Тот самый, особенный запах

      Энакин уже давно заметил, что у всего есть свой запах. Но нет, не то, что от шаттлов воняет горючим, джавы пахнут так, словно не мылись лет десять… а по-другому. У всего, помимо запахов, есть что-то такое, с чем этот запах ассоциируется. Например, первые такие запахи, которое он почувствовал, были еще на Татуине. Если говорить про тех же джав, то они помимо своего собственного запаха, пахли торопливостью, расчетливостью и суетой. А даже некоторые отдельные джавы и вовсе пахли жадностью. Или все они были такие… но Энакин сейчас не вспомнит. Его с мамой хозяин Уотто пах грубостью, почти обидным безразличным, лицемерием и все той же жадностью. Как он позже додумался, на песчаной планете без нее было не выжить. Азелланцы пахли помимо машинной смазки чем-то милым, и, даже у семилетнего мальчика, они всегда вызвали исключительно теплые чувства, даже когда и пахли тревогой и вниманием к мельчайшим деталям. Хотя, возможно это были единственные, от кого не несло зудящей нос жадностью. Много денег за свою работу они не брали, и от них так приятно пахло вежливостью, что маленький Энакин с неимоверным трудом все свое детство боролся с тем, чтобы не схватить и не затискать одного из них. Но это был не единственный запах, который Энакин искренне любил на Татуине. Его любимым запахом было то, как пахнет его мама, Шми.        И если его когда-нибудь спросят, как она пахла, то он смог бы говорить об этом день и ночь. Это был самый приятный запах в его жизни. Его мама пахла теплом, домом, заботой, любовью, вниманием, чувством приятной легкости… но еще и грусти. Если бы они только с мамой не были рабами, то эта женщина могла бы пахнуть счастьем так, как не пахнет самый благоухающий цветок на Набу. Но Скайуокер все равно чувствовал, что от нее пахнет едва уловимым счастьем, потому что она может быть рядом со своим сыном. Заботится о нем и ухаживать, выращивать, учить.        Никому он, конечно же, еще это не рассказывал. А то, еще чего доброго, примут его за умалишенного. Но думал об этом так много, что хотелось этим с кем-то поделиться. Он много раз возвращался к запаху мамы, всеми фибрами души желая еще раз почувствовать какой безграничной любовью и заботой пахнет Шми.        До десяти лет этот запах был неповторимым.        А, потом, когда два джедая застряли на его планете, он чуть с ума не сошел от какофонии запахов новопришедших. Но, проведя с каждым по отдельности много времени, он наконец-то смог отличить один запах от другого. И от Квай-Гона, величественного мастера-джедая, он с удивлением смог уловить отголоски того запаха, которым пахла его мать.        Они оба пахли вниманием и заботой. И, cмотря со стороны, можно было подумать, что седовласый джедай относится к своему падавану Оби-Вану как к сыну. И эти двое, оба пахли тем же теплом, как, возможно пахли Энакин с матерью. Но, Квай-Гон пах величавостью и мудростью, в которых приглядывались немного несвойственные его возрасту энергичность и энтузиазм. От него завораживающе пахло серьезностью, но на его губах, частично скрытых бородой, иногда все-же проступила еле заметная улыбка. И пах он тоже, соответственно, этой еле заметной улыбкой.        Молодой падаван Оби-Ван пах немного по другому. Он пах странным брезгливым отношением к Татуину, пах той же уверенностью, что и Квай-Гон, редкими удивленными улыбками и, несмотря на свои внушительные двадцать пять лет, — почти детским восхищением своим мастером. Поначалу падаван и татуинский мальчишка прониклись друг к другу симпатией. Но, когда Квай-Гон заявил, что закончит обучение Кеноби и возьмет к себе в падаваны Энакина, Оби-Ван начал пахнуть… иначе. В его запахе засквозила ревность и легкая обида. И на самом деле, Энакин не мог его понять. Даже сейчас. Ему поскорее хотелось уже стать мастером-джедаем, а двадцатилетний Кеноби, казалось, отдал тогда бы многое, лишь бы побыть в падаванах у Джинна чуть подольше. И внимательным детским взглядом Энакину было видно, что оба, и Квай-Гон, и Оби-Ван пахнут привязанностью друг к другу. Только у Оби-Вана этот запах чувствовался резче и острее, так что он пах не просто привязанностью, а глубокой привязанностью к своему горячо любимому учителю.        