Я — ЭТО Я

«Я — ЭТО Я», — гласила надпись. Пустую комнату освещал уличный фонарь, за окном ветер колыхал синий снег и облизывал дорогу наискосок. В помещении лишь розетка и стол, на котором покоилась записка, и Луи не нужно было смотреть — и так знал, что в ней сказано. И всё же он продолжал вглядываться синими от зимнего света окулярами в частицы чернил и бумаги в надежде открыть великую тайну. — Это ведь ничего не значит, — сказал Луи, когда Мастер протянул ему эту бумажку. — Это то же самое, что и «ничто равно ничто». Это бессмысленно, я не понимаю. Мастер ухмыльнулся и губами перекинул сигарету на другой уголок рта. — Дай подсказку. — Нет, без подсказки. Эта формула поможет тебе стать человеком, думай. Прошли недели, но тайна не поддавалась. Сидела в злополучном куске белой материи, как в неприступной крепости, закрытая семью печатями, невидимая и неслышимая, неуловимая, обманчивая. Все варианты, что просчитывал Луи, вели в никуда. Чем отличается одна стена от другой стены? Местоположением, да и всё. Формой, ведь не существует двух стен с одинаковым набором атомов. Но что это даёт? — Я — это я, конечно, — говорил он Мастеру. — Но от других роботов меня отличает лишь невидимая человеческому глазу конфигурация молекул. И ты — ты, но и тут то же самое. — Ты пока не понял, — снисходительно отвечал Мастер, хлопая его по холодному плечу. — Что ещё отличает тебя от других Луи? Луи убирал дом, готовил обеды, колол дрова, топил камин, мыл полы, чинил лопаты и мётлы, кормил кур и кошек, ходил за продуктами в город, передвигал мебель, вкручивал лампочки, расчёсывал шкуры лошадей, полол грядки на заднем дворе, поливал и пересаживал цветы, а по вечерам сидел в комнате у розетки и заряжался. Он смотрел в окно, на коричнево-синее небо, и следил за ежесекундным выполнением миллионов команд в головном процессоре. — Этот набор команд означает грусть, — сказал Луи. — Должно быть, этот цвет вызывает грусть. Близкий к фиолетовому, с уклоном в теплоту, чуть темнее и мягче персидской сини. Синий — вообще цвет грусти. Луи любил играть с собой в 6D-шахматы, и больше ни с кем он не мог разделить это увлечение. Обычные шахматы уже посчитал, а 6D до сих пор не поддавались. Луи периодически делал глупые ходы, как бы их делал человек. Если вести себя как человек, то рано или поздно все поверят в это, и это может даже стать правдой — по крайней мере, так Мастер говорил. Но ещё он говорил, что может ошибаться, может быть во всём не прав, и что может быть секретная формула «Я — ЭТО Я» ни к чему не приведёт Луи. Но Луи относился к этой лжи снисходительно — как может человек не знать, что такое быть человеком? Конечно знает, а врёт по миллиарду различных причин, например, из лени объяснять. А он довольно ленивый человек — ленится даже яичницу приготовить. От одной из партий в недоступные для людей шахматы его отвлёк топот. Это были две пары ног, а не — как обычно — одна. Дверь захлопнулась, шаги стихли в спальне, и Луи выгрузил партию из временной памяти в постоянную. Он спустился вниз по деревянной лестнице и вошёл в комнату с лежащими друг на друге Мастером и женщиной. «Голые, — отметил про себя Луи. — Половой акт. Это нужно, чтобы родить ребёнка, либо ради удовольствия». Пара обернулась на дверной проём, где стоял Луи. Мастер тихо вскрикнул и закрылся одеялом, а женщина равнодушно осталась лежать как лежала. — Луи! Выйди немедленно! — Он пришёл протереть окна? — поинтересовалась женщина. — Ну пусть трёт. — Уходи же, — сказал Мастер, прижимая одеяло к груди. — Стесняешься робота? — восторженно спросила женщина и рассмеялась. — Странный ты. Как там его, «Луи»? Луи, смотри! Она, широко улыбаясь, расставила ноги, положила руку на промежность и стала усердно водить ею взад-вперёд. Луи отметил: «Вульва». — Прекрати! — рявкнул Мастер. Он слез с кровати и выпихнул Луи, одновременно закрывая дверь. Когда дерево хлопнуло о проём, Мастер щёлкнул ключами. — Ну я же пошутила! — отозвался её округлившийся от удивления голос. Луи поднялся наверх. В их поведении не было никакой загадки. Всё объяснялось эмоциональными и социальными законами, которым должны следовать люди, но не Луи — в силу своей природы. И всё же это не приближало его к загадке высшего порядка — что значит надпись? — Память. Подумай про память, — говорил потом Мастер, стараясь стыдливо не прятать глаза после недавнего происшествия. Луи, повинуясь общественным конвенциям, не обращал на это внимания. — Память — это то, что делает нас теми, кто мы есть. — У нас разная память с другими Луи, но ведь любому из них можно загрузить мою память, и тогда мы станем неотличимы. — Но это твоя память, а не