5 вещей вокруг тебя

      На самом деле это просто.       Досчитать до ста и обратно, высчитать геометрическую прогрессию двойки до длинного и запутывающегося в собственных звеньях шестидесяти пяти тысяч пятисот тридцати шести — да, он так развлекается на досуге, назвать медленно и верно пять предметов вокруг себя.       Обычно на третий круг отпускает.       Обычно после этого можно распрямиться и пустить воздух в как судорогой сведённые лёгкие.       Сатору не поймал за хвост момент, когда это случилось впервые, но это случилось. Его разом опустили в воду, внезапно, без предупреждения, вот так просто и без объявления войны. Уши закладывало, и мир сужался до точки — попытки дышать. Под водой дышится неважно, если только ты не рыба, а Сатору, к сожалению, никогда ей не был. А иногда так хотелось. От рыбы не требуется быть сильнейшей и защищать баланс всего магического мира, но да ладно, ему несложно. Сначала он был натурально опьянён — теперь сила, непрерывно растущая, была щитом и мечом нерушимым. Но…       Он даже не особо понимает, почему, что для него, привыкшего все во всем знать лучше других, странно и чуждо. Просто в один момент блеснула рукоять чужой тренировочной катаны — они с Сугуру отдыхали и наблюдали за тренировкой первокурсников. Хайбара ещё не умер, Нанами ещё не ушел, Гето ещё был… Гето. Это сейчас Годжо вспоминает и понимает, тогда не думал. Тогда этот гребанный блик на рукояти что-то задел внутри, порвал струну — и все, Сатору сбросили с хлипкого моста в ледяную прорубь. Откуда здесь взяться проруби? В Токио едва ли бывает мёрзлая вода чтоб настолько, да и где взяться проруби здесь, в колледже посреди лета? Аналитический ум быстро-быстро крутит шестерёнки: что делать, как себя вести? Сатору замирает, не дышит, как громом пораженный, а перед глазами вместо первокурсников — Тоджи и его отвратительно сверкающий на солнце клинок, который через мгновение вонзился в его, Сатору, шею. И все, ни тебе ни моря, ни солнца, ни пьянящей мышцы силы, ни мягкой и уверенной улыбки Сугуру.       Сатору начинает считать. Если тело отказывается подчиняться, подчинить первым нужно мозг, чтобы нейронные импульсы отдали мышцам сигнал и те расслабились, обмякли, пустили кислород по сосудам. Два, четыре, восемь, шестнадцать, тридцать два, шестьдесят четыре… Он доходит до четырёх тысяч девяноста шести, когда с раздражением отметает — не помогает. Что там ещё советовали на общих инструктажах на первом курсе? Годжо тогда благополучно увлекся разглядыванием диковинных ушей Сугуру — для него, выращенного в строгости великого клана, видеть эти странные большие черные серьги в тоннелях было как впервые встретить фламинго, когда ты всю жизнь видел только серых воробьев. И теперь смутно вспоминал первую помощь при… Что это? Похоже на страх? Чего ему, Годжо, бояться? Ни одной объективной весомой причины на это нет. Но все равно вспоминает и все равно как по учебнику мечет взгляд вокруг. Назвать пять предметов вокруг, заземлиться, выплыть из проруби на свежий воздух.       Итак, скамейка. Он сидит на жёсткой деревянной скамейке. Чувствует шершавое старое покрытие. Дальше, срочно, дальше.       Банка клубничной газированной химозы. Конденсат на стенках капельками липнет к рукам, когда Сатору неосознанно сильнее сжимает ее — ещё чуть-чуть и оставит некрасивые вмятины. Он купил ее в автомате в холле — ее и любимое молоко Сугуру, тоже клубничное. Сатору вообще любит клубнику, вы в курсе? Особенно когда ею сладко пахнет от Сугуру. Ею и терпким по́том после тренировки.       Дальше, дальше, ещё три предмета. Очки на переносице сползают — свет яркий, режет глаза. Нужно их вернуть на место, ближе, чтобы черные стекла уберегли, но руки не слушаются.       Пачка сигарет — Сёко оставила ее для Сугуру на лавке рядом, когда проходила мимо. Яга благополучно ее игнорирует и правильно делает.       Пятый предмет судорожно не находится. Рядом должен сидеть Сугуру, но Сатору в проруби, Сатору холодно, Сатору заперт в собственной голове и не чувствует тепла чужого тела рядом.       — Эй, Сатору, лови.       Слева голос Иери, и Годжо на автомате вскидывает руку — в нее приземляется круглый персиковый моти в шуршащей обёртке. Сатору слишком сильно сжимает его и сминает. Податливое рисовое тесто жалобно хлюпает фруктовой начинкой, и Сатору отмирает.       — Выглядите оба, как дерьмо. Вам бы отдохнуть.       Сёко никогда не юлит, и Годжо морщится, быстрым движением надвигая очки выше на переносицу и косясь на Сугуру. Тот правда выглядит не очень — бледнее обычного и морщина хмуро пролегла меж бровей. Он в целом последний месяц молчалив. Годжо списывает это на события со Звездным сосудом. В конце концов, это нормально, такая реакция и есть у людей, когда случается чья-то смерть.       — Да просто заскучали без тебя на этой жаре, — протяжно тянет Годжо, криво и широко раздвигая губы в улыбке. Только сейчас замечает — в груди болит сильно и жжёт, кислород не принес желаемого облегчения. Рассеянно он трет раскрытой ладонью солнечное сплетение. Легче становится туго и медленно.       Может, правда жара. Начало августа всегда до одури жаркое. Вряд ли повторится. Он сделает себе больше упражнений утром и перед сном, чтобы разгонять мышцы, чтобы дыхание было свободным и все будет как обычно. Годжо всегда со всем справится, это константа.