Но, как бы жалко ему тогда Кеноби не было, Скайуокер не мог не предвкушать этот момент, когда он станет падаваном Квай-Гона и ощутит то же тепло, которым все детство пахла его мать.        Но, этому не суждено было случится. Из-за смерти Квай-Гона от рук Мола, в падаваны Скайуокера взял Оби-Ван. И, будучи его учителем и мастером, Оби-Ван пах странным холодом, хотя и усиленно пытался это скрыть, учился проявлять к мальчишке теплоту и внимание, чего от него требовало наличие падавана. И создавалось впечатление, что он поверх своего собственного запаха, пытается нанести какие-то духи. Но маленького Энакина было не обмануть этим. От него пахло болью, скорбью, опустошенностью и даже… вроде как разбитым сердцем. Запах боли был настолько резок, что никакими духами было его не перебить. Но со временем, боль Кеноби поутихла, и он стал морально готов заниматься своим падаваном всерьез. Но тогда, Скайуокеру было уже двенадцать и в материнском тепле, которого хотел получить, он перестал нуждаться. И запах холода потихоньку утих, уступая место теплу. Запаха, которому так сильно не хватало Энакину в детстве. И с двенадцати до шестнадцати лет Энакин начал чувствовать от него то, в чем так нуждался. Но нужда прошла, и он почти не обращал внимания на перемену в характере рыцаря-джедая.        Хотя, изначально, когда он только их встретил, запахи Квай-Гона и Оби-Вана были чем-то похожи. "Может… так пахнут все джедаи?" - думалось ему в детстве.        Потому что все джедаи и правда пахли… какое-какой напыщенностью. Особенно падаваны, которые были с детства на Корусанте и начинали как юнлинги. Все джедаи пахли уверенностью в себе и своих действиях. И для него они все пахли как слишком самоуверенные люди.        А что касается Совета, то они пахли еще хуже. Благородной старостью, вместе со старческим маразмом, лицемерием, брезгливостью, упрямством, верностью глупым правилам, которые были старее, чем сам Йода, и принятием глупых решений. В общем и целом, они пахли как отстой.        А его друг канцлер пах… еще одним отдельным запахом. От него тоже пахло старостью, но вместе с этим от него пахло мудростью и взвешенностью его решений. Он пах как человек расчетливый и добрый, внимательный и понимающий. И от него пахло тем странным чаем, на который он все время звал Скайуокера. Но еще от него пахло чем-то… темным. Энакин никак не мог понять чем именно, догадаться, чем именно пах Палпатин, но похоже… все-таки темным шоколадом.         Сенатор Амидала… ах, Падме пахла прекрасно. Она пахла величественностью и красотой. Она пахла как изысканность и роскошь. Пахла как цветок, около которого часто проходил Энакин, но не имел возможности сорвать его. Он редко виделся с ней, но желал всем сердцем чувствовать её запах решительности и уверенности как можно чаще. Если у красоты и есть запах, то это определено запах Падме. Хотя и в прямом смысле этого слова пахла она вкусно. У нее были благоухающие духи, скорее всего сделанные из каких-то набуанских цветов.         А Энакин… пах ли так, как пахнут все джедаи? Нет, как оказалось, Энакин, то ли в силу того, что был избранным и не пах как другие джедаи, то ли джедаем был неправильным.        Но он никогда не задавался вопросом, как пахнет он сам. Чем? Скайуокер от себя всегда сам чувствовал только собственный запах. Пока на одном из групповых тренировочных занятий падаванов к нему не подошла девочка-падаван с которой они спарринговались и заявила, что от него пахнет. Тот, как всегда, был в своих мыслях о запахах и, подумал, что эта девчонка сама много чем пахнет. И для начала, определенно занудностью.  — Чем? — удивился Энакин и немного оттянул край своей туники, чтобы понюхать её, но девчонка уже скрылась из виду. Он снова принюхался, подняв подмышки.        Пóтом. Чем еще должно пахнуть после спарринга? Цветами? Смешно. Девочку он эту больше не встречал, но подумал, что она определено пахла бы еще и глупостью, вместе с её глупым каштановым каре.        И только тогда Энакин стал замечать чем пахнет он сам. Для начала — пóтом. От него всегда пахло потом, потому что выкладываться на тренировках на все сто двадцать, что было очень в духе Скайуокера. А как оказалось еще позже, Энакин начал неосознанно заносить в список того, чем пахнет он, только негативные вещи.        