрасно рисковать? — Далось тебе, Тимка... — Как ты не понимаешь? — Тимур вскинулся, подорвался с места, сел. Мишке сразу стало холодно. — Думаешь, плевать всем — жил ты, умер? Может, кому-то и так, только не мне! Понял, дурак? Теперь понял?! — Он крепко сжал Мишкино плечо и тряхнул хорошенько. Квакин долго смотрел в его отчаянные, горящие глаза, в лицо с покрасневшими скулами. Потом протянул руку, дернул Тимура на себя, заставил улечься, одновременно прячась от этого дурня и успокаивая его. — Скажи, Тим... — негромко произнес он с досадой, когда Тимур перестал ерзать под боком. — Ну чего ты такой, а? Всем плевать — тебе нет. Почему? Оттого, что мы в детстве по одним оврагам шатались? Да и то, это ж было одно лето. — Да какая разница, одно лето или всю жизнь? — Тимка явно отчаялся что-то до него донести. — Всегда обидно, когда хороший человек пропадает. — Еще лучше люди есть. Ты за них переживай, Тим. А я что — я не пропаду. Все со мной будет в порядке, вот увидишь! Еще встретимся в Берлине, победу отпразднуем. Ну? — Он пихнул притихшего Тимура локтем. — А ты что же, расставаться со мною собрался? — отозвался тот, вернул тычок, и между ними снова стало все легко и понятно. — Вместе до Берлина дойдем. — Вот, оно правильно, — одобрил Мишка. Улыбнулся. — Вместе. А то рассиропился. — Не рассиропился вовсе. Рассердился, — поправил Тимур. — Ты злость свою для врага прибереги, — посоветовал Мишка. Посмотрел на часы. — Спать давай, комиссар, уж утро скоро. Да только все равно не уснул. Лежал и думал о том, что они друг другу что-то важное так и не сказали. *** Передовые советские части стояли в пятнадцати километрах от Энска. Ждали только команды начать наступление. Сначала думали, что немцы покинут Энск, чтобы занять более удобное место для обороны, но то ли командир гарнизона оказался упертый, то ли что, но город фашисты так и не сдали. Партизаны давно знали, что к Энску стекаются моторизованные части. Шло активное снабжение города боеприпасами. Много таких поставок Мишка с товарищами сорвали, да только враги тоже дураками не были, искали обходные пути. Наконец, борьба эта подошла к концу. Скоро должны были заговорить над городом артиллерийские установки, загрохотать танки, налететь самолеты. Партизан присоединяли к наступающим войскам. Мишка весь извелся в ожидании боя. Тимур был собран и сдержан, прямо настоящий комиссар, да только все равно выдавал себя то румянцем, то влажно горящими глазами. Мишка чувствовал ночами, как плохо он спит. Тимур больше на него не закидывался. Укладывался тихонько под боком, прижимался, забирался рукою Мишке под шинель. Тот по этой осторожности его и вычислял. Просыпался от вкрадчивого тепла Тимкиной ладони на груди, вскидывался по-первости, нервничал отчего-то, потом привык вроде, только все равно в дрожь бросало, словно в этой новой привычке было что-то такое, чего больше никто знать и видеть не должен. Хотя, вроде, ну чего тут? Многие вместе для тепла укладывались, одной шинелью укрывались. Но Мишка все равно чуял, что у них с Тимкой все не так, как у других, а что именно не так — понятия не имел. Выяснить правду было боязно, страшнее, чем кидаться в бой. С жизнью Мишка расстался бы охотнее, чем с этим шатким и хрупким. И когда появиться успело? Уж и не отследишь. Проникло, взяло за нутро, и что с этим делать — неясно. А потом был бой. Четыре часа артобстрелов и штурм Энска. Уличные бои — дерьмовейшая вешь на свете. То из окна по тебе шмальнут, то из подвала гранату выкатят. Да и город жалко — советский, чай. Но жальче всего людей, что в городе остались. Еще в недалекие времена партизанщины случился у Мишки разговор с одним подпольщиком-слесарем: — А все-таки обидно будет от своих погибнуть, — заметил