Даже от мудаков бывает польза

То утро Карни помнил одновременно смутно и пиздецки отчетливо. Разбудил его звонок бати, голос которого звучал до чертиков испуганным. О чем именно он спрашивал или говорил — Карни точно не запомнил, но тут же проснулся. Нет, он был не на дежурстве — но был бы, если бы не мудак Терри, в очередной раз поменявшийся на ночь. Что показывали и рассказывали в новостях — он уже тоже не мог рассказать. Зато что-то отвратительное, холодное и липкое, пробравшееся под ребра, запомнилось очень хорошо. Как и звенящая пустота в голове. Он сейчас мог быть там, он мог быть там, мог быть там. Вроде бы Карни полез в телефон посмотреть график дежурств, чтобы понять, кто оказался в заложниках у этих ублюдков, но уронил его. И еще раз. А потом позвонила сеструха: у них всех развели по камерам, эвакуировали гражданских и вызвали подкрепление... Карни смутно помнил, как ехал за колонной техники нацгвардии под гудящими в небе вертолетами. Зато отлично — как от тюряги в небо вились струйки дыма. Сейчас он абсолютно точно не мог ответить, на кой хуй вообще поехал, потому что толку от него там не было никакого. Он слышал стрельбу, крики и даже не пытался представить, что происходит за стенами. Хотя, скорее — боялся представить, потому что ничего хорошего там не происходило. И он должен был быть там. Он был бы там, если бы не мудак Терри. Если бы не мудак Терри, Карни мог бы быть мертв. Сначала избит и, вероятно, выебан и обоссан, а потом уже убит. Следующие недели слились в одну бесконечную рабочую смену с постоянными вызовами в морг на опознание всех подряд: и друганов, и просто коллег, и зеков. Того, что осталось от друганов, просто коллег и зеков. А потом был этот дурдом с палаточным лагерем и кучей выживших мразей, просто убившей надзирателей. В палаточном городке были свои правила, которые некоторым оказалось очень сложно пережить. Карни не было тогда на смене, его не выебали, не обоссали и не убили. Наверное, он спал чуть лучше, чем Карим. Но в первый раз он прошел по знакомым коридорам на следующий же день после штурма — помогал поисковым командам искать трупешники и не затеряться в запутанных коридорах, которые, по идее, должны помешать зекам совершить побег. Воняло горелым, воняло дерьмом и, иногда, воняло кровью. Карни узнавал и не узнавал тюрягу. А еще ему утром крутили записи с уцелевших камер и от журналюг и нацгвардейцев, чтобы он и по ним тоже опознавал и зеков, и других сотрудников. Твою ж мать, сотрудников, чья форма пропиталась их же кровью, которым просто могли пальнуть в ебало. Сотрудников, на чьем месте был бы Карни, если бы не мудила Терри. Мудилу Терри тоже убили. И всем было похуй, что он тоже нацик, что он помогал другим нацикам хорошо себя чувствовать за забором. Мудака Терри убили довольно жестко. При этом мудак Терри был на посту, где в это время в этот день должен был бы быть Карни. Но его не было, потому что он был в ночь. Хер знает, зачем Карни поехал в тюрягу снова, когда жизнь вроде как вошла в привычное русло, они перебрались с зеками во что-то с крышей и добротными стенами, а у него появилось понятное расписание дежурств на месяц вперед. Старое здание законсервировали, но пролезть внутрь труда не составило. Его никто не охранял, потому что все, что было ценного, либо уничтожили при бунте, либо вывезли после него. Было промозгло. Карни вжал голову в плечи, пересекая тюремный двор. Ему очень не нравилось слово «казнь», но в этом самом дворе именно что казнили его друганов и просто коллег. Казнили. Предварительно избив. И выебав. Потому что эти подонки считали это чем-то правильным. С трудом верилось, что еще совсем недавно здесь кипела жизнь. Зеки торговали наркотой, иногда дрались, решали свои проблемы и строили бизнес. Под четким наблюдением Карни и других надзирателей. Для кого-то они отворачивались, а кому-то — доставалось. Вся эта хуйня, весь этот мир, построенный за забором с вышками, до недавнего времени казался Карни понятным и устоявшимся. Со своей иерархией, со своими порядками. Все можно было решить и обсудить. Но однажды кто-то где-то перегнул, и вот он проходит мимо места, где расстреляли нескольких его друганов. Сейчас ничего об этом не напоминало. Кровь давно уже смыло дождем, никаких коповских номерков не осталось. Только