Например, когда они с Оби-Ваном были на очередной сложной миссии, на которую назначил их Совет — с целью убить Энакина и потрепать Оби-Вана, никак не иначе — им пришлось возиться с оголенными проводами. Провода эти, конечно же, ничем не пахли кроме очевидного горелого запаха (самые внимательные люди могли бы еще учуять запах резины, но тогда для Скайуокера это было не шибко важно). Но вид у них был для человека, не привыкшего к этому, явно неприятный. Мальчишка же с детства возился со всякого рода проводами, кабелями и прочим механическим хламом, когда чинил дройдов и уже с уверенностью мог сказать, что он сам уже пах как оголенный провод. Но это далеко не все, то есть далеко не единственный запах, который Скайуокер себе присваивал.        Он пах как машинная смазка, когда вылезал из-под очередного отремонтированного дройда весь чумазый и перепачканный. Пах как бешеная скорость, с которой он гонял на шаттлах, нарушая правила дорожного движения и заставляя своего дражайшего наставника хвататься за сердце, пах как неосмотрительность, когда они чуть не врезались в столб или стену, и, конечно же, как неимоверно жесткая, но удачная посадка.        И даже когда Сенатор с какой-то планеты придумала ужасный план, он перевел взгляд на Оби-Вана, а его мастер лишь кривил губы, пытаясь выдавить улыбку. Нечему было и удивляться, что этот план провалился, потому что план был плохим, придуманным на скорую руку, да еще и женщиной, которая ничего не смыслила в сражениях. Но ладно, это не важно. Самое главное, что план был плохим и они чуть не погибли. И после того, как они с Кеноби чудом выжили, падаван все же решил, что плохим планом отныне несет не от бестолковой сенаторши, а от него самого. И с этого момента сам для себя Энакин навсегда запáх плохим планом.        Иногда Кеноби, несмотря на то, что он был блестящим переговорщиком, приходилось общаться с глупыми людьми. С очень глупыми людьми, которое с какого-то криффового перепуга, занимали верхушки. И тогда появлялись неловкие паузы. И этот запах Энакин тоже моментально пригреб к себе. Ведь он сам, в разговорах часто тянул какое-то слово или вообще звук, чтобы скрыть эту паузу, как перекрыть запах паузы духами с этикеткой «эээ…».        Но иногда бывало и так, что его наставнику попадались умные собеседники. Оби-Ван вел переговоры, а Энакин сидел или стоял рядом, или кивал как болванчик. В такие моменты он просто заслушивался межгала, так как красиво звучит этот тягучий, но мелодичный язык. И Оби-Ван определено вкусно пах умными речами на межгале, которые если просеять через воображаемое сито, выделялись слова: «хорошо, ты будешь главным, но сделаем так». И Энакину никогда не было скучно, он мог так часами стоять — сидеть, лежать, бежать, крифф, да что угодно — и слушать, чувствуя ушами запах стопроцентного, чистого,  концентрированного умного потока слов.        А сам Скайуокер определенно пах хатским языком. Шипящим, неприятным и  отрывистым. И очень часто пах как самые грязные ругательства, которые он когда-либо слышал. И, конечно же, повторял.         Он пах как неудачная медитация, когда садился на ковер, а в комнате было то душно, то жарко, то холодно. Пах прямо как те непроветренные комнаты, которые обычно достаются им с мастером на миссиях.        Немного повзрослевший Энакин, помня свое детство, пах чертовски сильным недоверием к людям. Он был именно тем человеком, с которым доверие было похоже на карточный домик. И пока ты этот домик не разрушишь одним лишь движением, он стоял и изредка покачивался. Скайуокер вообще мало кому доверял, и таких особенных людей можно было бы перечесть по пальцам.        Но для джедаев это пожалуй было одним из лучших качеств, хотя сам Энакин где-то глубоко в душе считал это минусом. Потому что даже во время миссий ему было трудно довериться людям, положиться на них. Будучи сам ужасно безответственным, он не любил это качество в других людях.        