коллекционеры

– Номер два! Взгляд стоящего напротив Ястреба – обычно остро-живой и пронзающий насквозь – стекленеет. Это случается с ним уже не впервые, а Шото всё никак не может разгадать, на что именно он так реагирует. Впрочем, Ястреб тут же натягивает на лицо фирменную нахальную улыбку, о которую спотыкается даже Токоями, вошедший вслед за Мидорией и Бакуго. – Моя любимая троица! – Ястреб приветствует вошедших в комнату: по-братски треплет их волосы, как будто они всё ещё школьники… Удивительно, что несмотря на всё пережитое, Ястреб оставался Ястребом – ярким, наглым, очаровательным. Когда было надо, он возвращался на сцену, играл на публику. Вот и сейчас пытался поддеть ворчащего Бакуго… Как будто не сказал Шото: «Прости, но сегодня я испорчу тебе праздник». Второе место в рейтинге героев – не повод для праздника. По крайней мере, Шото это праздником не считает. Это скорее… насмешка. Только вот кто над ним смеётся? Утром он никак не мог избавиться от мыслей о Тойе. Иногда он разговаривает сам с собой, отвечая на его воображаемые поддёвки. Урарака и Мидория как-то сказали, что с ними тоже такое бывает. Тога даёт советы, утешает – уделяет Урараке то внимание, которое та не может уделить самой себе. А Шигараки в основном озвучивает то, в чём Мидория не может признаться самому себе. Шото знает, что они его не поймут. Его Тойя кажется слишком живым, у него свой голос и свои мысли. Он не отвечает на вопросы, говорит лишь тогда, когда сам того хочет. Не дополняет Шото, нет. Тойя – самостоятельный, тяжёлый и важный. «Так значит, Шото у нас теперь Номер два? Да уж, недалеко ты ушёл от того, что вылепливал из тебя наш папочка». Нет, Урарака и Мидория не смогут его понять… Его может понять лишь Ястреб. Шото хотел спросить, что бы Тойя подумал о нём? Второе место – проклятье Старателя. А постоянные мысли о Тойе – проклятье Шото. Но прежде, чем Шото успел задать этот вопрос Ястребу, тот дал понять, что им нужно поговорить. – Вы, кажется, заняты… – Мидория как всегда сама проницательность. – Мы что, не имеем права поздравить этого олуха?! – усмехается Бакуго. Ястреб отошёл в сторону. Теперь он наблюдает за тем, как бывшие одноклассники вьются вокруг Шото. Жаль, конечно, что пришли только трое. У остальных завал на работе: злодеи наивно полагают, что раз первая десятка героев на потеху публике собралась в одном месте, у них есть шанс провернуть какое-нибудь дельце. Каминари в общем чате предложил конкурс: тому, кто сегодня закроет больше дел, Шото подарит свою плюшевую игрушку из лимитированной коллекции. Ястреб посмеялся над этим от души. Его глаза становились какими-то медово-тёплыми, стоило Шото заговорить о своих одноклассниках. – Самый достойный Номер два за всю историю чёртовой Японии! Упс, без обид, Таками-сан… – О, что ты, – отмахивается Ястреб. – Дорогу новому поколению! – Разве Всемогущий никогда не был Номером два? – удивляется Токоями, и Ястреб хохочет, когда Шото, Мидория и Бакуго начинают наперебой рассказывать, как Всемогущий когда-то перепрыгнул на первое место с девятого. Он не уходит – и на Ястреба это, как кажется Шото, не похоже. Он любит растворяться в толпе и куда-то исчезать, стоит тебе отвлечься. За восемь лет его президентства Шото прочитал около десятка конспирологических теорий: «Таками Кейго не появлялся на публике четыре месяца, и вот что это значит…» Наверное, ему только предстоит узнать, какого это – постоянно находиться под пристальным взглядом фанатов. Ястреб за свою недолгую карьеру так от этого устал, что пользовался любой возможностью избежать внимания публики и героев. И… наверное, Шото мог считать себя особенным, потому что с ним Ястреб связь никогда не терял. Даже Токоями пришлось смириться с причудами наставника. А вот Шото всегда был в курсе, всё ли у Ястреба хорошо, почему с прессой сейчас общается не он, а Мера-сан, куда его