Если...

«Если» — ахуенное слово. В этом Нам Гю убеждается ежедневно и в любом состоянии. Такое многогранное, всестороннее, колючее и кусачее, напоминающее о том, что ты живешь и думаешь. Позволяющее выдвигать проверяемые и непроверяемые гипотезы. А если резко понизить градус, а потом ещё и закинуться экстази? Эта была проверяемой. Эксперимент подтвердил, что идея, мягко говоря, хуевая. Весь следующий день Нам Гю блевал дальше чем видел, не помня ничего с прошедшей ночи. Еще почему-то лицо было разбито, кошелек опустошен, ну хоть конечности болели в привычной ломке, о природе которой парню хорошо известно. А если блядское лето исчезнет? Нам Гю вытер пот со лба, переходя дорогу. Никаких тебе надоедливых жуков, противно ползающих по всему телу, жужжания над ухом среди ночи, от которого не высыпаешься. Никаких потных футболок и вони в автобусах, никаких вспревших яиц, спертого воздуха, который едва можно вдохнуть. Нам Гю сует руку в карман спортивных шортов, наощупь открывает пачку сигарет, отчаянно роется в упаковке пальцами, матерится, понимая, что сигареты кончились. Налички нет, да и в целом денег почти не осталось. Вот и выбирай: поесть дешевой лапши на неделе, пока зарплата не придет, или пожить на сигаретах и энергии кипятка с растворимым кофе, который по вкусу напоминает скорее разбавленную землю. А что, если бы денег не было? Оставили бы бартер, вот он бы зажил: менял дырявые шорты на пачку сигарет, а наркоту бы толкал за коробки рамена. И откинулся бы за пару дней. Не жизнь, а сказка. А если бы сказок не было, а? Нам Гю их никто в детстве не рассказывал и не читал: приходилось самому. Маленький детский мозг не справлялся с самостоятельным пониманием поступков героев, не приходил к рассуждениям, не задавал вопросов. Он только смеялся с глупости добрых персонажей и возмущался вечным проигрышам зла. Ведь в жизни все не так. Так а зачем тогда сказки? Наверное, потому что люди так устроены. Не могут не выдумывать чудесные миры, где все хорошо просто так, где всё волшебное на стороне героя, а конец — счастливый. В жизни так не бывает. А если и бывает, то точно не в жизни Нам Гю. Он пинает камень на тротуаре, устало заправляет волосы за уши, обливаясь потом. Уже темнеет, а воздух все никак не остынет. Асфальт и бетонные дома вокруг буквально превращают улицы в открытую баню. Блядское лето. Денег на автобус нет, казалось бы: благодать. Гуляй и не жалуйся на духоту и вонь, запертый в узком пространстве с парой десятков людей. А всё то же самое. Вот бы дождь пошёл… Нам Гю останавливается, когда чувствует, как что-то касается его ноги. Опускает голову: до боли пушистый для уличного бледно-рыжий кот с отгрызанным ухом трётся мордой о его голую щиколотку. Кто ж его так? И покусал, и выкинул. На вид нормальный, вон, даже ласковый. Кот мяукает, хотя звук скорее напоминает курлыканье голубей, поднимает свою тонкую вытянутую морду. Нам Гю скептически смотрит в голубые недовольные глаза, выражающие более осмысленный взгляд, чем большинство его окружения. Выворачивает карманы шортов, словно кот что-то понимает: — Если картоном питаешься, могу отдать. — Он наклоняется, чтобы продемонстрировать животному пустую пачку из-под сигарет, ждёт, пока тот её обнюхает и недовольно дёрнет носом. — Так и знал. Ну, тогда бывай. — Нам Гю выпрямляется и широким шагом продолжает свой путь домой, мечтая о холодном душе. И, желательно, внезапно возникшем плотном ужине в холодильнике. А кот увязывается за ним, не поддаваясь никаким шиканьям, пуганиям, взмахам рук и ног в свою сторону, совершенно не понимая, что заводит себя в то место, где его точно кормить не будут. Что, если бы Нам Гю был таким настойчивым? Никто не узнает. Дойдя до подъезда, парень разворачивается, держась за дверную ручку, смотрит в голубые глаза, так настойчиво преследовавшие его всю дорогу в несколько кварталов. Тяжело вздыхает, закусывает щёку, осматривается, вновь опускает взгляд на несчастное животное. Обессиленно роняет руку с дверной ручки, нагибается: — Ладно, обглодыш, пойдем со мной. Ты ещё пожалеешь, что решил уйти с улиц. — Оказавшись на руках, кот издаёт какое-то неопределённое урчание, но не сопротивляется, цепляясь когтями за голые руки. Вместо желанного душа приходится первым делом мыть нового жильца. Кот не сопротивляется, но всем своим взглядом выражает свое недовольство положением, когда