Однако одному человеку он доверял безоговорочно. Он знал, что его наставник всегда сдерживает свои обещания, на него всегда можно положиться. Он знал, что если Оби-Ван сказал, что сделает это, то Скайуокер вполне мог на него рассчитывать и был спокоен. Но сам же Энакин пах стопроцентной безответственностью.        Что еще было трудного в жизни джедая, так это постоянно сдерживать свои эмоции. И любое проявление их означало провал. Как раз этим провалом от него несомненно и потягивало. Потому что вихрь эмоций кипел как лавовые гейзеры на Мустафаре. Словом, может быть Энакин еще и пах этими непредсказуемыми лавовыми потоками на планете вулканов, где только не хватает таблички: «не подходи — убьет.»       Энакину часто снились кошмары. Сюжеты у этих кошмаров были разные, но исход один и тот же. Парень просыпался в холодном поту с затрудненным дыханием, силясь оставить начинающуюся истерику. Поэтому, когда был маленьким, он всегда заплаканный бежал к Оби-Вану и стыдясь, что причиняет ему неудобства, начинал плакать в объятиях своего наставника. Слава Силе, или, точнее сказать, благодаря Силе и их связи в ней, Кеноби вскакивал с парнем одновременно. И когда маленький Энакин прибегал после очередного кошмара, джедай уже бодрствовал и с сонным выражением лица ждал, пока его падаван прибежит в слезах, ища у мастера утешения. Тот приобнимал его, вытирая ладонью холодный пот со лба мальчика и крепко прижимал к себе, успокаивая.         А когда мальчик вырос, то посчитал стыдным, прибегать к наставнику в комнату и, уж тем более, будить его, чтобы поговорить с ним. Он не перестал нуждаться в том, чтобы его выслушали, но каким бы бесстыдным он не был, все-таки не хотелось причинять своему мастеру еще больше неудобств. Ведь он сам, и выглядел и пах как одно большое неудобство. Неудобство с именем Энакин Скайуокер.        Падаван рос, а ничего не менялось. После кошмаров он точно также просыпался в холодном поту, с тремором, охватывающим руки и все тело, со слезами на глазах и с настолько сбивчивым дыханием, что ему самому казалось, что не в этот раз, так в следующий, он непременно задохнется.        Но напасть на паническую атаку первым у Энакина никогда не получалось. И он, продолжая трястись и пытаясь выравнять дыхание, пытался снова заснуть. Ведь он уже не маленький, чтобы докучать своими истериками Оби-Вану. Он уже давно перерос это возраст и должен был учиться справляться с этим сам.        Но Кеноби до сих пор, по старой привычке мгновенно вскакивал, чувствуя сквозь сон волнения в Силе и зная, что Энакину приснился кошмар и гадая, прибежит ли шестнадцатилетний мальчик к нему на этот раз.          И с какого-то переломного момента  больше не прибегал.        Пожалуй, он и пах всеми этими истериками, паническими атаками и психическими травмами. И ни от кого еще он не чувствовал такой сильный запах стресса, как от себя самого.        Время от времени на Энакина могли нахлынуть нежелательные эмоции, такие эмоции причину которых он и объяснить-то толком не мог. Но знал, что они просто появились. Иногда и правда без причины, а иногда причина была настолько глупой, что проще сказать, что она и вовсе отсутствовала. Почесывая затылок, он лишь бессвязно что-то мямлил, когда даже себе пытался объяснить свою же спонтанную вспышку гнева. А последнее время он вообще чувствовал искреннюю ненависть к сенаторше, которую они с Кеноби часто сопровождали на миссиях, потому что она, скорее всего, не представляла даже себе, что такое личное пространство. Она все время норовила повиснуть на шее у Кеноби, и при каждой встрече она объясняла это тем, что они с ним старые друзья. Ему ужасно хотелось скинуть с плеча Оби-Вана её бледную, костлявую руку и заявить, что его наставника трогать так фамильярно никто не смеет, кроме него.        И однажды сенаторша пошла дальше и вроде как заманила Кеноби в свои покои. Если с предыдущими событиями он кое-как мирился, сжимая руки в кулаки до побелевших костяшек, то это определено не лезло ни в какие рамки. А когда пытливый взгляд падавана скользнул по лицу Кеноби, то оказалось, что тот вроде как и не был против. Тогда, после этого, Энакин злился на Оби-Вана целую неделю. И почти уверен был, что пахнет от него самого ничем иным как ненавистью и глупой детской ревностью.        