Впусти меня

Акутагава привык к тишине. Она пропитывала стены, скапливалась в углах, словно сырость, въедалась в кожу, становясь второй природой. Месяц за месяцем она оставалась неизменной, как старый, изношенный кимоно. Гин больше не жила в одной квартире с братом — её отсутствие не чувствовалось, как не чувствовалось бы и присутствие. Чуя тоже исчез: он больше не пытался вытащить младшего мафиози в бар, не заглядывал без предупреждения в попытке скрасить свое собственное одиночество. Остался только пустой ритм дней, ровный и холодный. Но в последнее время тишина стала иной. Иногда, в редкие часы перед рассветом, когда бессонница тянула нервы, Рюноске ловил себя на ожидании. Чего? Не знал. Шагов за дверью? Тихого, осторожного голоса, зовущего его по имени? Или, может, тени, что мелькнёт в углу? Сегодня был один из таких вечеров. Чай горчил на языке, горячая керамика обжигала пальцы. Воздух в комнате казался тяжёлым. Ветер за окном лениво, почти сонно шевелил шторы. А потом раздался стук: несмело, звонко. Три коротких удара. Акутагава не среагировал. Кто-то ошибся дверью. Или рассчитывал на внимание, которого он не собирался давать. Стук повторился. Громче. — Какие же Вы настойчивые, — проговорил он, не оборачиваясь. Голос прозвучал ровно, лениво, словно он разговаривал не с неизвестным, а сам с собой. Ответа не последовало. И тогда дверь содрогнулась от ударов — резких, грубых, оглушительно громких. Как если бы что-то требовало, чтобы его заметили. Акутагава всё так же не двинулся с места. Он не собирался участвовать в чужих играх. В воздухе повисло напряжение. И вдруг чайник, которого брюнет даже не касался, сорвался со стола и врезался в стену, разлетаясь осколками. Горячий чай залил обои, мокрые листья и мелкие бутоны жасмина посыпались на пол. Тьма в комнате будто дрогнула. А затем раздались шаги. Громкие, быстрые, уходящие вглубь квартиры. Не за дверь. Не в коридор. Прямо здесь. Кто-то был рядом. Кто-то стоял в темноте. Ждал. Смотрел. И только сейчас, не получив ответа, уходил. Акутагава резко поднялся. Взгляд упёрся в пустоту. В квартире… не было никого, кроме него самого. Верно?..

***

Остаток ночи прошёл как обычно. Если можно было назвать обычным тёмное, вязкое ощущение, которое не уходило даже под утро. Что бы ни было в квартире, оно ушло, оставив за собой только холод, расколотый фарфор и тишину, которая теперь казалась… чужой. Акутагава не сомневался: это было взаправду. Он не верил в призраков, но разбитый вдребезги чайник был вполне настоящим, осязаемым. Достаточно было факта — что-то пришло. Рюноске надеялся, что больше не придёт. Но надежды не оправдались. С того момента каждый вечер, стоило ему вернуться домой после миссий, поставить чашку на стол, взять в руки ложку — три негромких стука. Стоило замереть, задержать дыхание — стук становился громче. Стоило заговорить — спросить: «Кто ты?», «Что тебе нужно?» — в него летела тарелка, ваза, книга с полки. А затем… удаляющиеся шаги. Не в коридор. Не за дверь. Прямо здесь. Что-то приходило. Оно не пыталось заговорить, не пыталось показаться. Оно просто напоминало, что брюнет больше не один.