ранили на этот раз во время покушения… Они даже умудрялись видеться во время его «исчезновений» – иногда Шото приезжал к нему на ужин, но чаще всего он приезжал, как говорил Ястреб, «побездельничать». Потупить в телевизор, посмеяться с Ястребом над сплетнями, просто поспать на его диване между сменами. Задать Ястребу глупый (возможно, самый глупый в своей жизни) вопрос Шото надоумила Мина, фанатка запутанных романтических новелл. Ястреб не стал над ним издеваться, только приобнял за плечо и нараспев ответил: «Нет, дурачок, я в тебя не влюблён». И это был один из тех моментов – когда по глазам было видно, что внутри Ястреба потух привычный золотистый свет. – Ребята, – перебивает их Шото, когда Бакуго и Мидория начинают увлечённо спорить о золотой эре Всемогущего. – Простите, я просто… Токоями оборачивается на Ястреба. Они с Шото оба молчуны, но Токоями более чуток к полунамёкам и полусмыслам. – Уже темнеет, а мы ещё не зашли к Мономе, – напоминает он, направляясь к двери. Безапелляционное заявление – мы уходим. – Я не собираюсь поздравлять Моному! – Бакуго шутливо упирается, когда Мидория подталкивает его к выходу. Мидория уж точно понимает, что Ястребу с Шото нужно обсудить что-то секретное, у него на это нюх. Да даже Бакуго всё-таки останавливается в дверях и, покосившись на президента Комиссии, напоминает: – Если что-то случится, на связи. Окей, Половинка? Конечно, обязательно, и напишите, где мы всё-таки решили собраться в ближайший выходной. Шото провожает их и запирает комнату отдыха на ключ. – По работе? – наконец спрашивает Шото. – Нет. Личное. В лице Ястреба – что-то печальное. Шото встревоженно думает: он смертельно болен? Отец уже умер, и пережить это было… мягко говоря, непросто. Маму он пытается лишний раз не тревожить. Фуюми уехала преподавать японский во Францию, а с Нацуо они общаются хоть и часто, но как-то поверхностно. Все эти годы именно Ястреб был его поддержкой – единственным твёрдым плечом, на которое Шото мог опереться. Всё началось с Тойи. Точнее, с его смерти. Похороны были тихими, и единственным, кто пришёл на них помимо семьи, был Ястреб. Он принёс на могилу лилии – не мамины, голубые, а белые. И сказал, что расскажет о Тойе всё, что вспомнит. – Тебе лучше присесть. Шото на ватных ногах идёт к дивану, а сам Ястреб устраивается на стуле, по-мальчишески повернув его спинкой вперёд и устроив на ней локти. – Это насчёт Тойи. На один миг Шото позволяет себе выкрутить наивность на максимум: а вдруг Тойя на самом деле жив, и Ястреб с этим как-то связан? Он тут же спускает себя с небес на землю: он видел труп Тойи – только они с Ястребом и решились на него посмотреть. Ястреб тянет резину, будто не знает, как чувствителен Шото ко всякой новости, связанной с братом. Потом, видимо, собирается с силами и протягивает ему телефон. В телефоне – фотография Тойи… Даби. Он сидит за столом, держит у лица баночку «Асахи», в окне за ним – сероватые сумерки. В архиве по делу Лиги около сотни подобных фоток, и почти все они сделаны Тогой. Но только на этой Тойя смотрит в камеру и улыбается. – Я не видел её раньше, – говорит Шото. Его сердце гулко бьётся в груди. На этой фотографии Тойя похож на маму и немного – на него самого. – Её… её сделал кто-то из Лиги, так? – Её сделал я, – не колеблясь, отвечает Ястреб. – Она должна дать тебе понять, что мы с Тойей… В общем, Комиссии я рассказывал далеко не всё. – Поэтому ты так много о нём знаешь? Шото не удивлён тем, что Ястреб смог очаровать Тойю. У него крепкое, доброе сердце, к которому потянется даже заядлый одиночка. – О нём, о его отношениях с Лигой. Он вскользь упоминал и отца, но я ни о чём не догадывался. – Ястреб замолчал, а потом произнёс изменившимся голосом: – Но он рассказал мне гораздо больше уже после войны. – Вы… виделись, когда ты восстанавливался после… – Шото обрывает себя на полуслове. Как он должен