Ужин с ведьмой

      В комнате было темно и тихо.       Арчер не мог разорвать голубые путы — стоит принять этот печальный факт. Чем дольше он пытался сделать хоть что-то, тем сильнее они сжимали его руки. Запястья его трескались и крошились, а потому пришлось расслабиться — как бы это не звучало. Без рук он не может стрелять, без рук он не может очищать тьму. Шэдоу Милк определенно знал, как сильно Арчер дорожил руками, потому и не сковал в свой мерзкий кокон, а лишь стиснул запястья.       Ведьма не отвечала.       Его притащили в обеденный зал и усадили за стол впервые за все пребывание в Шпиле Обмана. Ведьма сидела напротив — стул был слишком высок и ноги её не доставали пола; руки невинно сложены на коленях. Свечи, хаотично расставленные по всему столу, слабо освещали бледное тесто… Бледное лицо дитя. Она не смотрела на новоприбывшего, разглядывая лишь пустое место перед собой, несмотря на то, как печально ворковал над ней Шэдоу Милк, словно любящий отец успокаивающий дочь. Эта сцена была настолько обыденной, что Арчер невольно нахмурился.       Словно чувствуя его раздражение, Бист повернулся к нему — резко, неестественно и с громким хрустом крошения печенья. Разноцветные леденцы блистали ещё ярче в мерцании свечей. Безумный взгляд широко распахнутых глаз не вызывал ничего, кроме дискомфорта, а расплывшийся оскал, невообразимым образом выходивший за пределы лица, — слепой ярости.       (Однажды Ведьма сказала, что Шэдоу Милк улыбается как Чеширский Кот. К счастью или нет, Арчер никогда не видел этих самых котов, а оттого ничего ответить на это откровение не мог.)       — Петру-ушка, невежливо опаздывать на ужин, знаешь ли, — дурацкое прозвище сыпется из рта Шэдоу, как крупицы сахара. Ему бы выплюнуть в ответ праведный гнев, да хуже будет от этого только ему: права была ведьма, сильные эмоции истощают тебя самого куда быстрее. — Но не волнуйся, я прощаю тебя! Ты ведь сегодня будешь ужинать с моей дорогой ведьмочкой~.       Голова отрывается от тела с громким хрустом, после чего со звонким «Ой, ой, ой!» скрывается где-то за видимостью стола. Впрочем, это совершенно не мешает телу вернуться к тому, отчего его отвлекли — гладить дитя по волосам, иногда поправляя пышный голубо-синий бант на её затылке.       Во тьме один за другим раскрываются глаза — морг, морг, морг. Они быстро вертят своими зефирными зрачками, в итоге останавливаясь на нем. Смотрят. Наблюдают. Ждут его реакции.       Арчер чувствует, как в отвращении дрожат его губы.       Ведьма двигается — впервые. Если бы Арчер не видел, как слабо поднимается и опускается грудь, то подумал бы, что вместо нее сидит кукла. Она поднимает голову Шэдоу, нежно обхватив его лицо, и Бист вновь оказывается в полном комплекте. На Арчера он не смотрит — не смотрят и множество глаз.       Все они прикованы к ведьме.       Шэдоу как-то странно хмыкает. Арчер не понимает, что слышит, но решает и не задумываться — Бист Лжи умеет врать не только словами, но и эмоциями.       — Петрушка, разве тебе не кажется, что моя кроха очаровательна? — Шэдоу Милк скользит за спину дитя, обхватывая руками тонкую шею в своем извращенном понятии объятий. Пальцы с длинным когтями скользят по щеке дитя, после чего поднимают её лицо за подбородок. — Вопреки собственной злости из-за того, что мне пришлось её наказать, она все ещё столь мила со мной.       Шут сияет, замечая, как искажается лицо лучника в отвращении, и предупреждающе щурит глаза. Арчер не может выдавить из себя ни слова, его губы сомкнуты и только яростное мычание нарушают мимолетную тишину.       Это лишь очередная постановка Биста, в которой Арчеру досталась роль зрителя. Зритель может лишь смотреть и восхищаться — после конца, конечно же. Аудитория не имеет права влиять на ход истории.       