абсолютно нестираемая из мозга картинка, как Эду Симмонсу стреляют в ебло. Эду, блядь, Симмонсу. Вообще, Карни был типа молодым. А вот парни вроде Эда — уже «стариками», которых все знали и если не уважали, то как минимум побаивались. До недавнего времени Карни хотел быть как Эд. До того самого момента, пока Эду не выстрелили в ебло. В пустых коридорах гулял ветер. Воняло гарью. Все еще. Хотя от пожара много где лопнули стекла, и сейчас, зимой, в пустые окна насыпало даже снега. Воняло и гнилью, запустением. Чем-то покинутым. Тюрягу давно отрубили от коммуникаций. Поэтому было непривычно темно, холодно и тихо. На бывшем посту Карни был бардак. Экраны разбиты, кнопки расплавлены, кресло, на котором он любил крутиться, валялось на полу с отломанными колесиками. Сидушка пропиталась кровью мудилы Терри. Его застрелили прямо здесь, на этом ебучем кресле, на котором так любил разок-другой крутануться Карни в начале или конце смены. Сидушка была вся черная от засохшей крови мудилы Терри — Карни догадался об этом лишь потому, что знал, какого цвета она была раньше. Ну и по подтекам и брызгам на полу. Сквозь закопченные мутные стекла пробивалось слабое зимнее солнце. Редкие падающие снежинки красиво мерцали в его лучах. И Карни подумал, что было бы неплохо увидеть что-то такое перед смертью. Это хотя бы красиво. Но, скорее всего, как и мудила Терри, он бы увидел только панику и ствол дробаша, который ему суют в рот. Карни ненавидел мудилу Терри, но был ему благодарен. Потому что не хотел бы подохнуть на этом ебучем посту. Карни вообще пока не планировал подыхать. У того же мудилы Терри была весьма горячая вдова, а Карни все никак не мог найти, как сейчас любили говорить, баланс между работой и личной жизнью, чтобы его тоже хоть кто-то ждал дома и он мог ради кого-нибудь просить парней поменяться сменой... Хотя... Не поменяйся сменой мудила Терри, это ебучее кресло пропиталось бы кровью Карни. И нихуя бы он не смотрел сейчас, как снежинки, сверкая, опускаются на пол, по которому больше никто не ходит. И не будет ходить. Потому что все это огромное, еще совсем недавно живое здание покинуто, оставлено, брошено. Даже жалко, что ли. Будь оно не в Кингстауне, его бы, может, подлатали и снова использовали. Где-то Карни слышал, что из тюряг иногда делают всякие развлекухи для туристов, типа гостиниц или хотя бы музеев. И там тоже умирали люди. Но эта тюряга — в Кингстауне, и тут никаких туристов нет и никогда не будет. Даже какого-нибудь крутого мемориала, как про 9/11, не сделают. Хорошо если прикрутят мемориальную доску. Укажут там всех погибших сотрудников, копов и нацгвардейцев, может. И пару раз в год кто-то будет приезжать. В дату начала бунта. И в дни рождения погибших. Хотя вряд ли, конечно. Вот если бы Карни погиб, то хер бы его батя приезжал — бухал бы у себя дома. От души, но один. Сестра бы тоже, может, выпила бы — и все. Не поехали бы они в эти ебеня на его день рождения. Интересно, а вдова мудака Терри приедет сюда на его днюху? Или чисто у себя дома нажрется или в кабаке, где они вечно вдвоем зависали? Была ли она на этом посту? Смотрела ли в это закопченное от пожара окно? Трогала ли кресло, пропитавшееся кровью ее мужа — мудака Терри? Если нет, то вряд ли приедет. Карни даже не заметил, как сгрыз все ногти на левой руке, пока выходил из корпуса. Хули он их вообще грыз, слоняясь по заброшенной тюряге? Его там не было в тот день, с ним ничего не случилось. Он в полном порядке. Он в полном порядке. Он в полном порядке. С ним ничего не случилось. Абсолютно ничего. Он даже в лучшем положении, чем был до бунта, потому что теперь он — главный контакт Майка Макласки. Лучший контакт Майка Макласки. Самый близкий контакт Майка Макласки. Майка Макласки, который и сам чуть не сдох в этом дворе. Который своими глазами видел, как Эду Симмонсу стреляют в ебло. И которому ошметки мозга, костей и кожи Эда, вероятно, прилетели в собственное ебло. Майк Макласки и то был там в тот день. Не Карни. Но Карни был бы, если бы не мудила Терри. Краем уха Карни слышал, что Майк Макласки отказывается приходить в эту нахуй заброшенную тюрьму. И сложно его осуждать. Откровенно говоря, Карни так и не понял, нахуя пришел сам. Вероятно, чтобы очередной раз удостовериться в том, что даже от мудаков бывает польза.