назвать то, что произошло между этими двумя? По всей видимости, они привязались друг к другу во время миссии Ястреба, стали друзьями, а потом… Не сошлись во взглядах? Оказались по разные стороны баррикад? Произошедшее с ними не укладывалось ни в одно из этих объяснений. Шото ведь видел Тойю сразу после того, как тот сжёг крылья Ястреба – взвинченный, натянуто радостный, как будто кто-то заставлял его улыбаться насильно. Он пришёл на поле боя умирать. Но Ястреб обрывает мысли Шото, коротко качнув головой. Опять молчит – и это Ястреб-то? Он не терял присутствия духа ни после того, как Тойя расколол геройское общество своим признанием, ни после того, как лишился причуды… Импровизирует Ястреб легко. Но за все те годы, которые они провели вместе, Шото выяснил, что ему гораздо сложнее выразить в словах то, что давно, мучительно болит. – Нет. Я приходил к нему в Тартар. Каждый день на протяжении трёх месяцев. – Ястреб улыбается, но как-то тускло, вяло. Он сам на себя не похож, и даже ему собственная улыбка кажется неуместной. – Много же он мне рассказал. Хватит на роман-многотомник. И теперь молчит уже Шото. Потому что… Тойя не мог рассказать много. Его едва-едва хватало на десятиминутный разговор, в течение которого он больше слушал, чем говорил. Это были самые тяжёлые три месяца в жизни Шото, потому что он только отдавал – отдавал и отдавал, и совсем ничего не получал взамен. Тойя спрашивал что-то простое, вроде «Хэй, Юми, расскажешь мне про то, чем занимается Нацу? Стал хоть этот балбес приличным человеком?» или «Так вы, значит, несколько лет ходили к маме в больницу, да? Ну ты и постарался, пап. Премия «Худший глава семьи в истории Японии» вручается-я-я…» А потом только кашлял, хрипел и стонал, и в этих реакциях семье Тодороки приходилось угадывать эмоции, улыбки и слёзы. Сам Тойя о себе ничего не рассказал. Бывало, он как-то странно смотрел на Шото (или тому это только казалось), словно вот-вот собирался выдохнуть и начать: «Итак… Вы должны кое-что узнать обо мне». Но они ничего не узнали. Им приходилось играть по его, Тойи, правилам. Он знал, насколько виноватыми они себя чувствовали, поэтому сам решал, кто и что будет делать. Сегодня он хотел играть с Нацуо, завтра – с мамой. Всё это болезненно напоминало поведение Старателя. На встречах с Тойей Шото чувствовал себя маленьким и беспомощным. Это было начало второго года в старшей школе. Бакуго взял над ним шефство, потому что иначе Шото весь учебный день пропадал бы среди первокурсников: им недоставало такта, а он был чересчур вежлив. Они с Бакуго сблизились: вместе прятались на крыше и уходили из школы через чёрный ход. Именно ему, первому из всех одноклассников, Шото сообщил о смерти Тойи. Утешил его Бакуго по-своему – сказал, что ни черта бы они не наладили за такой короткий срок: «Травма вашей дисфункциональной семейки пожёстче, чем травма моей руки, Половинка. А я за полгода и ручку держать не научился, чтоб ты понимал». Конечно, Шото понимал, он же не дурак. Но… У них было достаточно времени на то, чтобы Тойя поделился с ними какой-то мелочью, крупицами своей жизни… Но он не шёл им навстречу, не хотел идти. Порой казалось, что будь у него силы, Тойя порвал бы с ними все отношения. Стоило ли Шото злиться на него? Он и сам долго не разговаривал с мамой, смущённо открывался Фуюми и Нацуо, когда их отец решил поиграть в семью… Так как же тогда получилось, что Ястребу удалось вытянуть из Тойи хоть что-то? – Я не понимаю. Ястреб смотрит на него, и Шото, к сожалению, узнаёт этот взгляд. Спокойный, но одинокий, невыплаканный, хрупкий. «Привет» с его собственных фотографий из средней школы. – Я обещал Тойе, что расскажу тебе обо всём, когда ты… Знаешь… – Ястреб ерошит волосы на голове, его укладка превращается во что-то всклоченно-безобразное, как будто он только что приземлился после быстрого полёта. – Звучит