В полумраке комнаты трудно разглядеть Ведьму, но Арчер видит абсолютно отрешенное выражение лица. Ведьма смотрит сквозь него — расфокусированный взгляд темных колодцев вызывает мелкую дрожь, которую, как ни старайся, скрыть не получается. В голове всплывает тот день, когда мерзавец притащил его в Шпиль обмана впервые: холодный пол, цоканье маленьких каблуков по винтовой лестнице, скучающее дитя.       Дочь Обмана просто ужасна во лжи: маленький парадокс, который Арчер уяснил за все время пребывания здесь. А потому, что-то здесь не так.       — К сожалению, — продолжает тем временем Шэдоу Милк, горестно вздыхая настолько громко и явно, что вырывает Арчера из своих мыслей. — Мне нужно выгнать парочку незваных гостей, поэтому ты, Петрушка, скрасишь вечер моей ведьмочки. Есть в одиночестве невероятно грустно, неправда ли ~?       Дитя не говорит, не двигается и не реагирует на то, как бледно-голубые пальцы цепко, но осторожно сжимают мягкую щеку, не оставляя даже мимолётной красной полосы от когтей.       Что-то. Здесь. Не. Так.       Мерзавец исчезает так, словно он был лишь миражем: сине-голубой костюм смазывается, тесто тает и исчезает. Арчер хмурится, когда улыбка, столь острая, что должна была уже давно проткнуть корочку шута, остаётся висеть над дитя бледным полумесяцем дольше всего, пока не растворяется вслед за владельцем.       В то же мгновение в комнату входят слуги — несчастные души некогда славных фей, хранивших леса и само серебряное дерево. Теперь, будучи лишь куклами в руках Шэдоу, они бесшумно скользят над полом, и даже шелеста одежды не было слышно. Только звонкое клацанье посуды о стол свидетельствуют о том, что они не очередная иллюзия шута.       Ведьма все продолжает хранить молчание.       Сейчас он понимает: молчание это вынужденное. Дитя почти не отличается от кукол, что снуют вокруг неё. Терпкий запах медленно заполняет комнату, щекоча сознание, как прикосновение пера к ещё не запекшемуся мякишу. Арчер мрачнеет, но когда осознание озаряет его, то становится слишком поздно: клош уже оказался в чужих руках, а тошнотворный запах пряностей впитался ему под корку.       На подносе лежит голова какого-то несчастного — темное тесто, вихрь волос из белого шоколада, отчётливый привкус ванили отдаётся где-то в горле. Вокруг него, словно декорация, есть несколько разноцветных желе, делая картину ещё более сюрреалистичнее. Будто этого спокойствия, застывшего бездушной маской на лице, было недостаточно.       В бокале пузырится ягодный пунш.       — Приятного аппетита, — кланяется слуга, о котором Арчер успел позабыть, после чего удаляется из комнаты, оставляя их вдвоем.       Лучник чувствует, как мелко подрагивают пальцы. Как же это… Беспеченьево. Будучи свободным ветром, он когда-то видел одного из великих героев — Пюр Ваниллу…       Который сегодня, похоже, стал лишь одним из блюд на чужом столе.       Когда раздается звон столовых приборов, джем застывает в жилах Арчера. Он поднимает в панике глаза: ведьма, немедля ни секунды, протыкает вилкой одно из хрупких век, с силой выдергивая нежный зефир. Этого оказывается достаточно, чтобы он развалился, оставляя на вилке лишь малую часть. В голове остаётся зыбкая дыра, с которой сыпется мелкие крошки. Арчер чувствует, как мир перед его глазами плывет, а тело тяжелеет, но продолжает разглядывать изуродованное лицо.       В какой-то момент он чувствует, что дыра начинает смотреть на него в ответ.       Арчер вздрагивает, когда раздается хруст. Наваждение спадает с него и…       — Остановись, сейчас же!       Ему наконец-то удается заговорить.       Несмотря на то, что крик его был громким, ведьма не вздрагивает. Только продолжает монотонно жевать корку, которая оторвалась вместе с зефиром. В какой-то момент меж розовых губ мелькает мягкий, светлый язык, который слизывает бледно-желтый, ванильный джем.       — Ведьма, очнись!       