Жмурки, но я вожу постоянно

Мам, как драконы выбирают, где поселиться?

Им там не одиноко? Может, у них есть друзья?

А драконы умеют разговаривать с людьми?

Глубоко под землей раскинулась ветвистая сеть катакомб. В тёмном лабиринте Чанбин твердо прокладывает путь вперед. Подошвы обуви вязнут в мягких островках мха, поглотивших каменные плиты. Многослойный мрак обнимает со всех сторон. В легких оседает насыщенная влагой прохлада. Иногда даже привычный маршрут подбрасывает неожиданные препятствия. Шагнув вперед, Чанбин тормозит в последний момент — за мгновение до того, как с потолка срывается стая летучих мышей. Хлопки тысячи перепончатых крыльев сливаются в нестройный шум. Проносясь мимо, они хлещут лицо потоками воздуха. Кто-то хватает Чанбина за локоть, оттаскивая назад. Вокруг ревут моторы и наперебой галдят автомобильные гудки. — На красный поехал! Совсем чокнутый! Вы в порядке? Под ногами — пешеходный переход и вибрирующая какофония реальности. Пока Чанбин кивает, в стенах тоннеля глохнет эхо кожаных крыльев. Истории о подземельях полюбились Чанбину с детских книг. Сюжеты влекли древними тайнами и скрытыми в глубинах опасностями. Каждая обложка — телепорт в иную вселенную. Он бывал в деревушке в утробе гор, населенной самобытными цивилизациями, в поезде-призраке, бесконечно курсирующем по рельсам метро, в гробнице фараона, кишащей смертельными ловушками. Но больше всего его манили угодья драконов. Дело не столько в сокровищницах, изобилующих золотом и магическими артефактами — Чанбина впечатляли их охранники: исполинские и огнедышащие. Несмотря на свирепость, драконы казались невероятно красивыми. Так и каждый новый день воображался настоящим приключением. Разве что никто не выдал осветительные приборы: Чанбин ориентировался на ощупь и на слух. Темнота не пугала его, потому что он просто не знал, что такое темнота. Для того, чтобы представить черный цвет, нужно иметь понятие о белом. А Чанбин видит лишь пустоту — или ничто, — и так было всегда. Он не выбирал родиться слепым, но твердо решил не жалеть об этом ни единой секунды. Чанбин давно не ребенок. Он заботится о себе самостоятельно и живет отдельно от родителей. Он исследовал все извилистые закоулки, тупики и потайные ходы. Теперь он знает, что в пещерах нет ни сокровищ, ни драконов, но любит эти места такими, какие они есть. Он двигается дальше, изредка касаясь каменистой поверхности. Для обычного человека не имеет значения, из какого материала сделан киоск или магазин — глаз цепляется за вывески и цвета. Слепой запоминает все эти детали, потому что без них просто не доберется до нужного места. Длинная белая союзница-трость натыкается на торчащую из земли глыбу. Чанбин ощупывает пластиковый навес. Шрифт на тактильном табло сообщает, что автобус прибудет в течение трех минут. Следом выученная дорога: узкий выступ, неглубокие ямы, грунтовая насыпь. Она же — плоский асфальт, порожек бордюра, звонкий железный забор. Трость проваливается в дыру, пальцы нашаривают арку в ограде. Чанбин ныряет во двор. — Добрый день, мистер Со! — высокий тон администратора светится дружелюбием. В центре реабилитации его хорошо знают — как спикера, а не как пациента. В каком-то смысле, Чанбин считает себя везунчиком, ведь ему не приходилось учиться жить заново. Тем, кто теряет зрение в сознательном возрасте, его опыт приходится очень кстати. Слушателям чаще не хватает мотивации, чем практических советов. У Чанбина навалом и того, и другого. Но цель визита сегодня — личная. В тренажерном зале, где Чанбин был прописан по вторникам и четвергам, произошел инцидент. Какой-то из клиентов серьезно травмировал ногу и принялся добиваться компенсации. Денежные убытки всполошили руководство. Правила безопасности ужесточились. Слепой одиночка — большой риск и ответственность, возлагать на себя которую не решился никто, даже тренер, присматривающий до этого. Чанбину вежливо отказали в посещениях. Конкуренты не согласились оформлять абонемент, пока рядом нет человека для подстраховки. Дверь в кабинет плавно скользит на петлях. Стул отодвигается, обтерев ножками паркет. Единственный присутствующий в помещении человек подскакивает на ноги. — Здравствуйте! Я Хван Хенджин, буду вашим сопровождающим! Люди для незрячего — это в первую очередь голоса. — Мне, если честно, только презентацию показали. Типа, что вас нельзя дергать за руки, нужно предупреждать о препятствиях, говорить «слева» и «справа» вместо «тут» и «там», и так далее… Это все и так понятно, поэтому я хотел лично спросить, как вам будет удобнее. Голос напоминает древесную смолу: густым тембром и прозрачной естественной непосредственностью. Чанбин улавливает, что собеседник выше на полголовы, и приподнимает лицо. Нет нужды этого делать, но он делает — из вежливости. — Начнем с того, что ходить придется на шаг позади меня. Иначе я буду нещадно лупить тебя палкой.