Он пах осколками зеркала. Как у Оби-Вана с сенаторшей вроде бы закрутился роман, так ему вообще хотелось разнести все в их комнатах, в которых они останавливались с Кеноби. И в один из дней он и правда разбил огромное зеркало, ударив кулаком с такой силой, что оттуда на него посыпалось много блестящих острых осколков разной формы и размеров. Смотря на разбитое зеркало, в мыслях у Скайуокера пронеслось, что запах разбитого стекла, это опять его запах. Запах, крови и треснувшего зеркала, которое разлетелось на осколки.       Он пах как шрамы и царапины, когда Оби-Ван обрабатывал ему раны, попутно читая нотации. Скайуокер его даже не слушал, просто наслаждаясь голосом близкого и горячо любимого человека. Он про себя победно ухмылялся, что все время Оби-Вана снова принадлежит ему, ведь его падаван уронил на себя целое, огромное, треснувшее зеркало и получил немыслимое количество ран и царапин. Они с наставником каждое утро просыпались, и его учитель тратил почти все утро, а после и весь вечер, чтобы еще раз обработать все его раны. На их месте потом останутся шрамы, но это определено была та цена, которую падаван был готов заплатить, лишь бы его мастер никуда не уходил и тратил на него больше своего времени.       Вопреки всему, любые раны имеют свойство заживать. И все внимание его наставника, когда его падаван был как новенький (почти), снова переключилось на эту женщину.        От него пахло рвотным запахом фиолетовых ягод и твердых зеленых листьев, когда он обнаружил то, что эти ягоды, а тем более листья, как оказалось ядовиты. И он с тошнотой и слабостью слег в кровать, когда Кеноби с тяжелым вздохом снова начал его лечить и оказывать ему помощь, уделяя внимание, заботясь о нем и снова читая нотации. А Скайуокер лишь ластился к теплой руке учителя и поддакивал, что в следующий раз будет смотреть, что он ест. А когда ему стало лучше, то он набирал побольше листьев и ягод с этой планеты.        Оби-Ван всегда пах вкусно и приятно. А когда их роман с той женщиной неожиданным образом закончился, он стал пахнуть еще лучше, то есть свободным мужчиной и перестал пахнуть отвратительно терпкими духами сенаторши. Если все плохие запахи Энакин неосознанно ассоциировал с собой, то Кеноби представлял собой воплощение всех хороших. От него пахло спокойствием, которые дарили его объятия, он пах решительностью и рассудительностью, он пах смелостью, отвагой, храбростью. Он пах настоящей мудростью, как говорили другие люди, свойственной ему не по годам. Он пах бесконечным терпением и снисходительностью к выходкам Энакина. Если у Скайуокера была постоянная какофония из мыслей в голове, то Оби-Ван пах умиротворяющий тишиной, ромашковым чаем, чуть теплым кафом, который он всегда по разным причинам не допивал. Он пах заботой и самоотверженностью, пах теплотой и вниманием. Энакин любил заслушиваться ароматом того, как цокают каблуки сапог Оби-Вана по полу храма. Там, где был запах Оби-Вана, где бы они не лежали, Скайуокер чувствовал, что он дома. Потому что только запах его учителя ассоциировался с их комнатами в Храме Джедаев.        Энакин всегда знал как пах Оби-Ван. И этот запах был настолько приятным и родным, что выдыхать его хотелось бесконечно. Но Энакин не мог, потому что Оби-Ван упрямо не чувствовал свой запах со стороны. И тогда его падаван начал взрослеть и понимать, насколько на самом деле глубока его привязанность к своему учителю. И эта привязанность достигла своего апогея, подумал Энакин, когда ему вдруг захотелось узнать как будет пахнуть поцелуй с Оби-Ваном. То есть… что чувствуют женщины, конечно.        И, ловя себя на таких мыслях, он дико смущался того, что начал питать к своему мастеру такие чувства, о которых он даже сам и не подозревал. То есть, ему хотелось бесконечно лежать в его объятиях, и вдыхать тот самый любимый запах, без которого Энакин уже не мыслил себя самого. И от таких мыслей Скайуокер даже в глаза начал бояться смотреть Оби-Вану и всегда нервно отводил взгляд, когда голубые глаза цепляли глаза напротив, устанавливая непроизвольный зрительный контакт. И тогда из горла пропадали все слова, и вот уже неловкая пауза устанавливается между Оби-Ваном и ним самим. А что говорить? И Энакину стало трудно изловить в какофонии собственных мыслей именно то, что он и хотел сказать.        