***

Акутагава едва добрался до дома. Пальцы скользнули по стене, оставляя липкий, алый след. Он захлопнул дверь, но не запер — не хватило сил. Кровь пропитывала рукава, стекая по пальцам, медленно капая на пол. Боль была приглушенной, отдаленной, как если бы тело не принадлежало ему. Он не считал раны смертельными. Просто недостаточно серьезными, чтобы обращаться в лазарет Мафии. Всего лишь пара новых шрамов в его, и без того обширную, коллекцию. Тоже мне, трагедия. Стук в дверь прозвучал как всегда. Три раза. Точно, настойчиво, но не слишком громко. Акутагава глухо выдохнул, с трудом поднял голову. Раздраженно прикрыл глаза. — Убирайся. Его голос сорвался, но все еще был ядовитым, злым, привычно холодным. Как всегда. Но на этот раз… Стук не повторился. Никаких громких ударов. Брошенных вещей. Никаких шагов, удаляющихся в темноту. Ничего. Акутагава нахмурился. Странно. Но думать об этом не было сил. Он пошатнулся, прошел к столу, тяжело опустился на стул. Снял пропитанный кровью плащ, достал аптечку, начал обрабатывать кровоточащие раны. Пальцы ослабли, дрожали. Он не мог зажать бинт как следует, не мог нормально перевязать левую руку одной правой. Тупая, назойливая боль мешала сосредоточиться. Она разливалась по телу тягучими волнами, размывая границы реальности. Бинт выскользнул из ослабевших пальцев. Упал на пол. Акутагава не сразу среагировал. Он просто посмотрел на него, без капли осмысленности, проводил взглядом. Слишком далеко, чтобы нагнуться и поднять, в его нынешнем состоянии. Потом поднял взор к аптечке, медленно потянулся за следующим. И тут же остановился. Бинт, который только что был на полу… Теперь лежал перед ним. Прямо на столе. Ровно. Аккуратно. Будто кто-то поднял его и положил туда, где он мог бы его взять. Акутагава резко вдохнул. В комнате не было никого другого. Но он чувствовал… Чувствовал чей-то взгляд. Чье-то присутствие. Где-то в углу зрения что-то двигалось. Но стоило ему повернуть голову… Там никого не было. Бесит. Акутагава резко взял бинт и швырнул в угол комнаты. Ткань бесшумно упала на пол. В ответ — ничего. Никакого движения. Никакого шороха. Никакого стука. Тишина. Плотная. Невыносимая. Акутагава глухо рассмеялся. Хрипло. Истерично. Смех сорвался, перешел в кашель, в тихий, разорванный выдох. Может, ему просто показалось. Может, это рассеянность. Может, усталость, кровопотеря. Может, у него едет крыша. Окончательно. Он уже ни в чем не уверен. Акутагава продолжил перебинтовывать раны — медленно, с трудом. Кожа горела от свежих порезов, бинты липли к пальцам, пропитываясь кровью быстрее, чем он успевал их закреплять. Но он все равно упрямо продолжал, привычно сжимая зубы, доводя дело до конца, даже когда перед глазами начинало темнеть от изнеможения. Когда повязки были наложены, он выдохнул, тяжело поднялся и, оставляя за собой едва заметный след алых пятен, ушел в комнату. Там было темно. Тихо. Он бросил себя на постель, с трудом втянул воздух и прикрыл глаза. Провалиться в сон оказалось легче, чем обычно. Но не прошло и минуты, как матрас за его спиной едва заметно прогнулся. Как если бы кто-то тихо, осторожно сел рядом, обдавая леденящим холодом. Акутагава не пошевелился, но внутри все сжалось. Оно здесь. Но на этот раз не шумит, не ходит по комнате, не бросает в него вещи. Просто сидит. Смотрит в спину. Он сделал глубокий вдох, попытался прислушаться, но слышал только свое собственное сердцебиение. Громкое. Глухое. Раздающееся в темноте слишком четко, слишком сильно. Как будто в этом пространстве не осталось ничего, кроме него. Как будто он был здесь один. — Катись отсюда. Голос его прозвучал хрипло, глухо. Он вложил в эти слова всю усталость, всю бессильную злость, что накопилась за долгие бессонные ночи. Ему не хватало сил приказывать, угрожать, злиться. Потому что все, чего он хотел сейчас, — это заснуть. И чтобы его никто не трогал. Оно не ответило. Не сдвинулось с места. Не сделало ничего. Просто оставалось там, за его спиной. Смотрело. Ждало. Сжав зубы, брюнет собрал остатки сил и резко обернулся. Позади никого не было. Только темнота, тишина и смутное ощущение чужого присутствия, медленно рассеивающееся в воздухе. Он уже собирался опустить голову обратно на подушку, как вдруг — ХЛОПНУЛА ДВЕРЬ. Резко. Оглушительно громко. Со злостью, с силой. Так, что окна задрожали, а в воздухе остался острый, тяжелый след глухого раздражения. Кто-то сорвался с места. Кто-то ушел. Акутагава долго лежал неподвижно, уставившись в темный потолок. Он чувствовал опустошение, но не облегчение. Его снова оставили одного.