***

Подземный дом встречает посетителей обширным залом и плавной текучестью форм. Здесь отшлифован каждый выступ, чтобы острые камни никому не навредили. В яме по центру, окольцованной булыжниками, примостилось кострище. Чанбин суетится с розжигом, укладывая сухую щепу пирамидой. Звонко чиркает спичка. Темный силуэт, сидящий напротив, недоумевает: — А где лежат приборы? Под буклетом с меню, прикрывшим стык в столе. Чанбин смахивает его и подцепляет крышку, открывая поддон с палочками и ложками. От гриля исходит уютный жар. Шипят ломтики говядины, разложенные в ряд на решетке. Характерный дымчато-сладкий аромат барбекю становится все ярче. — Давайте тарелку, первая партия уже готова. — Хенджин орудует щипцами. — Будете маринованную редьку? К трапезе тот приступает, дважды перечислив остальные закуски и удостоверившись, что подопечный не спутает яйцо с ростками фасоли. — Можно на ты. — между делом вставляет Чанбин, — Я всего на год старше. Он заворачивает начинку в листик периллы и отправляет в рот. Хрустит свежая зелень и поджаристая корочка. Нежное волокнистое мясо тает во рту. — Можно глупый вопрос? — А про фасоль был с ученой степенью? Собеседник беззлобно цокает языком. — Ты обижаешься, когда тебя зовут слепым? Это неэтично? — Кто-то приемлет только слово «незрячий». — Чанбин крутит еще один ролл из мяса и овощей, — Но лично мне без разницы. — Ага. — задумчиво отзывается Хенджин, — И еще, как ты понимаешь, слушает ли тебя собеседник? Может, я вообще уснул? — По храпу. — Ну серьезно! — Обычно я держу человека за плечо. Считываю движение и дыхание, это почти то же самое, что видеть. Отсветы огня танцуют на гладких колоннах, удерживающих каменные своды. О себе самом Хенджин рассказывает значительно меньше, чем о работе в приюте для животных. — Дел там по горло, не соскучишься. Выгулы, дрессировки, игры. Поначалу я изредка волонтерил, но понял, что могу делать больше. Сейчас у меня шесть хвостов на попечении. Лабрадора вот пристраиваем в семью. Кстати, ты никогда не хотел собаку-поводыря? — Они положены тем, кому трудно самостоятельно ориентироваться в пространстве. Я давно здесь живу и не испытываю таких проблем. Над затушенным костром вьются тонкие струйки дыма. Сократив шаг, Хенджин безостановочно перечисляет все предметы в обозримом пространстве, будто бы Чанбин видит сам. Воздуха не хватает, чтобы объять окружающее многообразие, и он глотает кислород урывками — как человек, впервые оказавшийся под землей. Чанбин держит его под локоть, следя тростью за бордюром. — Синий магазин с большими панорамными окнами. Там продают журналы и канцелярские принадлежности. На стене афиша с рекламой спектакля, у актрисы блондинистые косы и броский сиреневый макияж. О, очень хорошая собака, давай попросим погладить, подожди! Пальцы зарываются в длинную волнистую