***

      — Ты в порядке, Сугуру?       Они сидят на лавке в парке у техникума и молча выдыхают после миссии. Точнее, выдыхают лишь Годжо и Гето, Сёко же связующим звеном находится меж уставших тел, дымя новенькими сигаретами и непривычно тактично спрашивает их о самочувствии. Сатору морщится, но ничего не говорит. Сугуру это кажется странным. Годжо, которого он знает, незатыкающийся и чересчур шумный Годжо не преминул бы покапризничать и пожаловаться на отвратительный для него запах табака. Но Годжо тих, устало шарится лишь по карманам пыльных брюк.       — Лови.       Гето вскидывает ладонь вверх, совсем как Годжо давеча, и через мгновение обнаруживает в ней леденец.       — Смотреть тошно на твою кислую мину.       Годжо запрокидывает голову к холодному декабрьскому небу — уже темнеет — и закрывает глаза, хрустя только что закинутой в рот мятной конфетой. Это еще одна константа. Все знают, что он ужасный сладкоежка, но мало кто догадывается, что юный и уже сильнейший маг современности таскает с собой повсюду мятные леденцы в необъятных карманах не столько для себя, сколько для Сугуру, который плохо переносит на вкус поглощенные проклятья — на самом деле, они не лучше помойной тряпки, впитавшей в себя чужую рвоту — и лишь леденцы с резким мятным ароматизатором ослабляют гадкий привкус на корне языка. Сугуру склоняет голову благодарно, пусть взгляд и не обращен на него — он прекрасно знает, что минимум два глаза из шести Годжо с него не сводит. Узнал об этом Гето ещё с год назад. На одной из миссий, когда проклятие особого уровня попыталось насадить его со спины на длинную руку-иглу, как на шампур, из ниоткуда взявшийся Годжо, сражавшийся до этого на другом конце здания, одним движением разорвал духа, и он брызнул на магов едкой вонючей слизью и бордовой кровью. Мерзко.       — Когда ты успел?       — А?       Годжо поворачивается резко, чуть не сворачивая себе шею, когда с хрустом сгибает голову на бок. Его темные очки заляпаны, и пальцы Сугуру сводит фантомно от желания стереть эту грязь.       — Ну, знаешь, ты сильный, но преодолеть все здание за секунду слишком даже для тебя.       — Ах, ты об этом.       Сатору будто нарочно оттягивает время, поочередно щелкая костяшками и выкручивая руки.       — Во время битвы я стараюсь держать на твоей стороне хотя бы пару глаз.       Под боком Сугуру закололо, а воздух перехватило, как если бы ему со всей силы дали под дых. Говоря это, Годжо абсолютно обезоруживающе улыбался, но не с привычным уколом, а по-искреннему ранимо. Он волновался. Он волнуется. Он наблюдает, чтобы Гето не получил больше ранений, чем может выдержать его тело. Сугуру честно пытается пропустить эту информацию через призму собственного цинизма. Разумеется, Годжо делает это не из теплых чувств к нему, а из соображений практичности. Ну, так Гето думал тогда, когда их объединяло всего полгода совместного обучения. Никому не захочется отдирать напарника и его внутренности от кирпичной разрушенной кладки. Но этому холодному и, по правде сказать, очень бестолковому суждению вторит другое. Сатору никогда не упоминал, что оставляет на ком-то еще свой взгляд так. И эта мысль странно греет нутро.       И Годжо видит в карих глазах плещущиеся серебряными рыбками раздумья, как если бы Гето произносил все это вслух.       — Сугуру? Ты что, заснул?       Годжо пихает его в бок острым локтем, перевешиваясь длинным туловищем через Сёко, и Гето кисло морщится.       — Отлипни, Сатору.       Годжо из воспоминаний ниже на пару сантиметров, жутко заносчивый и самоуверенный. Сатору перед ним тоже заносчивый, все ещё самоуверенный, но что-то неуловимо изменилось. Гето следит за ним краем глаза через Иери — он хмыкает легкомысленно, возвращается на свое место и весь скукоживается, зависая взглядом на одной точке. Гето иногда периферийно замечал это за ним в последние месяцы, но для Сатору, чей мозг работает на все двести процентов, это нормально?       