тот. Мишка, помнится, опешил. — Да кто ж тебя, папаша, тронет? Ты ж герой! — Люди-то у нас добрые, — покачал тогда головой старик, — а вот снаряд, али бомба — они своей родины не знают. С неба сыплются, а куда уж упадут — никому неведомо. Может, и тебе на темечко. Мишка тогда только зло цыкнул. Не о том думалось — до наступления еще дожить бы. Дожил теперь, а слесарю-старику не довелось увидеть советских бомб и снарядов, сыплющихся на Энск, не от того он смерть принял. Немцы его изловили, пытали и повесили. Было это еще летом. А вот Мишка шел теперь крадучись по искореженным до неузнаваемости улицам, и сердце его кровью обливалось. — В Германию вступим — совсем гадов жалеть не буду, — шепнул он шагавшему рядом Тимке. Отряд их весь повыбило, оттого они особенно внимательно шарили беспокойными, сосредоточенными взглядами по окнам обступивших их полуразрушенных зданий. Но, услышав Мишку, Тимур отвлекся, глянул строго. — Это ты брось! Мы — советские люди! — Вот именно — люди, — сердито ответил Мишка. Тимкин взгляд ему не понравился. — Мы — люди, а они — звери бешеные. — В Германии другие есть!.. — заспорил Тимур, но тут с крыши трехэтажного дома по ним принялись стрелять, и пришлось залечь за большим обломком стены. — Не про нашу честь, — пропыхтел Мишка, высовывая непокрытую вихрастую голову, чтобы стрелка прищучить. Щеку тут же обожгло, рядом взорвался осколками щебень. Мишка даже не испугался: не попали, и ладно. — Вон он, гад, за трубой прячется! Тимур с силой нажал ему на загривок, чтобы залег поглубже, а сам скинул с плеча винтовку и прицелился. Выстрел потонул в отдаленном грохоте зенитки. — Попал? — Мишка бесстрашно высунулся из-за камня. Тимур схватил его было за шею, чтобы обратно пригнуть, но пальба не возобновилась. — Дальше пошли. — Мишка махнул рукой, сердито хмуря брови. Посмотрел вдаль на перегороженную баррикадой улицу, над которой уже вился красный флаг. Стало быть, чисто, отогнали оттуда немцев, можно пойти в штаб, доложиться, узнать обстановку. — Тихо больно... Действительно, стихли орудия, только изредка где-то потрескивали выстрелы, да пулемет стрекотал частенько: «Та-та-та». Тимур тоже подозрительно молчал. Мишка обернулся и увидел отголоски страха на его перемазаном копотью бледном лице, а потом чуть не улетел мордой в кирпичи от увесистой оплеухи. Пока отряхивался, Тимур прошел вперед твердым, решительным шагом, только сердито и независимо передернулись лопатки под стеганным ватником. Потирая горящую щеку, Мишка бросился догонять. Не сговариваясь, они пошли на выстрелы и вскоре, не без происшествий, но живые и невредимые, добрались до временного штаба, развернутого в одном из полуразрушенных домов. Стреляли еще подальше, по Мишкиным прикидкам — у вокзала. Посреди большой холодной комнаты стоял стол, застланный картой. У карты толпились командиры и комиссары. Бойцы больше по стенкам жались: кто жевал что-то украдкой, кто раны перевязывал, а кто лежал в беспамятстве. Мишка тоже у стены пристроился, похлопал себя по карманам, закурил, по сторонам поглядывая, силясь найти хоть одну знакомую рожу. Интересно, где теперь партизаны? Неужто никого не осталось? Тимур отошел к столу и встал чуть поодаль, внимательно слушая. — Вокзал должен быть взят! — между тем говорил человек в порванной, залитой кровью шинели, в котором можно было с трудом признать полковника Колесова. Под его командование пару дней назад Мишку с Тимуром и всей партизанской братией и приписали, оставив Скрынникова при нем заместителем. К вокзалу они второй день пытались пробиться, но немцы стояли насмерть. Там в складах хранилось у них много боеприпасов. — А если рванет? — опасливо шептались бойцы. А хоть бы и рвануло, подумал Мишка. Город все