шерсть. Дружелюбный пес коротко лижет руку в знак приветствия. — Справа клумба с желтыми цветами — названия не знаю, но похожи на звездочки. И красный пожарный гидрант. Осторожно, впереди яма. Да, вот тут. А, ты уже в курсе… Ух, я прямо как секьюрити. Ты ощущаешь себя суперзвездой? На миг Хенджин замедляется, потревоженный чем-то посторонним. Перейдя на шепот, он поясняет: — Женщина в длинном бежевом пальто куда-то торопится. Чуть не сбила меня! Так, здесь серый почтовый ящик, облепленный наклейками. Обходим… — Ты можешь не называть цвета. — вставляет Чанбин, желая облегчить задачу, — Я ведь не могу их представить. — Совсем? А… — Хенджин растерянно замолкает. Некоторые цвета имеют для Чанбина практическую ценность. Например, красный — огонь светофора, сигнал остановиться или знак, требующий внимания. Менее полезные же — вызубрены бездумно, как таблица умножения. Зеленая трава, голубое небо или темные волосы у каждого члена его семьи. Визуально это — бессмыслица. С таким же успехом они могут быть фиолетовыми, синими или любыми другими. — Хочешь научу? — искорки в голосе разгораются с новой силой, — Иди сюда. Хенджин уводит Чанбина вбок и просит вытянуть руку. Ладонь касается прохладной шершавой поверхности. Это бетонное здание. Судя по пиликающим дверям — торговая точка. Судя по специфическому запаху фармацевтики — аптека. Их несложно отличить. — Серый — холодный, как эта стена. Он абсолютно нейтральный. Он мог бы пахнуть металлом или пылью, скопившейся на полках. — просвещает Хенджин, — Серый похож на долгое, монотонное ожидание очереди. Или скуку, когда нечем занять себя. Он как пасмурная погода: воздух тяжелеет, природа хандрит, и не уверена, стоит ли разразиться дождем. Еще туман! Густая шаль, наброшенная на крыши. Она размывает все границы. Чанбин знает, что серой туманной пленкой затянуты его глаза. В принципе, логичный окрас для бесполезного органа. — Стало быть, мои глаза скучные. По лицу мажет пристальный оценивающий взгляд. Чанбин шире приоткрывает веки, обычно полуопущенные за ненадобностью. — Вовсе нет. — отмерев, Хенджин решительно возражает, — В твои глаза будто вставлены тонкие прозрачные льдинки. Такой цвет ощущается благородным и спокойным, без лишних эмоций и перепадов настроения. О, кстати! На мне сейчас серый пиджак. Но оттенок потемнее. Рукав в согнутом локте собирается складками. Чанбин перебирает их, словно только что заметил. Жесткая ткань хорошо держит форму. Текстура приятная, с натуральной шероховатостью. — Его тяжело представить. — в интонацию Хенджина прокрадывается сомнение, — Надо было взять цвет попроще. — Нет, почему, я понял. Серый пресный и универсальный. Все в пещерах: массивные потолки, неровные стены и плиты под ногами — состоит из горных пород. Это серый гранит. Освоенный цвет стремительно расползается по поверхностям.