И если говорить кратко, то сказать то, что он так долго хотел сказать, так у него и не получалось. Потому что так долго искать слова и в итоге каждый раз молчать, теряя свои подготовленные речи в шумной толпе из нечетких мыслей, умеет только Скайуокер.         Но, признаться в этом хотелось до дрожи в коленках, ведь Кеноби, как оказалось, совершенно не понимал, как прекрасно он пахнет. И… первый шаг в этом признании обязан был сделать именно Скайуокер.        Он несколько раз пытался заговорить с ним, но никогда не выходило. Иногда падаван окликал Кеноби и очень долго молчал, пока щеки его покрывались ярко красными пятнами смущения. Иногда вот-вот готовясь сказать заветные слова, он вдруг робел и мгновенно начинал разговор не о том, о чем так долго собирался сказать. А в иной раз вообще говорил какую-то чушь, и когда его наставник удивленно приподнимал бровь, Скайуокер только рукой махал и куда-то уходил, сердито бубня себе под нос хаттскую ругань, проклиная непонятно кого. Но, очевидно ругал он сам себя за робость перед учителем и свою трусость, давать заднюю когда уже собрался рассказать.        В очередной раз глупо спасовав и уйдя от щекотливой темы разговора, падаван стиснул зубы от досады и невысказанных мыслей. Он столько времени пытался рассказать о своих чувствах, составляя целые любовные тирады перед сном, искал слова, продумывал трогательные признания в любви и чуть ли не серенады готов был петь Оби-Вану… но, найдя, наконец нужные слова, он трусливо отоводил взгляд: все великолепные признания улетучивались из его головы при виде голубых глаз учителя, оставляя после себя только туманное «эээ..».        Но Энакин, наконец, твердо решил, что раз уж он собрался говорить, то сказать надо. Глупо было все время молчать и поражать своими странными выпадами Оби-Вана. Надо сделать так, чтобы обратного пути не было, чтобы опять не появилась соблазнительная попытка сбежать, уйти от разговора. Как, наконец, решиться прыгнуть в воду, когда в полете передумывать поздно.        И вот, улучив момент, когда Оби-Ван после медитации был собран и спокоен, и вроде бы был готов выслушать сегодняшнее признание Энакина, падаван выловил Кеноби и, установив с ним зрительный контакт (Оби-Ван только в своей манере, вопросительно приподнял брови) ляпнул, словно невпопад, схватив Оби-Вана за рукав робы.  — Ты пахнешь! — быстро произнес Энакин и лицо его снова покрылось красными пятнами, особенно густыми на щеках.        Это было немного не то, что он собирался сказать, и сам только что осознав, какую чушь сморозил, смутился. Это совсем не входило в его планы, и даже не подлежало сравнению с теми романтичными любовными речами, которые Энакин готовил. Он прочистил горло и отвел взгляд, отпуская рукав мастера и, судорожно думая, как будет выкручиваться. Но, в воду он, уже прыгнул.  — Я пахну? — переспросил изумленный такой откровенностью со стороны ученика Оби-Ван, и брови его взлетели чуточку выше от неожиданного заявления Энакина. Он ждал дальнейших объяснений от падавана, но тот молчал и смотрел куда-то в пол, не желая продолжать диалог.        Кеноби переспросил еще раз, пытаясь уловить смысл слов стоящего перед ним и краснеющего молодого человека:  — От меня пахнет? — немного встревоженно спросил он и чуть приподняв рукав робы, понюхал свое предплечье. Он всегда заботился о своем внешнем виде и счел бы помощью, если бы вдруг падаван указал, где у него были проблемы.       Энакин судорожно сглотнул и прижал руки к бокам, забегал глазами, пытаясь найти выход из этой неприятной ситуации. Наконец, кажется, обретя дар речи он пробормотал, нечетко, но громко.  — Нет, нет, не… не в этом дело, — начал быстро оправдаться Скайуокер, кусая верхнюю губу от досады на то, что случайно обидел учителя и сказал прямо противоположное тому, что думал. Пах он всегда приятно, за исключением спаррингов. Он, прыгнув в воду, начал тонуть и нервничал, сетуя, что не просчитал этот возможный исход.        Кеноби снова посмотрел на Энакина и еще раз приподнял брови, молча спрашивая своего падавана, что он имел в виду, словно говоря: «тогда в чем дело, Энакин?».        