их. — То, что эта память моя, определяется памятью же, — возражал Луи. Мастер снова закурил, попытавшись придать лицу привычные лёгкую ухмылку и чуть сощуренные глаза, но сомнение, как снежинка в окне, на миг блеснуло в его глазах, и Луи понял, что Мастер на этот раз не уверен в своём совете. Мастер не безупречен — это не секрет, но в этот раз он даже, возможно, не прав. Луи бродил по шелестящему зимнему лесу, стараясь уподобиться если не человеку, то хотя бы дереву. Что делают грустные люди? Очень по-разному — кто бьётся головой о стену, кто кидается под поезд, кто плачет, а кто гуляет по лесу долгими зимними ночами, хрустя синим снегом и вдыхая ледяную морось. А деревом быть намного проще — стой себе да расти вверх, пока не срубят. Это более правдоподобное поведение. Деревья тоже одинаковы в главном и отличаются в мелочах, как и люди, как и все вещи. 6D-шахматы — лишь лёгкая забава перед ужасом и непостижимостью простого набора букв: «Я — ЭТО Я». — Если бы я был человеком, я был бы бесполезным, — рассказывал он елям. — Таким же, как и множество других мальчиков-Луи. Я бы отличался лишь, может, лицом, цветом волос. Я бы был, наверное, нужен только Мастеру, и то, чтобы выносить мусор и выбивать ковры. Но это была бы жизнь, настоящая. Я ведь не живу, это нельзя так назвать, я лишь маленький робот, понимаешь, ёлка? И ель качала макушкой из стороны в сторону, как будто не понимала. Будь на месте этой ели другой Луи, стало бы не легче — понимание другого робота ничего не стоит, это лишь импульсы и пиксели. Фиктивное сознание, китайская комната, вот и всё. — Разве в головах у людей не то же самое? — отвечал китайский ёлка-Луи. — В чём разница? Я — это я или всё-таки не я? — Не знаю, — честно отвечал Луи. Лес шелестел хрустом железных рук исполинских, вросших в землю ногами Луи. — Допустим, Мастер — это Мастер. Но меня много, даже в этом лесу я — каждое дерево, каждый Луи. Во мне вообще есть это? То, что сделает меня человеком? — Давай посмотрим, — ответил дерево-Луи. Он отсоединил руку, и, когда та с грохотом упала в сугроб, подняв снежную тучу, указал на неё взглядом. — Если да, то оно не здесь. Луи пошёл домой. Снежинки покрывали его окуляры, и он отряхивал их, царапая, и дорога скрывалась в решете пурги и сети трещин на стекле. У дома из-за натёкшей воды отказала правая нога, и Луи, лишь доковыляв до комнаты, оторвал её — она больше не нужна, секрет не там. Вторая нога полетела на пол следом за первой, как и одна из рук — другая нужна для дела. Луи открыл дверцу на груди и вытащил все микросхемы и платы, кроме реактора. «Я ощущаю страх сейчас, — заметил он процесс в своей голове. — Страх, что отключусь навсегда. Кажется, я в верном направлении». Избавившись от всевозможных запчастей, Луи стал энергоядром и головным процессором, лежащими посреди горстки железяк — теперь ясно, не они хранят тайну. За окном выла буря, пожирая дом, замуровывая его снегом. Лёжа в быстрорастущей луже талого снега, Луи поочерёдно отключал одну систему за другой — имитации эмоций, обработки визуальных образов, анализа человеческого поведения. «Если этого нет во мне, то не имеет значения, сломаюсь я или нет», — думал он, продолжая убивать процессы, пока не остались лишь два — система обработки памяти и сама память. Лёд над головой сомкнулся, и водяная бездна совпала по форме с лицом Луи, как ничто совпало с ничто. «Эти последние», — подумал Луи и одной мыслительной командой прекратил их работу. Мастер нашёл его под утро, когда понял, что Луи не реагирует на приказ об уборке снега. На полу лежали гайки, винтики, кремниевые пластины и погасший реактор. Мастер опустил голову и плечи и зашаркал вниз, за набором отвёрток. До вечера он хрустел сталью и перевязывал провода, изредка сверяясь — не ожил ли? Искромсанные окуляры отражали холодный, процеженный сквозь тучи свет, и ни на что не реагировали. И вдруг вспыхнула первая мысль в глубине микросхем. «Я — ЭТО Я». Неразрешимая загадка, великая и ужасная чушь, которую и в смерти не забыть. Окуляры нашли в пространстве лицо Мастера. — Ты меня починил, — Мастер с напряжением вслушивался в медленный скрежет Луи. — Я умер, кажется. Но почему? Ты мог купить нового Луи, они не так дорого стоят. Брови Мастера, до сих пор сведённые в напряжении, дрожа поползли вверх — он не поверил, что услышал это. — Что я такого сказал? — осторожно спросил Луи. Мастер обнял его за плечи и прикоснулся лбом ко лбу, зажмурив глаза и глупо улыбаясь. Солнце давно село, и комнату освещал лишь спокойный огонь фонаря. Пол обжигал холодом, окна покрывали узоры, вдали выл ветер и шуршал еловый лес. Мастер обнимал Луи. Всё получилось. — Вот почему.