У него получается стукнуть ногой стол, отчего несколько капель пунша окрашивают белую скатерть розовыми каплями. Дитя не отвечает и не реагирует — будто его и нет здесь вовсе. Она вновь протыкает вилкой второй глаз, но теперь аккуратно вырезает его с помощью ножа.       Арчер успевает заметить, как среди зефира сверкает зелёный мармелад, перед тем как это вновь оказывается во рту ведьмы. Краем сознания он чувствует облегчение — похоже, он лишь спутал несчастного с одним из героев. Но после его поглощает тревога.       Дитя его не слышит, точнее не слушает. За столь короткий срок он успел привыкнуть к тому, насколько она… болтлива и неусидчива. Словно правда настоящий ребенок. Яркий огонь, который колыхался на ветру, но становился лишь ярче и сильнее, чем больше вокруг него сгущались сумерки. И мерзавец накрыл этот огонь хрустальным колпаком.       Огонь тускнеет на его глазах. Арчер видит это по тому, как мелко, почти незаметно, подрагивают чужие руки, вновь отрезающие от головы — на этот раз кусочек щеки. Вилка оказывается во рту и остаётся там. Дитя не жуёт.       В свете свечей он замечает, как из темных колодец начинает лить вода — скапливаясь в тяжёлые капли, они стекают по щекам, падая на сахарно-бледные пальцы.       Ведьма плачет. Будь Арчер немного в себе, то нашёл бы эту картину ироничной: одна из создательниц, одна из тех, кто пирует ими, лила слезы по тому, кого увидела впервые лишь как свое блюдо на столе. Как много ведьм подобных ей? Были ли те двое, о ком она вспоминала столь часто, такими же? Возможно да. Возможно нет. Арчер не знает.       Кап. Кап. Кап. Кап. Кап.       (— Это правда, что ты откусила этому мерзавцу глаз?       Ведьма неловко чешет пальцем щеку, потупив взгляд на кончики своих башмаков. Клубника расцветает на лице с ещё большим обилием.       — Да… — заметив, как лучник меняется в лице, напрягаясь, она тут же вскрикивает. — Но я не специально! Я просто хотела, чтобы он отпустил меня, и случайно не рассчитывал силы! Честно!       В нем нет ни грамма доверия к ней — он был далёк от тех печений, что слепо боготворили создательниц. Ведьма есть ведьма.       Судя по тому, как она в итоге надулась, все это можно было прочесть на его лице. Накручивая на палец прядь, она пробормотала:       — Правда. Я не хочу делать кому-то больно, не то, что есть.)       Ведьма, пусть не освободившись, но ослабив чары Биста Обмана, плакала.       — Ди-       Арчер чувствует, как щетинится его корка от чужого внимательного взгляда. Он был слишком поглощен развернувшейся картиной, чтобы обратить внимание на то, как удушающим кольцом вокруг них сомкнулся мрак. Глаза, один за другим, мерцали голубыми огнями, сосредоточившись на ведьме.       Морг. Морг. Морг.       И с каждой секундой их становилось все больше.       Огонь свечей вспыхивает — ярко и беспокойно. Достаточно, чтобы глаза ведьмы перестали казаться бездомными колодцами. Лишь небольшое мгновение отпечатало в сознании лучника образ фиалкого заката, которого подгонял ночной небосвод.       — Дитя, все хорошо, — выдыхает он с трудом, словно голубые путы сжимают не запястья, а горло. Глаза, до этого мягко смотрящие на ведьму, с яростью обратились на него. Не смей с ней говорить. — Это не твоя вина.       Как будто он собирается слушаться этого мерзавца. Даже если путы все сильнее перемалывают все в крошки, он…       — Все хорошо, — повторяет, словно мантру, настолько спокойно, насколько может. Привлекая, увлекая за собой. — Это не твоя вина.       Он продолжает это говорить, даже когда на чужих щеках остаются лишь дорожки от слез, когда прекращается звон столовых приборов друг о друга из-за дрожи в руках.       — Все хорошо, — звучит над их столом, когда ведьма продолжает есть, когда в тесто несчастного впивается ряд белоснежных зубов с выделяющимися, хищными клыками. — Это не твоя вина.       Ужин продолжается.