равно заново строить. Странно, почему немецкая артиллерия не шмалит во все орудия. Боеприпасы что ли подтаскивают? Мишка зажал в зубах почти докуренный бычок и подошел к Тимуру. Спросил шепотом: — Где Скрынников? Тимур растерянно глянул на него, передернул плечами. — Не знаю... Ну, да. Вместе ж пришли. Его услышал стоявший рядом капитан, важно ответил: — Полковник Скрынников с отрядом ушел на разведку. Мишка кивнул, посмотрел на карту, помеченную карандашом, и снова кивнул. Понял он, куда пошел Скрынников с товарищами. — Под старой частью города есть тоннель, — неизвестно зачем принялся Мишка шепотом объяснять Тимуру. — Кучу лет назад построенный, еще до советской власти. На новых картах его нет, да и на старых тоже. Очень давно его построили, и им уже никто не пользуется. Когда мы в Энск пришли, ничего о нем не знали. Мне об этом старик один рассказал, подпольщик. Крепко мы дружили, никому он больше так не доверял, все ему вокруг слабаки да предатели мерещились. — Мишка усмехнулся. Тимур смотрел на карту, слушал внимательно и серьезно. — Помер он, немцы убили. Но незадолго до смерти сказал: «Черт с тобою, Квакин, ты человек надежный, расскажу я тебе свою тайну!» И рассказал про тоннель. Я тогда Скрынникову про него проболтался, но больше — никому! Опасное это дело, брат, сам понимаешь. Тоннель хороший, Скрынников туда пошел. — Если только тоннель не завален, — пробасил полковник Колесов. Слух у старикана оказался отменный. — Подождем. — И глянул на Мишку молодо и остро. — Где каску потерял, боец? Мишка покраснел, подровнялся. — Не помню, товарищ полковник. — Только была — и теперь нет. — Чтоб без каски в бой не шел! Симонов! — рявкнул полковник. Подбежал молодой сержант. — Найди солдату каску. Колесов куда-то вразвалочку вышел. Мишке принесли помятую слегка пулей каску. Тимур раздобыл пару печеных картошин, и они устроились на полу, грея руки и пачкаясь золой. — Почему Скрынников сам пошел? — тихо спросил Тимур. — Он же полковник. — Потому и пошел. Погеройствовать старику захотелось. — Мишка пожал плечами и откусил полкартошки сразу. Губы у него стали черными. — Он знаешь, как это наступления ждал? Говорил: «Вот придут наши части — сразу на передовую попрошусь!» Тошно ему было в землянке мариноваться. Не его. — Так нельзя, — покачал головой Тимур, тоже весь чумазый. — Он же командир. — «Командир»... — передразнил Мишка. — А сам-то когда командиром был — разве на рожон не лез? Эх, комиссар!.. — Не шути, это совсем другое, — насупился Тимур. — Да знаю я, — отмахнулся Мишка. — Только что теперь поделаешь? Скрынников опытный, да к тому же он бывал в этом тоннеле, изучил его знатно. Вот увидишь — все будет хорошо. И вышло почти, как он сказал. Разведку ждали долго, больше часа. Молчала советская артиллерия, да и немцы, видимо, подустали, снаряды экономили. Наступило тревожное время — кто кого пересидит, чей шаг вернее окажется. Нервы бойцов натянулись струночкой — дунь — зазвенит. Мишка дремал. Он ждать привык, ему не впервой. Тимур все вскидывался: задремлет — встряхнется, глаза продерет и таращится в стену, пока снова сон не сморит. — Спи уже! — не выдержал Мишка, разбуженный его ерзаньем. — Понадобимся — позовут нас. Тимур пристыженно затих, но недолго им отдыхать осталось, вернулась разведка. Шуму они наделали много, потому как тащили бойцы на плечах раненых своих товарищей. Им тут же кинулись помогать, расстелили на полу шинели, появилась незнакомая медсестра, раскрыла полевую сумку. Дух больницы перебил ядреную смесь гари и пороха, к которой слабо примешивался тонкий, железистый запах крови. Мишка и Тимур, как по команде, вскочили, кинулись было к раненым, но их жестко поймал за плечи закопченный Скрынников. — Отойдите, черти, без