Сёко докуривает и отправляет бычок щелчком в мусорку. Поворачивается к Сатору и долго смотрит. У него губы сжаты крепко и за очками не видно, но зрачки с бешеной скоростью дёргаются — что он пытается рассмотреть?       — Так, придурок, зайдешь ко мне, как отрефлексируешь.       Сугуру уже было открыл рот, чтобы откреститься, но потом понял, что Сёко обращалась не к нему. Странно. Это ж Сугуру склонен к рефлексии после миссий, нет?       — Я свежее огурчиков, Сёко.       — Ну да, конечно, — скептически хмыкнула Иери, цепко оглядывая Годжо. Тот ощутимо расслабил мышцы, но от нее не укрылось, как сильно он сжимал до этого ладони — от коротких ногтей остались следы на тонкой бледной коже. — Как огурцы в банке.       И ушла, что-то ворча под нос.       — Чего это она?       — Не знаю, — Сугуру отвернулся. За считанные минуты стемнело, фонари еще не загорелись, оттого их фигуры обволок мягкими кошачьими лапами сумрак.       Сатору молчал. Дыхание пузырьком распирало горло, но, не находя выхода, душило и лишало глаза света. Он снова устало уронил голову назад, больно ударяясь белым затылком.       — Что с тобой? — вырвалось из рта Сугуру раньше, чем мысль успела бы оформиться и принять адекватный, человекоподобный облик. Но Сатору молчал.       Гето повернулся к нему. Что-то было не так. Инородное напряжение в чужом теле раздражало и напрягало в ответ, как если бы вы смотрели на кристально чистую поверхность озера, над которым зависла дребезжащая дымка. Будто вот-вот, и разгорится. Но что?       — Эй, Сатору?       Сатору дрожал. Дребезжал стеклом, что собралось рассыпаться осколками, трясся листом клена на ветру, его штормило холодным декабрьским ветром.       — Сатору?       Гето схватил его за плечи, разворачивая к себе. Годжо был белее мела. Сугуру почувствовал этот мерзкий, давно забытый, затянутой трясиной апатии страх непонимания. Плечи под его ладонями, острые и угловатые, разбивало крупной дрожью. Сатору не дышал. По-рыбьему он хватал ртом воздух, но вдох не шел. Сугуру, стараясь не поддаваться панике, вспомнил: пять предметов, Сатору должен посчитать пять предметов? Сосредоточиться, да? Что, блять, вообще можно сделать, когда человек без видимой на то причины перед тобой собрался душу небу отдать?       — Смотри, Сатору, пять предметов?       Очки с чужой переносицы упали, стекло треснуло и надломилось.       — Я уже посчитал.       Голос хрипит ужасно, язык — наждачка, горло — высохшая трубка. Опора теряется, не остается якорей.       — А шестая?       Сверхбыстрый мозг Сатору считывает ошибку в уравнении. Пытаясь найти первопричину, он на пару мгновений приподымается над ледяной толщей вод.       — Шестая?       — Я.       Сатору моргает. И как заново открывает глаза. Вот он, продрогший на холодной скамейке поздним вечером декабря, вот привычный набор форма-асфальт-дерево-очки-газировка. Квадратные корни.       И Сугуру, чьи руки крепко-крепко сжимают его плечи. Лицо у него уже привычно осунувшееся и усталое, но Сатору не знает, что смотрит сейчас в ответ почти такой же вымученной постной физиономией.       И его отпускает. Медленно, по глоточку, но отпускает.       Говорить не хочется. Потом, потом он обязательно все расскажет Сугуру. И про квадратные корни, и про ледяную воду в конце лета, и про блеснувшее на солнце лезвие.       А Сугуру расскажет ему про свою тоску, усталость и темные мысли.       И все у них будет хорошо, они же сильнейшие, справятся.

***

      Только вот следующим летом был 2007.