Взгляды

Дэ-хо не любит нарушителей спокойствия. Никто не любит. Кричат, дерутся, мешают есть всем остальным, пока не найдется кто-то достаточно бесстрашный чтобы утихомирить их. Дэ-хо никогда не пошел бы против них в одиночку, как это делает игрок ноль-ноль-один. И Дэ-хо уважает старших, очень, правда, но в нем ворочается беспокойство, когда тот выходит один против двоих. Дэ-хо щурится, пытаясь рассмотреть его противников, и замирает, когда видит знакомое лицо. Ну, знакомое — неправильное слово, потому что они встретились только здесь и ни разу не говорили. Когда Дэ-хо просыпается здесь, он паникует, и у этого много причин. Его никогда не травили усыпляющим газом, никогда не похищали, он не знает, где находится, и его рабочая бригада состоит всего из трех человек, и если он пропустит несколько дней, то лишится единственного дохода. И это не имеет ничего общего с тем, что ряды расположенных друг над другом кроватей и промятый в районе спины матрас напоминают ему о казармах так сильно, что он чувствует фантомную боль от синяков на коже. Дэ-хо поворачивает голову, и мужчина на соседней кровати одет в такую же одежду, что и он, и довольно растерянно заправляет прядь волос за уши. Это не выглядит как один из его кошмаров; бывшие сослуживцы никогда не смотрят ему в глаза, а этот мужчина даже приподнимает бровь. Он не успевает прочувствовать радость — и следующий за ней стыд — от осознания того, что он не в морской пехоте. Сто-двадцать-четвертый, вышитый номер на груди, чешет внутреннюю сторону локтя и Дэ-хо, кажется, смотрит на это слишком долго, потому что незнакомец встает и кидает «что смотришь» перед тем, как уйти. А потом он начинает замечать его в толпе. И на лестнице, когда они идут по разным ярусам. И на голосовании, они стоят рядом. Дэ-хо хлопает громче, игрок ноль-ноль-один поступает правильно, даже если вид скрученного игрока сто-двадцать-четыре оставляет какой-то осадок в груди.

***

Нам-гю не верит ни в бога, ни в карму, но по какой-то причина даже участником смертельной игры он оказывается в команде с человеком-карикатурой на всех посетителей Пентагона разом. Пафосный образ, тату, огромный нелепый крест на груди, рэп— И когда кажется, что оно не может стать хуже, оно становится хуже, потому что Нам-гю узнает, что такое злой Танос. Они в туалете уже какое-то время, а Танос все размахивает руками и ругается; количество осуждающих взглядов могло бы прожечь в Нам-гю дыру. А Нам-гю бы рад на него шикнуть или одернуть, только раззадоривать у него получается куда лучше. И он, вообще-то, тоже зол. Публичное унижение от психа за их с Таносом альтруистический порыв — если не они, то кто поставит на место Эм-Джи-Коина? Он разрушает жизни, — ужасно несправедливо.                 От Таноса какое-то время ничего не слышно, и Нам-гю почти обеспокоенно поворачивает голову в его сторону. Тот держит запястье под ледяной водой и не моргает, как будто его системе нужно время на перезагрузку. Что могло бы выглядеть пугающе, если бы у Нам-гю не было багажа опыта работы с наркоманами. Мужик определенно под чем-то, Нам-гю знает, и хочет тоже, но сначала это нужно доказать. Поэтому он придерживается стратегии ходить за Таносом хвостиком и не спускать с него глаз, пока тот не достанет зипку с порошком или, ну, в каком бы виде он не принимал свою модную синтетическую дурь. В любом случае. Это единственные моменты, когда Танос затыкается, и Нам-гю добавляет едкий комментарий от себя. Одна из причин, по которым Нам-гю так тянет к таким — с ними можно выключить мозг. А еще из-за их спины можно говорить что угодно и не попадаться, из них двоих Танос привлекает куда больше внимания, засчет того, что выглядит как ядовитое насекомое. У Таноса заканчивается время на подышать, и он начинает заново, повторяя те же слова, что и три круга жалоб назад. Нам-гю сдается и опускает руки в воду. Из этого можно сделать игру. Типа тех, во что играют студенты, где нужно пить, если Танос меняет тему посередине предложения. Его собственный синяк болезненно пульсирует, когда он закатывает штанину и опирается коленом о раковину. Это не выглядит слишком плохо. И холод помогает, Нам-гю держит обе ладони на синяках. Какой-то высокий мужчина подходит к раковине прямо возле их. Их — крайняя, а люди, которых не отпугивает Танос, пользуются той, что ближе к выходу. Нам-гю смотрит, и, о, да, это три-восемь-восемь. Лицо, которое он должен был забыть, как только встал с кровати, но почему-то не забыл и теперь проклят замечать его везде. Три-восемь-восемь бросает взгляд на его ногу, потом отворачивается, возвращается, отворачивается, и когда Нам-гю открывает рот, чтобы спросить, что ему надо, выпаливает быстрее: — Очень больно? Выглядит плохо. Странный пялящийся мужик, который произносит самые очевидные (и неправильные) вещи с нелепой улыбкой. — А ты кто? Врач, что ли? — Нам-гю замирает в полуулыбке, когда он не находит глаза Таноса. Прокручивается на одной ноге в попытке зацепиться за фиолетовое пятно и ничего. Без аудитории, и, ну, щита, это делать невесело. И опасно, Танос может что-то принять, а Нам-гю будет не в курсе. Он выходит из туалета и три-восемь-восемь исчезает из его головы. И возвращается утром, когда их строят на следующую игру, и он снова смотрит на Нам-гю. Или Нам-гю смотрит на него, они поворачивают головы примерно в одно время. И когда пробегает мимо них с Таносом и Кен-су. Странный, но даже такой, подошел бы им больше, чем тупая Се-ми.