***

Это изматывало. Акутагава не был трусом, но бессонные ночи вытягивали силы капля за каплей, а повторяющийся стук точил нервы, как вода точит камень. Сегодня вечером он не пошёл на кухню. Вместо этого вышел на балкон. Холодный воздух был свежим, резким. Город жил своей жизнью: машины проезжали внизу, ветер шелестел в кронах деревьев. Всё было так, как должно быть. Он закрыл глаза и глубоко вдохнул. И вдруг — три стука. По стеклу. Изнутри квартиры. Из его спальни. Акутагава замер. А затем он резко развернулся и, не раздумывая, швырнул чашку в окно — прямо туда, откуда донёсся звук. Раздался звон разбитого стекла, тонкий, пронзительный, как крик. Осколки разлетелись по комнате, закатились под кровать, под шкаф, застряли в щелях паркета. А затем… шаги. Быстрые. Почти бегом. Но не за дверью. Не на балконе. А глубже. Внутри квартиры. Акутагава пошёл за шагами. Дверь балкона с грохотом захлопнулась за его спиной. Его трясло от злости — не от страха, не от беспокойства, а от изнеможения. Десять дней? Больше? Он не спал в собственной квартире. Единственном месте, где раньше мог позволить себе быть собой, где хотя бы оставалось ощущение безопасности, пусть и пропитанное холодной, тошнотворной пустотой. Теперь не осталось и этого. Шаги обрывались у двери в ванную. Она хлопнула, будто наспех захлопнутая чьей-то дрожащей рукой. Тишина. Но… кто-то был там. Акутагава подошёл ближе. И услышал плач. Тихий. Приглушённый. Словно тот, кто был внутри, не хотел, чтобы его слышали, не мог удержать рыданий. Рюноске замер. Как странно. Разве чудовища, прячущиеся в ночной темноте, могут рыдать от того, что в них бросили чашкой? Протянул руку к дверной ручке. Попробовал открыть. Закрыто. Изнутри. Он провёл пальцами по холодному дереву, прислушиваясь. Занес руку и трижды постучал. Глухо, резко, срываясь на последний удар. — Ты слышишь, тварь? — его голос дрогнул. От злости, от бессилия. — Катись отсюда к чертовой матери. Оставь меня в покое. Тишина. Нет, не полная. Тот, кто был за дверью, всё ещё плакал. Не всхлипывал испуганно, не просил пощады — просто тихо, сдавленно рыдал. Как будто ему было страшно. Как будто больше не было сил держаться. Минуту. Десять. Полчаса. Затем рыдания стихли, оборвавшись на прерывистых, лихорадочных вдохах. Щелчок. Дверь слегка приоткрылась. Воздух возле брюнета стал холоднее — будто что-то метнулось рядом, бросилось прочь. Акутагава шагнул в ванную. Внутри все было почти так же, как с утра. Без разбитых вещей на этот раз. Только лёгкий беспорядок: перевёрнутая бутылочка шампуня, сдвинутый коврик, будто кто-то споткнулся, цепляясь за стены. Мафиози медленно опустился на пол, прижавшись спиной к стене. Закрыл лицо ладонями. Что ты хочешь? Чего ты ждёшь? Кто ты? Тишина не ответила.