вас дышать нечем, — низко проворчал он. — Кто там? — с тревогой спросил Мишка. Скрынников потер рассеченную бровь. — Митяев, Джунабеков. А Симирякова мы даже тащить не стали — шмальнуло ему прямехонько между глаз. — А Лена? — взволнованно спросил Тимур. Мишка смотрел на него, как из-под толщи воды. Вроде как, что-то чувствовать должен, друга убили, а сердце бьется все так же ровнехонько, словно и не с ним это. Вот если бы Тимку... Мишка потеребил воротник, который разом сделался туг, и уставился в пол, чувствуя, как горят на холоде вспыхнувшие щеки, да гневно и тревожно закипает кровь. В бой бы сейчас, только одному, без Тимки. Пускай уж лучше, если суждено, то не на его глазах. Подошла Лена. Лицо ее было какое-то чужое и словно присыпанное мелом. Мишка не сразу ее узнал. Понял, что это она только когда Тимур попытался с ней заговорить, но Лена быстрым, суетливым жестом, совсем не вязавшимся с этим ее новым каменным лицом, попросила его замолчать. Тимур потерянно умолк. Мишка, смущенный чужим горем, не знавший, что ему следует сказать или сделать, и стоит ли вообще, вздохнул с облегчением. Утешитель из него был хреновый — самому никто никогда сопли не подтирал. А все же спросил: — Как это вышло? — В засаду попали, когда возвращались. — Голос у Лены не дрожал, как Мишка опасался, только звучал странно, словно она сама себя слушала и недоумевала: мол, так ли это? Не приврала ли? Мишка знал, что не приврала, а осознание их обоих потом само догонит. Теперь не надо, лишним это будет. — Не думай. — Квакин неловко ткнул ее кулаком в плечо. Лена от этого пошатнулась. Мишка вспомнил, что она всего лишь девчонка, и добавил: — А, хочешь, реви. Может, легче будет. Лена посмотрела на него прозрачными голубыми глазами, медленно покачала головой. — Я не плакать хочу. Я драться хочу. Товарищ Скрынников!.. — Она резко развернулась и побежала к полковнику. Мишка пожал плечами, сбитый с толку, неожиданно чувствуя себя несуразно большим и неуклюжим. Вот и пойми их, девчонок... Он вздохнул, потер лицо ладонью и поймал благодарный Тимкин взгляд. — Чего? — буркнул угрюмо. — Спасибо тебе. — Тимур подошел, коснулся ладонью его спины. — Да за что? — Мишка потряс башкой. Ему стало горько от собственной беспомощности. Тимур, видно, понял, и отстал. — Пойдем что ли? — кивнул он на группу собиравшихся вокруг Скрынникова и Колесова бойцов. — Ага. *** Колесов и Скрынников собрали уцелевших партизан, среди которых оказались и Лена, и Мишка с Тимуром, и капитан Нечаев, раненный навылет в руку. Они столпились вокруг стола. Колесов вещал, постукивая карандашом: — К зданию вокзала стягивают силы. Через полчаса штурм, — полковник обвел сделанные красным крестом пометы на карте. У Мишки по спине пробежал холодок. Началось. Теперь всё решится. — До туннеля наша разведка не добралась: немец вокзал крепко держит. Будем по-старинке его брать. Приготовить оружие к бою, через пять минут выступаем. — Квакин, подойди, — позвал Скрынников. Мишка покорно к нему приблизился. — Попробуем снова пробиться к туннелю, — сказал командир. — Со мной пойдёшь. — Есть, товарищ полковник! Мишка проверил свой ППШ, зарядил пистолет. Тимка, поймав его взгляд, мимолетно улыбнулся и протянул Мишке трофейный «Вальтер». Им предстояло разделиться, и сердце неспокойно свербело, хотя еще полчаса назад, глядя на Поперечко, Мишка мечтал не ходить вместе. Но теперь подумал, что все бы отдал, чтобы иметь возможность прикрыть Тимуру спину, а не тащиться со Скрынниковым. В разведке Мишка толк знал, оттого его и выбрали среди таких же толковых. Но лучше бы он снайпером оказался, тогда его бы, как Поперечко с Тимуром, отправили штурмовать вокзал. — Что ты, атаман? — тихо спросил Тимур, глянув в его мрачное