светлая шерсть намокает, прилипая к тонкому некормленному телу. Нам Гю понятия не имеет, как обращаться с котами. Наугад осматривает острые, точнее, одно острое, торчащие наверх уши: розовые внутри, странные на ощупь, но вроде чистые. Прочёсывает пальцами мокрую шерсть, вспенивания собственный шампунь 5 в 1 и надеясь, что от такого животное не загнётся, распутывает колтуны, получает по лицу когтями, когда проводит по хвосту, но заканчивает дело, выяснив, что на всём коте нет клещей. Убеждается в том, что перед ним самец. Вытирает лишнюю влагу собственной футболкой и отпускает недовольную морду на волю: вылизываться и возмущенно пялиться на него все то время, пока Нам Гю принимает душ, хотя дверь ванной настежь открыта. «А если бы ты хоть раз думал, прежде чем сделать?» — думает парень, считая оставшуюся наличку. И товара нет, и зарплата через неделю, а он взял и привел домой лишний голодный рот. Зачем? Возможно, потому что в глубине души хочет думать, что что-то хорошее в нём есть. Какие-то гроши человеческого. А может, опьянился перспективой, что кто-то будет его любить. Или, что дома будет кто-то ждать. Хотя непонятно, с чего бы Обглодышу его ждать, учитывая, что добытчик из него так себе. И умный кот явно это понимает, сидя на захламленном столе, наблюдая как новоприобретённый хозяин роется во всех шкафах в поисках еды. Нам Гю убеждается в том, что кошачьего корма у него, внезапно, нет, собирает наполовину высохшие от жары волосы в пучок, прихватывает деньги и всё-таки идет в ближайший круглосуточный. Магазин встречает его кондиционером и раздражающей музыкой на входе. Он плетётся в тот отдел, где никогда не был, долго пялится на полки с кошачьей едой, не предполагая, что вообще надо покупать. Берет несколько пачек корма средней цены, по пути к кассе хватает самую дешёвую лапшу, расплачивается. На сдачу можно либо купить жвачку, либо высморкаться. На большее сумма не рассчитана, но Нам Гю все равно кладёт деньги в карман, возвращается в квартиру, судорожно всматриваясь в темные улицы всю дорогу. Даже остывший, наконец, воздух не радует, когда за каждым тёмным углом кроется перспектива получить заточкой в живот. А если бы он жил нормально? Что такое «нормальная» жизнь — вопрос, конечно, тоже философский. Но каково это — не бояться оказываться в темноте, не считать каждую копейку, не делить одну порцию лапши на три дня? Каково курить хорошие сигареты? Каково выкидывать испорченные вещи, а не зашивать их или находить другое применение? Каково жить в собственной квартире? Неисчислимое количество вопросов, которыми ежедневно задается Нам Гю, но никогда не узнает ответ. Так что если? Наверное, он был бы счастлив. Наверное, не приходилось бы искать низшие способы заработать и прятаться от легавых. Может, завел бы отношения. Хотя в это тяжело верится. Не нужны ему никакие отношения. И люди вокруг тоже. Он и сам отлично справляется. Нам Гю подпрыгивает от неожиданности, когда открывает дверь и прямо за порогом напирается на кота. Все ещё слегка прилизанного, мокрого, но уже выглядящего поприличней. В отличие от него самого. Он находит в грязном выдвижном ящике рядом с духовкой тарелку, ополаскивает, кот трется о ноги, пока Нам Гю накладывает корм. — Надеюсь, это тебя не убьёт, Обглодыш. Доживу до зарплаты — отпразднуем нормальной едой, а? — Он опускается на корточки, ставя импровизированную миску на пол, смотрит, как животное накидывается на еду, гладит пушистый загривок. Лапша подождёт, ноющий пустой желудок тоже, а мутная голова раскалывается, подступающей мигренью намекая, что если бренное тело сейчас же не окажется в кровати, то мозг включит режим энергосбережения и отправит его спать прямо на этот непривлекательный, грязный, кривой пол, укрытый столетним линолеумом. Нам Гю решает не спорить с собственным организмом, оставляет кота наедине с едой, валится в кровать, стоящую прямо на кухне. Вернее, это кухня находится там же, где кровать. А еще точнее — под «однокомнатной квартирой» он понимает буквально одну комнату и туалет. Проваливаясь в пустоту под завывания больных костей, реагирующих на отсутствие дозы и, судя по всему, приближающиеся дожди, Нам Гю чувствует, как на него сверху укладывается теплый комок, нарушая тишину чавканьем и мурчанием. Тело волшебным образом почти забывает про боль, ощущая живое тепло, хотя кости все равно чешутся.

