Один

      Альфред хлопает дверью с размаху, злобно и обиженно. На кого – не очень-то понятно, потому что злиться и обижаться он тут может только на себя.       Правда, всю вину он так или иначе складывает на Артура, потому что так проще думать, дышать и вообще жить. Но это совсем другой разговор.       Мушкет падает на пол, разорванная форма остаётся где-то на пороге дома. В комнатах тихо: своих многочисленных слуг Артур отослал ещё в самом начале. Артур, который в ответ на его жалобы о боязном одиночестве затолкал в дом множество людей и дал себе право приезжать ещё реже. Артур, который отказывался с ним нянчиться, но держал его за маленького ребёнка, неспособного на принятие своих решений.       Альфред думает: пускай. Пускай теперь жрёт плоды своей наглости и пустой требовательности. Хотел, чтобы все куклы плясали по твоей указке? Так посмотри, как их фарфоровые головешки бьются и крошатся в пыль, как разлетаются роскошные платья на грязные нитки.       Может, хоть так Артуру стало бы понятно, какая он конченая сволочь. Альфред усмехается: ну да, конечно. Артур такого никогда не поймёт. Корона на голове не позволит.       Альфред знает, что он прав. Он жалеет только о том, что Мэттью так и не решился пойти с ним, так и остался в этих хищных лапах. Вот это действительно потеря, трагедия. А наказы Артура и его вечное недовольство имеют место существовать только на помойке. Альфред не хочет их слушать, он устал, а ещё он вырос. Артур опоздал с воспитанием лет так на сто, и это вызывает у него приступ истерического смеха, такого, что мгновениями лёгкие жжёт от нехватки воздуха.       Альфред не дурак, он все знает, все понимает. Что давно пора было выступать, что надо было поменяться ролями. Что времена меняются, и не его проблема в том, что Артур закостенелый идиот и не хочет ничего перестраивать. Понимает, что сделал смелый и сильный шаг, что Чарлстон и Манхэттен за ними, что надо ликовать.       А ещё Альфред слишком хорошо понимает, что не понимает ровным счётом ничего. Кроме того, что ему очень страшно и очень больно. Потому что теперь в этом огромном доме он действительно один.