странно, но он так и сказал: «Когда Шото будет взрослым». Я помню – слово в слово. В лёгких кончается воздух, а сердце отказывается биться, но Шото покорно ждёт продолжения. Он видит, что слова даются Ястребу с трудом. – Он попросил меня присматривать за тобой. Только за тобой, не за Фуюми, не за Нацуо… Тойя не верил в загробную жизнь, но доверил мне быть его глазами. Я даже думаю… это только мои догадки. Возможно, я просто надеюсь на то, что ему было на меня не наплевать. Но после его смерти я полностью переключился на тебя. Если бы не ты – ты, шестнадцатилетка с разбитым сердцем, за которым надо было постоянно присматривать, – я бы съехал с катушек. – Ястреб трёт пальцами глаза. Шото знает его и этот жест достаточно давно – Ястребу тяжело. Он выглядел так же после ссоры со Старателем, когда помогал маме Шото с разводом. – Я не хочу сказать, что ты… Ты не был просто «поручением». Шото, ты замечательный. Ты один из самых близких мне людей. Меньше всего на свете я хочу рассказывать тебе обо всём этом. Но я столько врал в своей жизни – я знаю, что правда рано или поздно доберётся до тебя… – Он убирает руки от лица и смотрит Шото в глаза. – Так что лучше уж я расскажу тебе о всём. Мы с Тойей… Мы с Даби были… Ну, ты ведь видел фотографию. – Да, – тихо отзывается Шото. – Ты был его другом… Меньше всего Шото ожидал услышать мягкий смех. – Шото, – ласково тянет Ястреб. – Мы были любовниками. И… не знаю, как ко всему этому относился Тойя, но я его люблю… Любил, – на автомате поправляет он себя. Почему-то единственное, о чём думает сейчас Шото: им всем повезло, что отец не дожил до этого признания. После войны он помешался на Тойе и чуть ли не возвёл его в культ святых мучеников. Вся та лояльность, что прежде оправдывала только его собственные поступки, переключилась на старшего сына: казалось, если бы Тойя вырвался из аквариума и спалил весь мир, Старатель простил бы ему и это. Может быть, даже поддержал. Он всегда был таким – не умел сосредоточивать внимание на нескольких задачах разом. Когда-то он был помешан на Шото. После войны помешался на Тойе. А когда Тойя умер, то трясся над мамой – он практически задушил её своей бестолковой, жестокой заботой. – Хорошо, – говорит Шото. Хотя не так, наверное, стоит реагировать на подобные откровения со стороны… кого? любовника старшего брата? Он даже не представлял, что брат мог… состоять с кем-то в отношениях. Возможно, он и сам зациклился на образе неприласканного, одинокого Тойи Тодороки – том образе, что до сих пор появлялся в СМИ. Но Тойя… Даби улыбался, когда смотрел на снимающего его Ястреба. Голос Тойи в голове, как навязчивый кошмар: «Ого, оказывается вы – не единственные, о ком я думал. Удивительно, а, Шо?» Нет, не удивительно, уговаривает себя Шото. Но ты нам ничего об этом не рассказывал, Тойя. Ты не рассказал даже о том, что кто-то тебя любил. О том, что ты принимал чью-то любовь. Не нашу любовь. – Ну, возможно, я ему даже не нравился. – Ястреб пожимает плечами как-то слишком легко. Впрочем, прошло уже восемь лет, думает Шото. Многое за это время могло забыться, улечься-успокоиться. – Но тем не менее я оказался единственным, кто смог хоть как-то облегчить его последние дни. Вас пускали к Тойе не дольше, чем на минут двадцать в день. На самом деле, – Ястреб замолкает, а потом всё-таки решается продолжить: – он прекрасно мог разговаривать. Правда, его постоянно вырубало из-за морфина, иногда прямо посреди беседы. День и ночь у него спутались, и я сидел рядом с ними круглые сутки, лишь бы отвоевать нам время… – Подожди, – прерывает его Шото, хотя Ястреб только-только начинает ему открываться. – Зачем тогда доктора в Тартаре соврали нам о… – Он замолкает, встретившись с печальным взглядом напротив. Надеется, что ошибается, но всё-таки говорит: – Ты не позволял нам с ним видеться. Не спрашивает. Ястреб дал уже достаточно