***

Нам Гю резко вскакивает, скидывая с себя возмущенно мяукнувшего Обглодыша, когда посреди ночи в дверь начинают долбить. Если это кто-то, кому он должен, — ему пизда. Если кто-то пришел за товаром — не исключено, что что-то похуже. Схватив в темноте нож со столешницы, он тихо подходит к входной двери, поднимается на носочки, чтобы посмотреть в глазок. Какая наивность полагать, что он что-то увидит, зная, что подъезд не освещается. Нам Гю вздрагивает, едва не выронив нож, когда удары повторяются прямо у самого уха. — Да это я, козёл! Я знаю, что ты там! — Слышится знакомый голос, заставляя сердце подпрыгнуть, а пустой желудок свернуться в желании опустошиться. — Open the door! Нам Гю приоткрывает дверь лишь на пару сантиметров, тянет на себя, не давая открыть, когда длинные пальцы хватаются за её край. — Я пустой. — Говорит он, пытаясь разглядеть знакомые глаза в темноте. — I don't fucking care, man. — Танос снова дергает дверь на себя, выхватывая ее из ослабших рук. — Поговорить пришёл. — Я говорил, что… Парень прерывает его возмущение, пихая в грудь какой-то пакет, на ощупь — из крафтовой бумаги. Живот урчит, когда до носа наконец доносится запах еды. — И сигареты принёс. Так че, пустишь? Нам Гю отходит от прохода, всё же включая тусклый свет, они оба жмурятся, когда Танос проходит внутрь, стягивает с себя кроссовки и по-хозяйски закрывает дверь изнутри. А что, если бы сердце не начинало ускоряться каждый раз, когда он видит эти блядские фиолетовые волосы? Которые, кстати говоря, почему-то мокрые. Нам Гю сглатывает, уши откладывает, он впервые вслушивается в окружающие звуки и понимает, что на улице идет дождь. Невозможно не услышать, как громко разбиваются крупные капли об окно и железные трубы на улице. Невозможно было бы, если бы страх не овладевал им с лёгкостью, с какой мартышки прыгают по деревьям. Танос забирает нож из ослабшей руки, кладёт на столешницу, проходя внутрь. Стягивает с себя промокшую толстовку, вешает на нитку для одежды, натянутую под низким потолком прямо посреди кухни-спальни, замирает, опуская глаза, когда Обглодыш трётся о его ноги. — What the fuck? — Он недоуменно поворачивается к Нам Гю, до сих пор не сдвинувшемуся с места. Тот приглаживает запутавшиеся во сне волосы, мнется, проходит внутрь, садясь на широкий подоконник у единственного окна. Рвет крафтовый пакет из макдональдса, пытаясь выглядеть безучастно. — Ну, я домой шёл… — Он открывает бургер, откусывает сразу половину. — А фам эфоф коф. — Глотает едва прожёванный кусок, наблюдая, как Танос присаживается, чтобы приласкать животное. Пялится на длинные пальцы в кольцах, пока может, пока темные глаза устремлены на кота, а не на него. Что, если бы Нам Гю был нормальным? — Ну не оставлять же… Танос скептически осматривает его квартиру, видит единственную пачку лапши на столе, поднимает бровь, встаёт, подходя к окну, где сидит парень. — Stupid. Но круто. — Он молча, склонив голову, наблюдает, как Нам Гю поглощает и второй бургер со скоростью, приближенной к световой, с каким-то странным грустным отблеском в глазах. Бешеная скорость, с которой бьется дождь о все поверхности на улице, совпадает с ускоряющимся сердцем. — Ты, вроде, поговорить хотел. — Нам Гю сминает упаковку, откидывая её на заваленный мусором стол, молит свой тупой организм замедлить биоритмы, чтобы не оглохнуть от сердцебиения, отдающегося в ушах. Что, если бы щенячьи глаза не заставляли давление подскакивать? — Да… — Танос сводит брови, словно забыл, зачем пришел, трясет головой. — Я с Джи Ён расстался. Нам Гю ненавидит себя за то, что эта информация вызывает