***

К этим играм можно притереться. Не привыкнуть. Но притереться. Дэ-хо уже понимает механику. Игрокам в ттакджи и чегичхаги лучше не мешать. Игроку в пхэнъи нужно дать достаточно пространства для размаха. Если игрок промахнется в бисокчиги, идти за камнем медленно и аккуратно, ни в коем случае не ронять надгробие. Розовые охранники поднимают его по какому-то своему внутреннему протоколу, Дэ-хо не засекал, но это слишком медленно. Дэ-хо встает и разминает запястья. Ему нужно проветрить голову, прежде чем она взбухнет от наслаивающихся друг на друга правил конгинори. У него самая долгая и, наверное, самая важная игра. Поэтому он практикуется и следит- Ну, игрок три-девять-ноль следит, и хлопает его по плечу, когда на конгинори задерживаются. Один раз Дэ-хо видит, как розовый охранник протирает конги и столик, и это единственное, за что он им благодарен. Он вытягивает шею, чтобы посмотреть, как идет испытание. Женщина, номера которой он не может различить, бросает камень, кажется, в третий раз. До него доносится чье-то "она промахнется", и Дэ-хо не уделяет этому достаточно внимания. И она, да, промахивается, это ожидаемо. На таймере остается меньше половины, времени, Дэ-хо думает, что эти тоже не пройдут и трет лицо. Это выматывает.  Есть что-то свое в том, чтобы ждать пока их вызовут. Как задевать пластырь на руке и думать, что пора уже сорвать — Дэ-хо никогда не решался. — Блин, не вижу, — слышится у него из-за спины. И это достаточно громко и четко и Дэ-хо может сказать, когда говорящий находится прямо у него за спиной. Он поворачивает голову, готовый сказать — попросить, предъявить, потребовать, смотря по ситуации, потому что все здесь становятся чуть-чуть сумасшедшими — что нужно отойти, когда видит знакомое лицо сто-двадцать-четвертого игрока. И волосы заправлены за ухо, и все вроде такое же, но взгляд другой. Как будто у Дэ-хо на лице есть что-то интересное, но это так много, и игрок сто-двадцать-четыре не может решить куда смотреть, и поэтому смотрит так рассредоточено-везде. — Упс, — Сто-двадцать-четвертый тянет последнюю "с", но не отводит взгляда. Дэ-хо чувствует, словно от него что-то хотят. Он ничего не говорит, потому что говорить о том, что происходит на поле ощущается так, словно они где-то на скачках. Неэтично. Фиолетовые волосы игрока двести-тридцать возникают из неоткуда. Он вибрирует бессвязными звуками и битбоксом и внезапно показывает рукой куда-то в толпу, говорит "туда" и уходит также резко, как появился. Игрок сто-двадцать-четыре следует за ним, как будто ничего не было. Дэ-хо болеет за его команду, и по какой-то причине ждет, что тот посмотрит на него, пока они празднуют, но этого не происходит.

