Подарок

На столе лежала еда, бутылка Пепси и бутылка шампанского. Этот факт казался Нине диким — на новогоднем столе просто не может стоять Пепси вместо Кока-Колы, это абсурд. Родители о чём-то говорили, вспоминали прошедшие дни, делились впечатлениями с корпоративов. Нина только слушала и время от времени съедала вилку оливье или шубы, или отламывала кусок мандарина. По телевизору шёл Голубой огонёк, но даже к нему сейчас Нина отнеслась снисходительно. Сколько угодно картонный и выдуманный, он каким-то образом подпитывал атмосферу дома и уюта — возможно, потому, что нравился родителям, и их удовольствие отзеркаливало в Нину, — в чём она сейчас весьма нуждалась. Потом на экране возникла Спасская башня, президент произнёс речь, с боем курантов папа, мама и Нина достали бумажки, написали пожелания, сожгли в огне свечей, утопили в шампанском и выпили. Мама ушла в другую комнату и вернулась с красно-зелёной коробкой. — У нас для тебя подарок, — сказала она и протянула коробку. Нина сняла крышку и увидела котёнка. Непропорционально долгие две секунды в её голове была тишина. «Что?» — раздалась первая мысль. «Это шутка,» — вторая. Нина показалась себе до глупого крошечной, как пылинка, на самом полу в огромной комнате с необъяснимо огромными предметами, с возносящимися в космос туловищами родителей и их, находящимися за краями видимой вселенной, головами с умилёнными лицами. Ей даже стало жалко себя, на короткий момент. «Разве можно так?» — третья. Улыбки родителей дрогнули с тенденцией вниз, они замерли, увидев поток мыслей Нины; увидев, но отказавшись воспринять и осознать его . — Что-то не так? — спросил папа. — Не нравится? Котёнок был очень маленьким, очень пушистым и очень милым, отчего казался ещё более мерзким. Хотелось его утопить. Хотелось взять увесистый кухонный нож и отрубить ему голову. Хотелось выкинуть его в окно, в глубокий снег, чтобы он медленно умер от холода. — Ничего. Нравится. Выпитое шампанское мягко и сильно надавило на горло, вызывая тошноту, гирлянды, развешенные на стенах, мигали и мигали, постоянно, будто назло, меняя ритм, ёлочные игрушки блестели слепящим блеском, а на экране телевизора, в эфире главного новогоднего шоу, находились смеющиеся лица, которые смеялись всегда, без какого-либо повода. Она встала, отнесла в свою комнату котёнка и так и оставила рядом с кроватью, в коробке, а сама села на край и уставилась в стену. Одной из немногих вещей, которая не вызывала передозировку сахаром, была рамка, стоявшая на столе. Рамка содержала фотографию Нины и Бобо. Тошнота усилилась, что было странно, потому что кроме шампанского Нина ничего не пила, и самого шампанского выпила немного, и закусывала обильно. Однако стены темнели и закручивались, и комната сжималась и разжималась, наседая на Нину, и та отвлекалась воспоминаниями о том, как Бобо любила лежать на её солнечном сплетении, как было неудобно спать, когда она приходила ночью, но прогнать кошку было невозможно, потому что она очень осторожно клала голову на одну из грудей, и дышала своим тихим дыханием, прикасалась вибриссами к носу и щеке, от чего было щекотно, и хотелось провести рукой, чтобы убрать щекотку, но спать хотелось больше. Котёнок зачем-то начал пищать, и что-то отвратительное было в этом писке, отчего помещение с новой силой вжалось в Нину. Оставаться здесь дольше было очевидно нельзя, и она набросила на себя вещи, висевшие на стуле, бегом пронеслась мимо кухни и высыпалась на улицу, обуваясь по дороге. Нина не курила, но тогда ей неотвратимо хотелось закурить, так что путь был моментально размечен — до ближайшего круглосуточного ларька, там взять пачку и зажигалку и, только выйдя на улицу, сразу же прикурить. Это желание было сродни фанатизму, и, возможно, такая конструкция нужна была сознанию, чтобы спастись от невидимой лавины, которая следовала за Ниной, надвигалась медленно, но без остановки, она катилась ровно по её следу, дышала в спину и разве что не наступала на пятки. Нина боялась обернуться назад, даже понимая, что она ничего не увидит, что урагана этого вовсе нет, а если и есть, то он лишь в её собственной голове. Чтобы отвлечься от своего какого-то почти хтонического страха, она занималась двумя вещами — шла вперёд (обычная ходьба удивительным образом успокаивала) и разглядывала новогодние вывески и огни. Вдоль всех витрин магазинов висели такие же гирлянды, и каждый баннер демонстрировал обычную рекламу в сиропно-сладком оформлении, всегда одинаковом, так что в голове всё мешалось — дорога, ветер, снег, сладости, огни, редкие пьяные прохожие с пьяными радостными лицами, алкоголь, оливье, шуба, мандарины, мама, папа, Голубой огонёк, мёртвая Бобо. Буран, не реальный, а внутричерепной, возбуждённый задетыми чувствами и воспоминаниями, не исчезал с периферии внимания, он выделялся из всей этой кастрюли