подсказок для того, чтобы Шото всё понял. – Можно и так сказать. В груди Шото всё замирает – замирает тот механизм, который на протяжение восьми лет после смерти Тойи служил ему вместо сердца. Они хотели всё исправить… Хотя бы попытаться поговорить с Тойей после многолетней разлуки. Принять обратно в свою семью – в подобие семьи. Они хотели Тойю. Было понятно, что Тойя не чувствовал того же – этой хрупкой, ломкой надежды… Но неужели Тойя не хотел их? Не хотел совсем? А Ястреб? Шото казалось, что, несмотря на всё произошедшее, он всё-таки обрёл старшего брата – пусть и не совсем того, которого ожидал обрести. Это Ястреб поставил его на ноги, когда семья была слишком поглощена своим горем. Это Ястреб молча обнимал его на могиле отца. Это Ястреб раньше всех пришёл поздравить его со вторым местом в геройском рейтинге. Он, а не мама, не Фуюми и не Нацуо. Ястреб был его семьёй. Почему и в этой семье ему делали больно? – Ястреб, – давит из себя Шото и опускает взгляд на свои руки. Они дрожат. И левая, кажется, накаляется жаром. Господи, думает он, я сейчас убью его, я не хочу его убивать. – Это было «последним желанием умирающего». – Ястреб не реагирует на состояние Шото. В этом, наверное, нет ничего удивительного – общался ведь и со Старателем, и с Тойей. – Он, чёрт возьми, умел надавить на больное. Припомнил мне всё: и то, что я предал Лигу, и то, что якобы перешёл на сторону его отца, и… – Смех здесь неуместен, но Ястреб смеётся. И его «ха-ха-ха» звенит, будто разбитый хрусталь. – У него был шанс всё исправить. По крайней мере, я так считал. Но он… Господи, Шото, – Ястреб не перестаёт смеяться, и Шото поднимает взгляд. Ястреба трясёт, и глаза у него стеклянные. – Мне жаль. Но тогда я встал на его сторону. Просто потому, что он нуждался во мне больше, чем вы нуждались в нём. – Ты забрал его у меня. – Шото не слышит сам себя – сердце бьётся в ушах. И поэтому он повторяет: – Ты забрал его у меня. – Опять не слышно… Он не слышит даже Ястреба, хотя тот что-то ему говорит – шевелит губами и хмурит брови, пытается успокоить взрослым, умным взглядом. А Шото чувствует, как что-то натягивается в его горле, как болят голосовые связки. Он повторяет и повторяет, и наконец слышит свой собственный голос – голос, который не может принадлежать второму в Японии герою: – Ты забрал его у меня! – Успокойся, Шото… – Ты забрал его у меня! Ты забрал его себе! Ты не имел права отбирать у меня Тойю! – Шото, я ещё не… – Как ты..?! Какого чёрта ты все эти годы был рядом со мной, зная, что отобрал у меня Тойю?! – Шото! – строго произносит Ястреб. И Шото будто отшвыривает назад – назад к спинке дивана, назад в тело пятилетнего мальчика, которого насильно ведут в додзё. Он мельком замечает сидящего во внутреннем дворике Тойю – такого взрослого по сравнению с ним самим. У него красивые волосы – белые, как у мамы. Шото всегда кажется, что Тойя хочет ему что-то сказать. – Ты можешь злиться, – пытается успокоить его Ястреб. – Ты должен злиться. Не на него, так на меня. Но мне нужно передать тебе то, что Тойя тебе оставил. Так что, прошу, давай сосредоточимся на этом. Оглушённый жёстким, стальным голосом, будто ставящим крест на образе ласкового Ястреба, которого он знал, Шото коротко кивает. Глаза режет злоба, в руках слишком много разрушительной силы. Ему хочется сделать Ястребу больно, но он знает, что от этого будет только хуже. В нём говорит отцовская вспыльчивость, в нём говорит вспыльчивость Тойи. Он не должен быть таким, как они. – Тойя попросил… сказал, что я должен минимизировать его общение с семьёй. Я умолял его поговорить с вами по-человечески, но он начал игнорировать меня, потом ругался… и даже грозился откусить себе язык. После того, как я согласился, он ни разу не заикнулся о Старателе. Казалось, что эти семейные встречи были для него чем-то настолько неважным, что он даже не пытался