Энакин сам не знал в чем дело. Он еще раз сглотнул и посмотрев в глаза Оби-Вану, неловко, но уверенно продолжил.  — Нет… не так, все, наоборот, — спохватился Энакин, почесавая шею и явно переоценив свою смелость, отвел глаза, — Я имел в виду, что ты… классно, нормально пахнешь.        Глаза Кеноби расширились от удивления и он слабо улыбнулся такому неожиданному комплименту.  — Спасибо, Энакин.       Мастер джедай слегка кивнул, польщенный похвалой, и выражение его лица смягчилось. Оби-Ван отвел взгляд, чтобы не смущать мальчишку и задумался. Он… приятно пахнет? С его это вдруг? Джедай всегда следил, чтобы от него просто не пахло и мылся обычным джедайским мылом, которое само пахло не очень, но запах пота, грязи, копоти и всего подобного убирало довольно хорошо, и, иначе короче, с задачей своей справлялось неплохо.        Услышать комплемент от молодого падавана было приятно, но не переставая позабавлено улыбаться и почесывая бороду, он, вернув взгляд на парня, продолжил смотреть на Энакина, ожидая, какую еще чушь сморозит его ученик. А Скайуокер стоял и молчал, глядя в пол, в то время как его красивое лицо, слегка по-детски пухлое, но уже начинающее приобретать мужские очертания, было залито краской смущения, но не равномерно, а багровыми пятнами из-за не до конца сошедшего татуинского загара.        И тогда Энакин понял, что надо валить. Он опять все испортил, так ничего и не сказал, наговорил кучу глупостей и снова выставил себя полнейшим  идиотом. Но, по крайней мере, он выплыл на поверхность. И, по хорошему, надо было уже быстрее шевелить ластами. Сообразив это, он быстро развернулся и хотел уже дать деру, как Кеноби резким, но не грубым хватом, почти нежно схватил Энакина за темный рукав робы.  — Чем… от меня приятно пахнет? — все же решил задать вопрос мастер-джедай, пытливо посмотрев на своего падавана, словно спрашивая: «ну и куда ты поплыл?»        Припыли.        Энакин повернулся обратно и нервно сглотнул, снова пытаясь найти разумное оправдание и выпутаться наконец из этой щекотливой, а еще более точней, смущающей ситуации. Ну, не случилось признания в любви. Не в этот раз. Скайуокер прочистил горло, внезапно почувствовав себя так, словно ему в рот насыпали грязного татуинского песка. Чтож, надо отплеваться и выпутываться.        В голове падавана сразу появились схемы, расчеты и планы дальнейших действий, в мозгу закрутились шестеренки, которые за время барахтанья в воде, видимо, уже успели заржаветь. Чем объяснить такой странный комплимент? Браво, Энакин, что еще можно было сказать такого же глупого? «Ты красиво моргаешь? Твои глаза похожи на лужицу с Татуина? Мне нравится как твои каблуки сапогов звучат по мраморному полу храма джедаев?» Крифф. И тут его озарило. Может, просто свети все к тому, что от него вообще не пахнет? Или приплести к этому запах весенней свежести храмового сада? Да, хатт с ним. Энакин что-нибудь сымпровизирует, он мастер в этом. Энакин тряхнул головой и выпалил:  — Я люблю тебя.       Что?! Энакин мысленно дал себе пощечину, моментально закрыв лицо руками, чтобы не видеть выражения лица его учителя. Да, гений импровизации, ничего не скажешь.        У Оби-Вана, в свою очередь тут же подлетели брови от такого заявления и он, застигнутый врасплох, медленно отпустил рукав своего падавана, пытаясь переварить услышанное. Он знал, что если отпустит его, Энакин тут же убежит, но и Сила с ним, пусть бежит. Но Энакин стоял, пристыженно пряча лицо в ладонях и согнувшись почти в три погибели так, что теперь он почти стал ростом с Оби-Вана, хотя молодой падаван давно перерос Кеноби.        Оби-Ван осторожно откашлялся отводя взгляд. В его душе бушевали конфликтные эмоции. Правильно ли он все расслышал? Мастер джедай, озабоченно поджал губы, потирая бороду, все еще смотря на руки Энакина, закрывшие его лицо. Заявление было… громким. И Оби-Ван вообще не понимал как на него следовало реагировать. Отругать? Понять и простить? Прочитать лекцию? Нет, это было все не то. Энакин уже и так выглядел так, словно сам себе прочитал тысячи этих лекций.        