новогодней патоки, его не удавалось игнорировать, он воплощался, становился всё более реальным, так что сейчас, обернувшись, можно было бы на мгновение заметить фигуру человека, якобы преследующего Нину, и от этого было ещё более страшно. Забежав внутрь ларька, она сразу подошла к пустой кассе и попросила сигарет и зажигалку. Достала из кармана куртки паспорт, из него вытащила единственную купюру в пятьсот рублей, и в этот момент в магазин вломились несколько человек, весело и громко говорящих друг с другом. — Нинка! — из толпы заорала подруга, и внимание большинства обратилось к ней. Цунами подобралось слишком близко. Ноги подкосились, и Нину смыло яростным потоком. В разгорячённых морозом, алкоголем и праздником лицах она не видела ничего знакомого, она видела в этих людях враждебных монстров, в лучшем случае поражённых бешенством собак, в среднем случае — неописуемых чудовищ из далёкой, непостижимой реальности, и управление мозгом взяло нечто, сидевшее в Нине и являвшееся иногда ей, и в мире осталось три вещи — пачка с зажигалкой, лежавшие на кассе, которые она схватила, не дождавшись мелочи — её в тот момент в мире не существовало — и бросила в карман, и третья вещь — входная дверь, через которую Нина вынырнула на улицу, растолкав всех монстров, притворявшихся её подругой и подругами подруги. Была косвенно ещё четвёртая вещь — длинная извилистая дорогая, которой Нина бежала — несколько минут? часов? ощущения не давали правдивого ответа, — до ближайшего закоулка. Водоворот, поглотивший Нину, не думал выплёвывать её на берег. Нина барахталась в океане кипящего рождественского какао, посыпанного блёстками, мишурой, яблоками в карамели, красными свечами, и чужеродные предметы резали и саднили её обожженную горячей жидкостью плоть, и, как она догадалась, это было то место, откуда родились те ужасные новогодние существа — они чувствовали себя комфортно в этом кипятке новогодней приторности, они дышали ей, как Нина воздухом; впрочем, они могли дышать и обыкновенным воздухом, а вот с забившейся в лёгкие патокообразной массой Нина не могла справиться и шла всё глубже и глубже ко дну. В эту пучину должен был отправиться котёнок, а не она, этот глупый предмет — именно так котёнок позиционировался родителями Нины, и именно так ими, как выяснилось, позиционировалась Бобо — тогда всё верно, один предмет можно заменить другим. Только вот Бобо, к большому в данный момент сожалению, не была предметом, а следовательно, могла страдать, как полгода назад, за пару месяцев до своей смерти, когда в одну из ночей всех разбудил её крик. Бобо корчилась на полу, в луже своей мочи, издавая дьявольские вопли, и Нина бы отдала много, чтобы никогда — ни тогда, ни когда больше — не слышать ничего подобного, она не могла смотреть на Бобо, не могла слушать, и лишь думала, что она одна виновата в том, что раньше не заметила ничего странного в ней — пусть даже ничего странного в ней не было, всё равно виновата, — что не отвела к ветеринару, что не предотвратила происходящий кошмар, и что это она, Нина, должна корчиться и кричать, лёжа на полу, обоссавшись от боли неизвестной природы, вместо Бобо. И это Бобо должна была пойти в лес двадцать первого декабря, в самую длинную ночь, выкопать в лесу яму и положить туда тело Нины, а не наоборот, это Бобо должна была прийти домой, сказать родителям короткое: «Всё,» обняться с ними, а затем на новый год получить от них новую Нину в коробке, отравиться двумя глотками шампанского, сбежать от себя в ночь, осознать разрезающую сознание пополам мысль, что мёртвая Нина для мамы и папы была лишь одной из множества взаимозаменимых вещей — и утонуть наконец в расплавленных огнях нового года. Может быть, Нина совсем бы утратила своё «Я», оформленное как «Я — Нина», и оно распалось бы до «Я — Бобо» — а возможно, даже до «Я — Нина и Бобо», — если бы реальность вовремя не притянула её к себе, выдернув из самого сердца ревущей пучины. В момент, когда Нина осознала себя находящейся в неосвещённой внутренности какого-то двора, тошнота достигла критической точки и её наконец вырвало. Кислота желудочного сока усиливалась кислотой шампанского, и это было так невыносимо, что Нина чуть опять не поклялась, что никогда больше не прикоснётся к алкоголю. Рвота, какой бы гадкой ни была, очищала и от мыслей — с каждым толчком дряни в желудке и дряни в голове оставалось всё меньше, и, только полностью закончив, она села на снег, совершенно опустошённая, облокотилась о незаблёванную часть стены и закурила, смотря на отсвет новогодних огней с главной улицы. Тайфун остался позади. Оставшаяся часть ночи была как в тумане или сне — Нина дошла до дома, что-то сказала родителям, промыла рот большим количеством воды, упала в кровать, и, прежде чем заснуть, долго ещё лежала, размышляя, над чем же всё время смеются люди на Голубом огоньке.