их запомнить. Но, Шото… Я знаю, что он пожалел о своём решении сразу же после первой встречи. Ему было плевать на остальных, но ты… – Ястреб отводит взгляд. И каким-то не своим голосом продолжает: – Тойя сказал мне, что хотел бы поговорить именно с тобой. Только с тобой. Но ты, несмотря на всё, что произошло, был ещё таким… мальчишкой. Ты был не в порядке. А у него было мало времени. После первого месяца в аквариуме он решил, что ты имеешь право на то, чтобы не цепляться за его призрак всю оставшуюся жизнь. И я должен был стать тем, кто не даст этому призраку превратиться в одержимость. Когда ты нуждался в поддержке, я рассказывал тебе о Тойе всё, что мог, – всё, что не было секретом. О его любимой еде и о том, чем он занимался в свободное время… Как он воровал краску в магазинах, как после стольких лет, проведённых в одиночестве, привыкал к Лиге… Это было тем, что он когда-то оставил мне – до того, как мы стали Кейго и Тойей. А за три месяца в Тартаре он рассказал мне множество историй, которые были предназначены лишь для тебя. – Почему он не поговорил со мной лично? – тихо спрашивает Шото… и уже знает ответ. Достаточно взглянуть на собственные крепко сжатые кулаки и прислушаться к беспокойному сердцу. – Это ранило бы тебя слишком сильно. Шраму нужно было затянуться. Даже сейчас тебе понадобится время, чтобы просто… остыть. Не разгореться на этой почве. В жизни Тойи было много действительно тяжёлых моментов – тех, что он переживал в одиночестве, вдали от дома и семьи, лишённый друзей. Тех, что сломали бы любого другого мальчишку на его месте. Это не похоже на те невинные мелочи, что я рассказывал тебе после его смерти. Сцена возникает в голове сама собой: Тойя тихо рассказывает о своей жизни, а Ястреб – Ястреб, которому тогда ещё не было даже двадцати пяти лет, – растерянно смотрит в пустоту перед собой, но жадно запоминает каждое слово. Его память поразительна – стоит Тойе попросить, и Ястреб дословно воспроизводит то, что тот только что сказал. Он слушает, не разрешая себе реагировать на эти истории – ни умом, ни сердцем. Всё это – не его, он передаст это Шото. Он проводник. Почтовая птица с обрезанными крыльями. И после смерти Тойи он пересказывает эти истории самому себе – чтобы не забыть, чтобы передать в первозданном виде. Восемь лет ему приходится заботиться о том, чтобы Шото крепко стоял на ногах – ведь только так он сможет вынести истории Тойи. И у него не возникает даже подобия мысли о том, чтобы предать человека, погубившего десятки людей, – человека, всерьёз намеревавшегося убить и его. Шото жалко и себя, и Ястреба, и Тойю. Когда-то ему казалось, что всё плохое произошло из-за отца и его странных, так и не понятых ими амбиций. А теперь он и не знает, кого считать виноватым. Ему кажется, что даже Тойя не смог бы помочь ему найти источник проблем. Как будто они все были прокляты прожить несчастливые жизни. «И это себя-то ты считаешь несчастным, Шо?» Удивительно, но произошедшее не укрепило его связь с семьёй – даже наоборот… Зато одноклассники окружили его такой заботой, что иногда это доходило до абсурда. А когда Шото знал, что не сможет найти у них той поддержки, которая нужна ему на самом деле, то шёл к Ястребу. И стоило Шото попросить – когда они до темноты сидели на балконе Ястреба; когда Шото на его кухне впервые попробовал пиво; когда, не сговариваясь, покупали тепличные белые лилии восемнадцатого января – и Ястреб рассказывал ему что-то о Тойе. Шото хватало мелочи, чтобы успокоиться. А Ястреб этими мелочами щедро делился. И только золотистый свет в его глазах тускнел – словно Шото отбирал у Ястреба что-то очень важное… – Я… – Шото кажется, что он сейчас разрыдается. Он, второй герой Японии. Он, ставший ветераном войны до совершеннолетия. Он, который начал смелее показывать свои эмоции года два назад. – Мне очень тяжело. Я не знаю… – Будет