лицо. — Неужто боишься? Это прозвучало шутливо и ласково, но Квакин все равно стиснул зубы. — За тебя, дурака, боюсь, — процедил он. Тимур понимающе усмехнулся. Мишка вдруг осознал, что тот испытывал всякий раз, когда он сам оголтело лез на рожон, и его обжег запоздалый стыд. «Выживем — больше так не буду, — подумал он. — Поберегусь. Ради него поберегусь». Но больше сказать ничего не успел, настала пора выдвигаться. Тиснул неловко, наскоро в толпе строящихся солдат Тимкину ладонь, и всё. К туннелю пробивались долго. Мишке это подозрительным казалось: чего немцы так район держат, если не знают про него? Наконец Скрынников ударил ладонью по замаскированному входу. Тут же с той стороны послышился звук. Мишка вскинул вальтер, но вдруг все партизаны услышали русскую речь и замерли. — Что за?.. — пробормотал кто-то, а Скрынников побледнел. Вход они с большим трудом отжали. Свет хлынул в тёмный, узкий туннель, набитый людьми. Они хлынули наружу, словно в попытках спастись от чего-то страшного. Партизаны помогали им, проверяя каждого: не ранен ли кто, и не враг ли переодетый. Но это оказались свои, советские люди. Немец их в туннель, под вокзал загнал. — Там взрывчатка, — сказал один из спасённых. — Разминировать бы, а то рванёт. Мишка кивнул и двинулся в туннель. Ещё не всех людей вывели оттуда, стоило поторопиться. Со взрывчаткой Квакин всегда был на «ты», не боялся, лишь бы успеть. Отыскал он закладку быстро, только присел её разобрать, как вдруг грохнуло. По стенам туннеля зазмеились трещины, посыпалась крошка. Артиллерия проснулась. Надо было ускорить эвакуацию, но Мишка вновь склонился над бомбой. Если рванёт, они все тут погибнут. Разобрал аккуратно, проводки перерезал. Не заметил, как остался один. И тут снова грохнуло. Повалили камни. Мишка вскинулся, огляделся, по каске стукнуло. — Квакин! — послышался крик Скрынникова. А дальше Мишка ничего уже и не помнил: потолок рухнул на него, погребая заживо... *** Проснулся Мишка уже в госпитале, живой, но весь измятый. Энск к тому времени был взял, группа их дальше двинулась, а он здесь застрял. Пытался Квакин узнать что-то о Тимке. Ему сказали шутливо: — Да был тут один боец. Рыдал над тобой, аки женка. Так и дразнили его до выписки. А Мишка лежал обомлело и думал. Жив Тимка значит, но ни письмеца не оставил, ни записочки. А, может, сестры потеряли. Не мудрено в такой суматохе. В госпитале Мишка много времени провёл, побило его знатно, контузило. Но ещё больше в мозгу что-то перевернулось. Всё думал он про женку и солдатские шутки, и на душе у него то сладко, то жутко становилось. Женка... Тимка... Грязь одну про такое говорили, да только Мишка на себя подобное и примерить не мог. Нравились ему бабы, но Тимур... Это совершенно другое было, особенное. Такого, он знал, с ним больше никогда не будет, не повторится. И они, должно быть, больше никогда не свидятся. Так лучше для всех, но сердце ныло всё равно, болело тоскливо и безнадёжно. И где сейчас его комиссар, жив ли? А он сам дотянет ли до победы? Что с ними со всеми станет?.. *** В посёлке по дороге шумно катили грузовики. Это возвращался на место эвакуированный завод. Мишка в цехах пропадал день и ночь, проверял, как ставят станки. Ирония заключалась в том, что война дотолкала его до того самого посёлка, где он пацаном сады обирал. Ну как дотолкала... После госпиталя Мишка с палкой ходил, на передовую его больше не пустили. Отправился он на завод работать, а в сорок шестом предложили ему вдруг поехать под Москву, мастером на предприятие. Мишка ошалел тогда, словно судьба вновь знаки ему подавала. Где работать, Квакину в целом было без разницы, но тот посёлок... Сердце вновь тоскливо заныло надеждой. А вдруг Тимка его найти захочет