И тут Оби-Ван поймал себя на совсем не желательной мысли. Пазл в его голове наконец сложился. Все эти сцены ревности, долгие взгляды, стремление к похвале, внезапные медитации, странные поступки, вся чушь, которую нес Энакин… все это падаван делал либо для него, либо любуясь им, либо пытаясь снискать одобрения своего наставника. Он покачал головой тяжело выдохнув. Но имел ли в виду Энакин это на самом деле?       Кеноби медленно подошел к своему падавану и аккуратно отнял его руки от лица, тихо, даже с какой-то неожиданной лаской, сказал почти слышно. Голос его был тверд , но нежен и осторожен, тих.  — Энакин… посмотри на меня.        С секунду Скайуокер колебался. Больше всего на свете боялся он увидеть в горячо любимых глазах хотя бы малейший намек на осуждение, неодобрение или разочарование. Потому что он и так был сплошным разочарованием, а тут еще и это… Он страшился смотреть в эти бледно-голубые глаза цвета лужи на Татуине. Он тонул. Теперь уже точно тонул. Но мягкий, ласковый тон, который он слышал почти впервые, заставил Энакина послушно отнять слегка дрожащие от паники руки от лица.        Скайуокер поднял глаза на Оби-Вана и все его юношески красивые черты исказил страх и трепет. Откажется? Раньше он мог бы подумать, что его мастер точно откажется от него, но было в его тоне голоса что-то… что-то такое… было тут что-то не так. Что-то непривычное, что заставило Энакина сжать губы, чтобы они не дрожали и стиснуть зубы так, что на щеках проступили желваки.        Он поднял глаза и… обомлел.        Оби-Ван смотрел на него с легкой улыбкой на губах, не только жалеющий и понимающий, но и почти позабавленный паническим страхом мальчишки, который казалось, вот-вот упадает в обморок от переизбытка адреналина.        Беспомощно кривя губы, пытаясь ответить на улыбку, у Энакина дрожали губы и сводило челюсть. А Оби-Ван все продолжал смотреть на него той же теплой, любящей и нежной улыбкой. Энакин уже хотел что-то сказать, но слова застревали в горле, и вместо членораздельной речи из глотки падавана вырвался какой-то хрип, которого Скайуокер еще больше застыдился и снова покрылся своими привычными пятнами смущения.        Оби-Ван хмыкнул, позабавлено покачав головой. О недоверчивости Энакина своим глазам можно было слагать легенды. Тогда джедай сделал еще один шаг и, подняв руки, нежно обхватил лицо своего падавана ладонями. Энакина на несколько секунд охватил ступор, и лицо его, такими же пятнами, побледнело, прежде чем он почувствовал легкое прикосновение губ его мастера к своему лбу. Поцелуй послал по всему телу волну жара и электрических искр, побуждая своего хозяина хотя бы моргнуть, но Скайуокер тупо смотрел на наставника, гадая, не сон ли это. А если сон?        Энакин наконец отошел от транса и, резко дернул головой. И, думая уже о том, что уже и так все пропало, хуже уже не будет, обхватил в ответ руками лицо Оби-Вана и уткнулся своими губами куда-то в сторону губ учителя, судорожно зажмурив глаза.        Оби-Ван сперва вздрогнул, пораженный таким решительным действием Энакина, неосознанно положив руку своему ученику на грудь и почувствовав, с какой бешеной скоростью колотилось сердце юного падавана, и с какой пылкостью он неумело прижимался к чужим губам. Когда Энакин, наконец, отстранился, он, тяжело дыша, посмотрел в глаза учителю, и, заметив там легкую растерянность, снова покрылся пятнами смущения, мысленно ругая себя, что перепутал отеческий поцелуй в лоб с поцелуем настоящим, поцелуем любящего человека. Но, снова увидев промелькнувший страх в глазах молодого человека, Оби-Ван тяжело вздохнул и снисходительно улыбнулся, раскрывая для привычных объятий руки.  — Иди сюда.        Все существо Энакина настолько пронзило чувство любви и  безграничного счастья, что он снова дернулся и почти подпрыгнул от радости. Его не надо было звать дважды. Он тут же крепко обнял Оби-Вана, прижимая его к себе, и утыкаясь носом ему в шею, чувствуя такой любимый и знакомый аромат. Родной запах, запах его учителя, его любимого человека.        Оби-Ван нежно обнял своего ученика в ответ, обвив своими руками дрожащего от переполняющих чувств парня.  — И все таки… чем же я пахну?  — Домом, — не задумываясь ответил Энакин и прижался к нему ближе, зарываясь лицом в его мантию, вдыхая тот самый, особеннный запах.