в нем только радость. Ни одна эмоция не проскальзывает на его лице, он сжимает челюсть, чтобы не начать улыбаться. Выдавливает из себя безразличное: — Круто. И что? — Говорил, что его не волнуют отношения Таноса. Хотя нагло пиздел. Еще как волнуют. Особенно их отсутствие. Вот только прекрасно знает, что шансы его равны нулю, а при очередном расставании — удваиваются. И даже минимальные знания математики подсказывают, что нихуя не меняется. — Да в том то и дело, что ничего. — Танос устало проводит по мокрым волосам, скрещивает руки на груди, снова смотрит как-то странно. Обглодыш запрыгивает на подоконник, пытаясь залезть на колени к Нам Гю, он выпрямляет ноги, подтягивая кота к себе под взглядом, сменившимся любопытным. — В смысле? — I don't give a fuck. Похуй мне. Как еще сказать? Расстались, да и пошла она нахуй. Это все, что я испытал, понимаешь? — Нет, не понимаю. — Если бы Нам Гю когда-то кого-то любил, может, и понял бы. Если бы знал, зачем люди вступают в отношения, может, понял бы. Но он не любит (верно?) и не знает. Танос трёт переносицу, достаёт из кармана новую пачку сигарет, распаковывает под внимательным взглядом. Достаёт сигарету, протягивая её за кончик парню. Нам Гю захватывает фильтр губами под пристальным взглядом, видит, как Танос сглатывает. — Вот, сигарета, да? — Он достает из кармана зажигалку. Ту, которая вечно перестает работать. Щёлкает пару раз, зажигая огонь, подносит к его лицу, прикуривает. — Ей нужен огонь. — Нам Гю затягивается, мозг буквально стонет от долгожданной дозы никотина. — Вот вторая. — Танос достаёт еще одну сигарету, показывая. — Ей тоже нужен огонь, но… — Он щелкает своей чёртовой зажигалкой по меньшей мере раз десять, но так и не выбивает искры из кремня. — Он не разжигается, понимаешь? Но зато она может разгореться по-другому… — Танос подходит ближе, зажимает сигарету между губ, берет парня за щёки, вынуждая не двигаться. Прижимает один конец сигареты к другому, сильно втягивает воздух, чтобы подкурить. Нам Гю задерживает дыхание, смотря на блядски идеальное лицо в паре сантиметров от себя: на втянутые щеки, прикрытые глаза, длинные ресницы, трепещущие от усилия, с которым тот втягивает воздух. Пялится на сухие губы, зажимающие сигарету. Здравый смысл распадается на части, когда Танос просто блять рядом. Что, если бы это было взаимно? — Мы играем в шарады или что? — Нам Гю берет себя в руки, поднимая бровь, глубоко затягивается до боли в лёгких, выпуская дым, тянется к форточке, открывая заедающий механизм только с третьего раза. Вместе со свежим воздухом впускает в квартиру дождь. — К чему это все? Зачем он принес еды, сигарет, зачем просит поговорить, зачем каждый блядский раз носит с собой эту зажигалку, в которой и газ кончается, и кремень на ладан дышит, раз через раз пуская искры. Каждый раз прикуривает от его сигареты. Словно, блять, специально это делает. Словно издевается. А что, если он знает? Что, если правда продолжает все это ради смеха, развлечения? Танос вздыхает, вытягивает руку, чтобы погладить уснувшего Обглодыша на его коленях. — Не хочу я её, понимаешь? Понимает. Вот это Нам Гю отлично понимает. Не хотеть женщин у него получается лучше всего на свете. Может быть даже лучше самоуничтожения. — И… — Не хочу, потому что когда она лезет целоваться, я о тебе, блять, думаю! — Танос выпаливает это так резко и таким обвиняющим тоном, что до Нам Гю даже не доходит смысл сказанного. — Мне извиниться или что? — Он затягивается, а затем три выжившие извилины начинают работать, заставляя подавиться горьким дымом и закашляться. — Блять, что ты сказал?! — Что