ещё тяжелее, – соглашается Ястреб. – Но я помогу тебе справиться. Я никуда не уйду, пока ты не будешь готов… – в воздухе повисает «отпустить меня». Как будто Ястреб – не человек, а функция, полезная вещичка, которая переходит от одного Тодороки к другому. – Пока я буду тебе нужен. Некоторое время они сидят в навалившемся на них, давящем молчании. Если бы Шото разговаривал с кем-то другим, то он обязательно позвонил бы Ястребу – именно Ястребу, а не семье или Бакуго… И тот протянул бы ему руку. Со своей кривоватой улыбкой – своей, а не того идеального героя, на которого молились медиа. Улыбкой, чем-то похожей на улыбку Тойи с фотографии, которую сегодня впервые увидел Шото – особенной улыбкой для особенного человека. Шото наконец решается посмотреть на Ястреба. Впервые замечает ту беспечную небритость, которую он мог позволить себе только рядом с близкими. Помутневший цвет золотистых глаз. – Расскажи мне что-нибудь о Тойе, – тихо просит Шото. – У него было паршивое зрение. – Ястреб оживает. – Он сильно щурился, когда пытался разобрать текст, написанный мелким шрифтом. И злился, когда кто-то пытался ему помочь. Я шутил, что подарю ему лупу. Каждый раз воспоминания о Тойе будят что-то в теле Ястреба – несмотря на тусклый, неживой взгляд, лицом он становится моложе. Шото представляет Ястреба – героя Номер два, сидящего напротив Даби с камерой. Комиссии он рассказал не всё. Зато очень много рассказал Шото. Осталось ли у него хоть что-то сокровенное, что принадлежит лишь ему? Шото думает о Даби. И улыбается, вспоминая Тойю. – Иногда я задерживался после ужина, – неуверенно начинает он. – Это была моя маленькая хитрость – так я мог хоть немного времени провести с Тойей, Фуюми и Нацуо. Они почти не обращали на меня внимания, потому что в это время уже заканчивали с едой. Нацуо носил посуду в раковину, а потом расставлял чистую по местам. Тойя посуду мыл. А Фуюми вытирала. Она часто ругала Тойю за то, что тот не замечал грязь на тарелках. В это время ей уже приходилось носить очки. И Тойя очень громко говорил ей, что сделал это специально. Что его все достали и посуду он мыть не любит… Не хотел признаваться, что у него плохое зрение. Я думаю, он очень боялся, что ему тоже придётся носить очки. Ястреб кладёт голову на сложенные предплечья и тихо смеётся. Наверное, чувствует то же – искристое, щекочущее, – что всегда чувствовал Шото, коллекционируя новые факты о Даби. Его жизнь оказалась неожиданно большой и полной. В ней было ещё столько всего – столько Даби, которого не знал Шото. А ещё у него были крупицы Тойи, которыми стоило поделиться с Ястребом. – Прости, что вспылил. Ястреб поднимает голову и глядит на Шото из-под ресниц. – Я просто очень скучаю по нему. И по тому, что могло бы быть. – У вас были бы замечательные отношения, Шото. Он бы полюбил тебя, будь у вас побольше времени. «Ну, – дразнится голос Тойи, – скажи ему. Ты же видел фотку». – А ты бы… – Не надо, – мягко обрывает его Ястреб. И Шото молчит. Пусть эта фантазия – или отсутствие этой фантазии – останется у Ястреба. Шото представляет, как Тойя – после совершеннолетия он начал красить волосы в чёрный, и теперь уже не так похож на маму – крутит между пальцев красное пёрышко… Красное? – думает остановившийся напротив него Шото. Он только что вернулся из школы, привёл с собой Бакуго – тот обещал помочь с математикой. Разве в их городе водятся птицы с таким ярко-красным оперением? Бакуго решительно шагает к лестнице – они с Тойей не ладят. А Тойя смотрит на Шото так, будто хочет с ним чем-то поделиться. Но в итоге ничего не говорит – только смотрит на красное пёрышко и глупо-глупо улыбается. Шото гримасничает – так гримасничает сам Тойя, когда видит его рядом с Бакуго. Брат заливисто смеётся – его подобные поддёвки совершенно не волнуют. И Шото идёт заниматься математикой. Тойя расскажет ему, когда придёт время.