и тоже в посёлок припрется по старой памяти? Это было глупо и смешно. Мишка, тёртый калач, жизнью побитый, угрюмый, до срока будто состарившийся, всё ещё верил во что-то нежное, наивное. Только и жил этим. Сам Тимку найти не пытался, но думал о нём, думал, что если свидятся вновь, то больше не расстанутся, уж он об этом позаботится. Так и оказался он в посёлке. Ходил по нему, и сердце его давила боль. Вот вокзал, вот улица их. На иных воротах ещё не стёрлись до конца красные звезды. В том доме жил когда-то старик Колокольчиков, тут Тимкина дача была, здесь церковь, ещё более разваленная, чем Квакин помнил. В ней они «пленных» держали когда-то. А вот дом, где одно лето жили сестры Александровы. Сад совсем глухим стал. Сарай посерел, прогнил весь. Мишка со своей палкой все равно туда забрался. На чердаке нашёл он старое колесо с оборванными проводами и расплакался впервые с детства. Потом к палке прикрепил красный флаг. Теперь он день и ночь реял над прохудившейся крышей. ... Последнюю партию станков ждали к обеду. Некоторые производства уже заработали, и Мишка буквально ночевал на заводе. Так он чуть не забыл о встрече. Вспомнил только, когда голоса незнакомые в цеху послышалась, но даже тогда мысленно рукой махнул. Без него разгрузят, лучше поработать. Как много ещё предстоит сделать, чтобы страну заново отстроить... Шаги за спиной были мягкие и вкрадчивые. Их скрыл грохот токарного станка. Мишка деталь обтачивал, когда услышал вдруг: — Здравствуй, атаман. Он замер на месте. Станок продолжал работать вхолостую, а Мишка всё сжимал в руках ставшую уже ненужной деталь. Сердце его грохотало. Медленно он обернулся и увидел Тимура. Тот стоял в темно-сером костюме и улыбался так тепло и ласково, что в животе всё переворачивалось. — Тимка... — прохрипел Квакин. — Тимка! И бросился ему на шею, угодив в такие же крепкие объятия. *** Вечером они вместе с завода воротились. Мишка настоял, чтобы Тимка остановился у него, в старом теткином доме. Гараев не возражал, казалось, обрадовался даже. Снедь на ужин была нехитрая, не годящаяся для праздника. Мишка жил одиноко, но к нему приходила соседка, прибраться али сготовить. Вот сейчас Квакин вытащил из печи чугунок со вчерашними щами, да бутыль белой достал. Тимка выпить не отказался. Помянули они павших, за победу выпили, за встречу. Гараев рассказывал: — Лена погибла. Три дня до победы не дожила, до Берлина дошла. — А Скрынников? — спросил Мишка. — Не знаю, — задумчиво ответил Тимур. — Мы с ним потерялись где-то в Польше, больше уже не виделись. А я тебе писал. Письма только, видимо, не доходили. Как ты здесь? Мишка потерянно уставился на свою палку, прислоненную к стулу. Как? Теперь, вроде, хорошо. Чего ещё желать, когда Тимка рядом сидит. Да только сердце вновь сжала боль: ну что с того, что рядом? Уедет скоро. Да и Мишка от него больше хотел, чем просто дружба. Глупец, на что рассчитывал? Как заикнуться о таком даже? Тимка же такой чистый, порядочный. А он... — Я нормально, — проворчал, не глядя. — Ты когда обратно собираешь? — А ты уже гонишь? — хмыкнул Тимур. — Вообще-то я планировал остаться. — Насовсем? — хрипло спросил Мишка, глянув, наконец, ему в глаза. И залип. Сколько всего в них было, в таких ласковых и серьёзных. На него в жизни так никто не смотрел, только Тимка. Только он. — Насовсем, — кивнул Тимур и накрыл Мишкину руку своей. Тот рванул её было, затем замер, точно пойманный. — Тима, ну чего ты... Чего мы?.. — пробормотал испуганно. — Тише, атаман. Ты чего? — Тимур улыбнулся и вновь его за руку взял. Перегнулся через стол, и они соприкоснулись лбами. — Всё хорошо. Мишка сдвинулся чутка и, обмирая, поцеловал его. Тимур ответил горячо и решительно. Всё и вправду было хорошо.