***

Нам-гю пытается сравнить три-восемь-восемь с молодыми официантами в Пентагоне. Такие самонадеянные и дерзкие, словно непризнанные дети Таноса, которых растили в пробирке по его подобию. Нам-гю даже не может их выгнать, потому что у Пентагона вообще нет альтернатив. И они смотрят на него после одной беседы, словно у них уже есть какая-то неопределенная почти-дружеская связь. Три-восемь-восемь смотрит тоже, но у него вместо бахвальства растерянность и печаль и Нам-гю не знает законно ли это. Он слабый и жалкий, и это не что-то вроде Мин-су, хотя тоже раздражает. И то, что у них есть, ну. Просто странно. Каким-то образом они продолжают встречаться взглядами, хотя Нам-гю ни разу не искал три-восемь-восемь намеренно. Такое, конечно, происходит и в обычной жизни, и существует даже неписанный канон, где сначала все неожиданно и неловко, а потом становится легче и взгляд ищется уже по привычке. Только в обычной жизни такое занимает недели, а они перескакивают на вторую фазу меньше чем за два дня. Какая-то защитная реакция психики. Что-то про адреналин и контакт со смертью, наверное. Все смотрят, как команда три-восемь-восемь идут к своему гнезду на половине крестов. Нам-гю стоит немного повернуть голову чтобы его заметили. Он скалится и машет рукой, и реакция, ничего не понимающий бесцельный кивок, кажется ему забавной. Танос тащит его искать Эм-Джи-Коина. Тот отсутствует на своей кровати, а Кен-су говорит, что не видел его в туалете, и Кен-су выглядит единственным вменяемым человеком кроме самого Нам-гю. Поэтому они с Таносом бродят по общей комнате. Совсем неподозрительно. Нам-гю надеется, что после этого Танос даст ему еще одну таблетку, потому что он чувствует себя ужасно трезвым. Эм-Джи-Коин оказывается среди кроватей крестов и сосредоточенно куда-то смотрит. Они с Таносом следят за его взглядом. — Я начну, — со стороны слышится голос. Эм-Джи-Коин смотрит прямо на гнездо команды три-восемь-восемь. То есть теперь команда Дэ-хо, свое имя он произносит четко и звучно. Нам-гю нравится часть про тигров. Эм-Джи-Коин смотрит на них как олень на фары автомобиля, и их прерывают уроды в розовом. Во время голосования, когда Дэ-хо жмет крест и Нам-гю неодобрительно качает головой. Во время ужина, короткий момент, не запоминается. В туалете, Нам-гю чувствует его взгляд, но показательно вертит головой; Дэ-хо предатель в той же степени, что и Эм-Джи-Коин, и Нам-гю как бы очень этим оскорблен.