***

После той ночи всё стихло. Неделю никто не приходил. Никаких стуков. Никаких шагов. Никаких чужих голосов в темноте. Тишина должна была стать облегчением. Но не стала. Она только давила. Заполняла квартиру липкой, глухой пустотой, проникала в кости, ложилась на плечи — и ночь за ночью становилась тяжелее. Акутагава не спал. Он не мог спать. Усталость давно превратилась в вязкую, беспросветную тьму, спутала мысли, затуманила взгляд, но не потому что кто-то мешал — уже нет. Наоборот. Каждую ночь, открывая дверь квартиры, он замирал в темноте, вслушивался. Но ничего не менялось. Никто не приходил. Не вчера. Не позавчера. Возможно, оно придет сегодня? Возможно, оно не придет больше никогда? Акутагава не знал. У не было ни ответов, ни даже намеков на ответ. Не было понимания, что вообще с ним творится. И это было хуже. Квартира была пуста, мертва. Одиночество гудело в ушах, жгло кожу. И теперь Акутагава не был уверен, что предпочитает его. А потом — он снова услышал стук. Но не у своей двери. Он поднимался по лестнице, когда заметил её. Молодая девушка стояла на площадке первого этажа. Без ключей. Ждала, что ей откроет тот, кто внутри. Он видел её раньше. Она здесь не жила, но иногда приходила на ночь. Однажды он мельком заметил её с Гин у входа в парадное — они пили кофе, о чём-то болтали. Девушка постучала трижды. Чётко. Громко. Ожидала. Тишина. Она постучала снова, уже настойчивее. Никакого ответа. Раздражённо вздохнув, она ударила по двери кулаком — резко, сердито, — затем развернулась и ушла, отстукивая каблуками быстрые шаги по холодному полу. Акутагава остановился. Прямо посреди лестницы. В груди что-то дрогнуло, сжалось — узнавание. Разве не это происходило с ним все последние недели? Каждый вечер — три стука. Каждый раз — тишина в ответ. Каждый раз — нарастающее раздражение со стороны того, кто был за дверью. Каждый раз — удаляющиеся шаги. Но на следующий день оно возвращалось. Стучало снова. Просило впустить. Пальцы мафиози крепче сжались на поручне лестницы. Теперь, когда пазл начал складываться, внутри него не было ни ужаса, ни паники – только холодное понимание. Оно не хотело войти насильно. Этому существу нипочем были замки, двери, стены – оно и так ходило по его квартире, двигало вещи, метало в него посуду, а потом… плакало. Как человек, которого не пускают домой. Которого отвергают. Как же он раньше не понял? Оно просило разрешения войти. Хотело, чтобы его пригласили. Акутагава провел языком по пересохшим губам. Заставил себя шагнуть вверх по лестнице. Теперь у него был выбор. Теперь он знал, что делать. Но готов ли он был открыть дверь? Раньше он считал себя человеком, которому не нужно ничье присутствие. Он привык к одиночеству, носил его, как вторую кожу, укутывался в него, как в свой длинный черный плащ. Но в последнее время это чувство стало другим. Одиночество больше не было покоем. Он поднялся на свой этаж, остановился перед дверью. Придет ли оно сегодня? Он не знал, чего хочет. Тишины? Или этих стуков, которые стали для него странной, пугающей привычкой? Замок щелкнул, разрывая вязкую тишину коридора. Темнота внутри квартиры встретила Акутагаву немыми стенами, безмолвным равнодушием. Он не спешил на кухню. Медленно, механически снял верхнюю одежду. Долго стоял под душем, ощущая, как горячая вода стекает по коже, помогая хоть немного расслабиться. Накинул черное кимоно, прошел в комнату. Включил музыку, но уже через минуту выключил. Звуки казались неестественными, чужими. Попробовал читать, но буквы расплывались перед глазами, превращаясь в бессмысленные пятна. На кухню он вышел ближе к полуночи. Заварил чай. Достал из кухонного шкафа чашки. Одна — простая, черная. Другая — серебристо-серая, с узором, похожим на россыпь звезд, застывших в ледяной пустоте. Акутагава поставил их на стол. Сел. Закрыл лицо ладонями. Ожидание медленно пожирало его, капля за каплей выжигая остатки сна, покоя, даже усталости. Придешь ли ты сегодня? Он поднял голову, посмотрел в темный дверной проем. Темнота смотрела в ответ. — Заходи, — голос сорвался, прозвучал хрипло, почти глухо. — Ты ведь давно уже здесь… Тишина дрогнула.