Just like Eve

       Ирвинг знал совсем немного. Обрывок здесь, клок там — всё это складывалось, как говорили другие, в его наставническую мудрость. Таким образом, он представлял собой человека явно начитанного, но поверхностного. Человека, который от каждой статьи, газеты или книги почерпнул лишь то, что казалось ему самым вкусным. Самым сочным. Когда другие мечтали ощутить полевую траву или увидеть безграничное небо, Ирвинг мечтал впиться зубами в самую серёдку какого-нибудь фрукта. В яблочко. Оторвать, не испытывая ни капли сожаления, но точно представляя плоть человеческой, с громким хрустом переломанных костей раздробить зубами; знать, что сока настолько много, что течёт по губам к подбородку и капает на отглаженный рабочий костюм, оставляя пятна, над выведением которых он бы точно подумал дважды. А может и трижды. Бог же любит троицу, верно?        А кто он такой, этот Бог?        В бесконечном лабиринте «Люмона» богов было целое множество. Божков, если быть точным. Бог был один, почитаемый до дрожи в коленях и вкуса металла на языке. Каждый управляющий так или иначе считал себя божеством. Всесильным, в пределах своей территории, существом, которому глупые смертные приносят дары в виде успешно выполненной работы. Божества также понимали, что для поддержания веры в них смертных иногда нужно было идти на уступки. Ирвинг вспоминал все вечеринки, особенно дынные. Но это было не то, чего он хотел бы получить от Божества. Он верил и в него, и в Бога, — им был увековеченный до тошноты Кир, — но никогда не просил большего. Довольствовался малым. Как и со знаниями, которые поглощал.        Глядя на Хелли, восставшую против Божества в лице Милчика, а затем и Кобел, Ирвинг молчаливо прикусывал губу. Она, предпринявшая столько попыток выразить протест, вызывала в нём то ли раздражение, то самое старческое брюзжание, вибрировавшее в его лёгких липкой мокротой, то ли восхищение, то самое юношеское всесилие, трепетавшее в его сердце певчей птичкой. Наблюдая со стороны, он иногда позволял себе представить себя на её месте. Смог бы он так отчаянно бороться за то большее, чего ему хотелось на самом деле?        А что это такое, это его «большее»?        Он предпочитал не задумываться об этом. Ему было вполне уютно с тем, что он уже имел. Но каждый раз, когда Ирвинг видел Бёрта, его внутренности распирало. Словно всё то, что помещалось в Бёрте, никак не могло поместиться в нём. Или он сам не разрешал себе вложить это туда.        «— Ирвинг, я… хотел бы показать тебе три картины с лилиями, если тебе интересно».        Именно так Бёрт предложил договариваться приглашать Ирвинга в их Тайное место. Количество картин обозначало время, через которое оба должны были оказаться в условленном месте. Изображение на картинах всегда цветы, — благодаря этому было понятно, что Бёрт звал Ирвинга не в отдел Отпики и Дизайна. Забавно было то, что ни Марк, ни Хелли, ни Дилан не высказывали желания присоединиться к коллеге. Ирвинг знал, что они всё знали. Но предпочитал делать вид, что ограничил себя в глубине этого знания. Входил лишь по щиколотки. Боялся утонуть.        В его руках Ирвинг чувствовал себя наполненным до краёв. Иногда лёгкие сжимались, словно худая кисть бедняка на чужом запястье в мольбе о подаянии, протяжно ныли сквозь ноздри отсутствием кислорода. Ирвинг боялся захлебнуться. Ему казалось, что всё то заполнявшее его обязательно выльется через рот, уши и даже дыру в его черепе. Затопит собой чип, унесёт в самую глубь его ограниченного сознания. Ограничивал ли он себя лишь потому, что был Инни? Он не знал. Хотел ли знать?        Вновь был удовлетворён лишь тем, что внешние божества ограничили его за него.        — Ты так… дрожишь, Ирвинг.        Он поднял на Бёрта глаза, отчётливо напоминавшие глаза загнанного в тупик оленёнка. Дрожащая улыбка разрезала сомкнутые губы. Он спрятал взгляд в собственных ладонях, словно не позволяя ни себе, ни Бёрту знать больше положенного.        — Ты волнуешься? — Бёрт накрыл ладонь Ирвинга своей. Будто помогая ему в желании остаться в мучительном неведении.        Они сидели где-то в самом углу их Тайного места. Ирвингу казалось, что там всё лишнее не успеет добраться до него незамеченным. Что он сам успеет заткнуть уши или закрыть глаза. А лучше сделать и то, и другое и избежать нежеланного просветления.        — О чём ты мечтаешь, Бёрт? — голос Ирвинга дрожал фарфором, потревоженным семейной склокой.        — Увидеть искусство. За пределами «Люмона». Мистер Милчик однажды поделился со мной множеством знаний о том, что видел мой Аути.        Трясущиеся руки Ирвинга в одно мгновение потянулись к ушам.        Бёрт позволил себе отодвинуться, чтобы оглядеть это боязливое недоразумение, сидевшее в паре сантиметров от него. Он напоминал ему одну из жертв на картине «Последний день Помпеи», фотографию которой так любезно показал ему мистер Милчик. В отличие от Ирвинга, Бёрт поглощал всё ненасытным болотом. Любые вещи, в которые он погружал себя, словно в трясину, манили его опуститься до самого дна. Но лишь когда он увидел Ирвинга, впервые захотел оказаться на дне в одно мгновение. Он не ограничивал себя верой в разумность божеств, не ограничивал себя самостоятельно. Он знал всё то, что хотел знать.        — Я не буду рассказывать тебе, если не хочешь. По правилам это вообще запрещено.        Предаст ли Ирвинг божеств, перед которыми благоговел, если скажет, что хочет услышать? Предаст ли, если наконец признается себе в том, что то «большее», которое он так отчаянно жаждал, было всего лишь Бёртом? Предаст ли, если позволит себе нырнуть в это знание с головой и отбросить страх захлебнуться?        Аути Бёрта всенепременно бы назвал эту дилемму «Грехопадением Ирвинга по Еве». Инни Бёрта медленно вертел это понятие на языке, не решаясь сказать вслух.        — О чём мечтаешь ты, Ирвинг?        Ирвинг содрогнулся; громадной волной вопрос прокатился по нему, заставив каждую мышцу напрячься. Мечтать о своём, сокровенном, он предпочитал в одиночестве. Тогда, казалось ему, никто не мог сдвинуть рамки его ограничений. Он медленно, точно не до конца веря, убрал руки от головы.        — Я… — капля из подтекающего крана, вдарившая по шраму от разделения. — Не знаю.        — Боишься, что кто-то из них услышит?        Они оба понимали, кто мог их услышать. Ирвинг лишь покривил губами, то ли собираясь наконец что-то сказать, то ли хватая воздух выброшенной на берег рыбёшкой. Бёрт вновь накрыл кисть Ирвинга своей; придвинулся ближе, слегка сжался, втянув шею в плечи, просунул голову между плечом и головой Ирвинга, выпрямился и подтолкнул его к себе отцовской ладонью. Такой, которую непременно можно ощутить на спине, когда отец учит тебя кататься на велосипеде, а затем резко бросает на произвол судьбы. Ирвинг больше остальных любил эту игру на доверие, когда с закрытыми глазами нужно было упасть навзничь в стойкой вере, что тебя поймают.        Зазвеневшая множеством замков голова Ирвинга приземлилась на плечо Бёрта; чужая морщинистая щека прижалась к уху шершавым собачьим языком.        — Расскажи мне. Шёпотом. Я хочу знать тебя.        Ирвинг почувствовал, как земля испарилась из-под его тощей задницы. Словно одно из божеств каким-то образом учуяло его греховное желание предать веру и разверзло под ним что-то всепоглощающее. Бёрт медленно выводил на дрожавшей спине Ирвинга одну из недавно завершённых картин. Пытался ли он таким образом успокоить собственное сердце, вывшее от маленькой лжи, или Ирвинга, не решавшегося сказать то, что Бёрт так мечтал услышать.        Сейчас, наверное, Ирвингу необязательно нужно было знать, что Бёрт мечтал о нём.        Сейчас, наверное, Бёрту обязательно нужно было знать, что Ирвинг мечтал о нём.        Ирвинг зажмурился. Так, что на внутренней стороне век заплясали звёзды. Он хотел бы пригласить на танец Бёрта. Неловко переплести пальцы, вклиниться в размеренный вальс небесных тел и слиться с ними в одну недосягаемо-притягательную пульсирующую массу. Потерять себя в неограниченном знании, чтобы находить снова и снова.        — Я тоже… хочу знать тебя, — наконец обронил Ирвинг, и каждое слово далось ему с трудом. Его голос колебался огоньком жухлой свечи, страдавшим от нападок проказника-ветра, но этого огонька было достаточно, чтобы Бёрт улыбнулся. Его губы неторопливо и осторожно нашли пульсирующий страхом висок.        Ирвинг тут же ощутил, как на его зубах что-то раздробилось, а по подбородку потёк сок. Подумает ли он трижды?        Ирвинг знал совсем немного. Обрывок здесь, клок там — всё это складывалось, как говорили другие, в его наставническую мудрость. Он не знал ничего о грехопадении человечества, чего уж там — не знал даже о своём. Бёрт знал о нём всё.