слышал. Не заставляй меня повторять. А что если Танос перестанет быть тупым козлом? Тогда мир точно поменяется к лучшему. Нам Гю чувствует, как вся еда стремится на выход и, к сожалению, собирается воспользоваться экстренным. Что за бред? Ради чего все это? Шутки? Прикола? Где-то в рваных мокрых джинсах спрятан телефон с диктофоном? Момент, который он прокручивал в голове перед сном, когда мог думать перед тем, как вырубиться, обратился в какой-то кошмар. Представлять было приятнее, чем испытывать. — Ты под кайфом? — Нам Гю хочет встать, но слишком дорожит мурчащим пушистым созданием на своих ногах. Так что просто вытягивается вперёд. — Заваливаешься ко мне посреди ночи, чтобы поиздеваться или что? Очень смешно, Танос. Давай вместе посмеемся, а? «Нам Су такой идиот, думает, что мы друзья, вот умора»! — Он противным голосом тянет каждую фразу на манер показушного рэпа. — Нам Гю… — Танос сводит брови, подходя ближе. Нам Гю ненавидит свое сочувствие к коту, потому не может двинуться. — «Пялится на меня каждый раз, думает, что я не замечаю, зато наркоту толкает быстро и без вопросов, можно и потерпеть». «Интересно, как он отреагирует если я в очередной раз приду, чтобы рассказать, что расстался с какой-то шл…» Нам Гю затыкают сухие губы. Он замирает и сжимается, не зная, что ему делать, куда деться и какое стоп-слово в этом дурацком сне. Это же сон, верно? Вот, сейчас он это осознал и проснется в холодном поту и со стояком. Как обычно бывает. Как обычно все заканчивается. Обидно будет, если Обглодыш тоже окажется сном. Вот только он все не просыпается. Горячий рот ощущается все живее и живее, сердце бьётся больнее и больнее, а сигарета между пальцев тлеет. Горячий пепел осыпается на голую ногу, и Нам Гю осознаёт, что это нихуя не сон. Отпихивает Таноса, замершего у него на губах, как статуя. Недоуменно смотрит в черные глаза, непривычно нежные без голубых линз. Необычно горящие, дергающиеся из стороны в сторону в поисках ответов на какие-то немые вопросы. — Какого хуя, Танос? — Су Бон. — Его взгляд мечется между глазами и губами, заставляя сжаться. Это не может быть реальностью. Нет. Ни в какой вселенной это не может быть реальностью. Никаких «если» быть не может, когда речь идет о Таносе. Никакое «если» не сбывается, кроме тех вариантов, которые предполагают смешение запрещенных веществ. — Что? — Нам Гю не отводит взгляда от тёмных щенячьих глаз, задерживает дыхание, когда Танос снова приближается. Щекочет губы своим дыханием. — Мое имя, name. Ты не знаешь, что это та… Если Танос… Су Бон хотя бы в одной вселенной не ведет себя, как идиот, то Нам Гю хотел бы оказаться в ней. Или нет. Сейчас его устраивает и эта. Даже если это сон, пусть он тогда продлится подольше. Нам Гю выкидывает успевшую дотлеть сигарету в форточку, зарывается рукой в цветных волосах, размыкает губы, отвечая на самый идеальный поцелуй в своей жизни. Похуй, что горький от сигарет и какой-то полусолёный от привкуса высохшего дождя на губах. Нам Гю закрывает глаза, кусает, слышит удивлённый вздох, слегка расслабляется, позволяя взять контроль. Полностью отдается настойчивым губам, откидывая голову, тянет за волосы. Танос целуется именно так, как он представлял: жадно, резко, голодно и пиздецки горячо. Если шорты сейчас слетят сами собой, то Нам Гю ни в чем не виноват. Но Танос отстраняется, заставляя обреченно вздохнуть, глупо потянуться за удаляющимися губами, проводит по подбородку с ухмылкой, которую Нам Гю хотел бы набить на внутренней стороне век и видеть каждый раз, закрывая глаза. — What's my name again? — Если поцелуешь — скажу.