***

Последнее число в игре действительно два. Платформа останавливается, и Дэ-хо осознает, что стоит в луже крови только тогда, когда его нога скользит в сторону от резкого движения. Он теряет равновесие. У него кружится голова. Даже когда у него получается остаться и не упасть, он как в замедленной съемке видит, что люди хватаются друг за друга и бегут. В мингле на раздумье дается секунда. Дэ-хо ее пропускает и остается один. Так просто, как лечь на месте и сдаться. Он подрывается в сторону людей на какой-то нечеловеческой скорости. Ноги несут его, а руки готовы толкать, хватать и пихать, забирать человека от человека — в нем слишком много энергии, которая хочет выжить. До худшего не доходит. Он хватает кого-то, в мерцающих огнях не получается различить, игрок сто-двадцать-четыре это или женщина с каре. И в моменте ему плевать, Дэ-хо тянет и дергает, пока они не выравниваются чтобы забежать в еще открытую дверь. Дэ-хо тяжело опускает голову на стену, получается только тяжело дышать. Он может рассмотреть, кого забрал к себе, когда начинают отсчитывать последние десять секунд. Игрок сто-двадцать-четыре прислоняется к стене, с другой стороны от двери, поправляет растрепавшиеся волосы и смотрит по-своему странно. Что уже и не странно, а привычно, наверное. Дэ-хо не пытается понять, как так получилось, что в суматохе он выхватил именно его. Дэ-хо мог, и, вероятнее всего, забрал игрока сто-двадцать-четыре из пары, но он не хочет даже попытаться беспокоиться насчет игрока двести-тридцать. Самое главное, что он живой, что их столько, сколько требуется, и что дверь защелкнулась на замок, а значит остается перетерпеть только страшную часть. Девичье объявление о том, что игра окончена сменяют выстрелы. Дэ-хо жмурится, а когда открывает глаза сто-двадцать-четвертый улыбается ему. Эта зубастая улыбка, по которой невозможно сказать, что она значит, пока тебе не дадут узнать. Дэ-хо видит ее с кровати и с другой части комнаты, но она совсем другая вблизи. Эта улыбка победителя. Приятная. Без тайных смыслов. Как будто она только для него, и никого другого нет в комнате- Ну, так и есть, но это глубже. Словно игрок сто-двадцать-четыре не круг, а Дэ-хо не крест, и они смогли переиграть смерть. Только вдвоем. И его ответная улыбка получается какая-то кривая, потому что у него дрожат губы и подбородок и от облегчения его всего как-то трясет. Дверь открывается прежде, чем сто-двадцать-четвертый скажет ему что-то грубое по этому поводу.

***

Дэ-хо убегает к своим. Нам-гю идет очень быстро и вертит головой. Каждая трезвая часть его тела требует найти Таноса и поинтересоваться что это вообще было. То есть, понятно, что было. Его не выбрали. По какой-то причине Таносу нравится Мин-су, видимо, настолько, чтобы оставить его жить. Или это какая-то вина Нам-гю, о которой он не знает. Танос мог поделиться этим, там, в комнате два на два метра. Нам-гю задается вопросом, выдаст ли Мин-су секрет, если сдавить его шею достаточно сильно. Танос хватает его за плечи и говорит, что искал его повсюду и у Нам-гю все лицо сводит от отвращения, потому что он не получит объяснений больше этого. Минутой позже он просит таблетку, и доза достаточно сильная чтобы игнорировать то, что когда-то было его гордостью. Мин-су не ценит благосклонности Таноса. Для него предать их на голосовании также легко, как выбросить ножницы на протянутую руку Се-ми. А потом его избавляют от Таноса, и, честно говоря, сначала Нам-гю не знает, что с этим делать. Он выбегает из туалета и чувствует себя невесомым и шатким одновременно. Как будто его лишили опоры или отобрали костыли, и он размахивает руками в надежде наткнуться на что-то реальное. Дэ-хо меньше чем в семи шагах, и он одновременно умудряется выглядеть злым — ненавидит всех кругов в целом — и обиженным — за то, что Нам-гю не переметнулся на сторону крестов — и обеспокоенным, но это у Нам-гю слипаются ресницы от крови. Нам-гю принимает две таблетки сразу. Да, костыли, но, как если бы он ходил с ними подмышкой на двух своих исправно работающих ногах. Чтобы это понять ему понадобилось двадцать семь лет пресмыкаться перед всеми и один раз получить дверью по хребту. Но он же понимает, в итоге. И решает полностью изменить свою жизнь. Конечно, чтобы это сделать, ему нужно сыграть еще раз. На это легко подсесть, как на игральные автоматы или таблетки, и Нам-гю знает это, знает когда отступить, но, если призовые не вырастут, придется играть еще немного. Или дойти до конца и забрать себе все. Нам-гю абсолютно самодостаточен, теперь, с крестом и вилкой, и ему вообще абсолютно никто не нужен. Только игры требуют, чтобы они были в команде. Кто-то из кругов – правильный выбор. Только Нам-гю с ними не хочет. Он их не знает. Он, новый Нам-гю, не будет ползать на коленях ради того, чтобы быть выбранным; он теперь тот, кто выбирает. И это звучит так по-таносовски и так пафосно, Нам-гю даже немного передергивает. Себе он хочет Дэ-хо. Они уже как бы наполовину команда, и у них долгая история, и все что нужно сделать Дэ-хо — это пережить пару часов после выключения света, пока круги будут резать его тупых союзников. Это несложно.