***

Из-за отсутствия привычного зрительного контакта людям часто кажется, что незрячий собеседник их не слышит. В таких случаях они или говорят громче, или предпочитают не обращаться напрямую. Интонации становятся боязливо-неуверенными, и вопросы перенаправляются сопровождающему. Якобы, к слепоте автоматически прилагаются глухота, немота и недееспособность. Чанбин привык. У любого человека с инвалидностью найдется сотня подобных историй. Но менее неловкими для окружающих они не становятся. — А чего вы у меня спрашиваете? — не церемонясь, перебивает Хенджин. Презрение к натянутой вежливости чужого тона сквозит в его словах тонким шлейфом. — Я его друг, а не экстрасенс. Мысли пока не читаю. — он раздраженно отступает назад. Может быть, «друг» — чересчур громкое определение для пары дней знакомства. Но кто, как не друг, будет искренне возмущен сложившейся ситуацией. Человеку, вдвойне смущенному, приходится повторить: — Укажите, пожалуйста, на какой срок оформляем абонемент. Спортзал звенит железом, периодически вздыхает и вскрикивает. Знакомые, заметившие двухнедельное отсутствие, подходят поболтать и горячо поздравляют с возвращением в святая святых. Здесь ничего не изменилось, лишь за Чанбином по пятам теперь следует тень — весьма овеществленная. Она в точности повторяет разминку, но к силовым не приступает, больше заинтересованная велотренажером рядом. Под землей Чанбин толкает мешающие валуны и разгребает крупные обломки. В настоящем — тягает грузы, перемещая рукоять к груди. В перерыве между подходами он прислушивается к притихшей тени. Та крутит педали со скоростью улитки. — Ты занимаешься? — Ой, нет. Качаться — не мое. Я вообще почитать хотел, как называются все эти железяки, но каким-то образом оказался на статье о разведении породистых лошадей. Чанбин решает не мешать процессу просвещения. Когда он переходит от одного упражнения к другому, Хенджин отрывается. Он мечется, убеждаясь в защищенности подопечного от торчащих грифов и блинов, внезапно слетевших со штанги, а затем занимает место неподалеку. Опускается тихо, как колибри на жердочку, и прячется в телефон. По завершению тренировки Чанбин развязывает шнурки в раздевалке. Присев на корточки рядом, Хенджин нерешительно интересуется: — Мне и в душ с тобой идти? — Мы так быстро проскочили конфетно-букетный период? Невразумительное кряканье, выдавленное из Хенджина, вроде бы, означает «нет». — Все хорошо, просто посторожи мой шкафчик с серьезной физиономией. — беззлобно усмехается Чанбин, — Здешний душ не кусается, я проверял. В киоске с уличной едой упаковывают сэндвичи на вынос. Захватив припасов, Чанбин с Хенджином отправляются в парк — на знакомство с новым цветом. Трость врезается в куст, а затем погружается в невысокую притоптанную траву. Медленные шаги отмечаются еле слышным шелестом. Чанбин знает, что зеленый — цвет всех растений. Хенджин дополняет его ассоциации своими. — В детстве у меня был темно-зеленый велюровый комбинезон. Любимый, поэтому я хорошо запомнил. Чуть ли не спал в нем. О, у меня сейчас примерно такой же чехол для телефона, зацени. Пальцы оглаживают мягкую ткань с объемными полосками. Тонкий бархатистый рубчик. — Еще мне как-то дарили свечку с зеленым яблоком. Но запах был настолько ядрено-химозный, что лучше не связывай с ним. Думаю, лучше с ароматом свежескошенной травы или хвои: таким насыщенным, с терпкими нотами. На ходу Хенджин ворошит ветви деревьев, вкладывая что-то в руки Чанбина. Дубовый листик узнается по волнистому краю. — Зеленый ощущается как гармония и баланс. Как природа, расцветающая после зимней спячки. Все обновляется и растет. — с каждым словом он все больше вдохновляется, — Представь, что ты отлично справился с тестом, и на каждом задании загораются галочки. Сразу чувствуется умиротворение и уверенность в своих силах. Или когда нет нужды никуда спешить, и ты наслаждаешься комфортным отдыхом. На железной скамейке, арендованной для перекуса, Хенджин протягивает Чанбину сэндвич и шуршит упаковкой своего. — Вот, в начинке огурец! — с набитым ртом он смешивает слова в кашу, и дожевывает, прежде чем продолжить, — Зеленая еда часто такая: свежая, полезная, богатая витаминами. Мой любимый виноград. Или хрустящий сельдерей с горчинкой. Или мякоть киви под пушистой кожицей. Прохладный ветер играючи скользит по щекам. Ожившие листья шепчутся о своем. Душный воздух сгущается, и все отчетливее пахнет надвигающимся дождем. — Да брось, на небе ни облачка. — легкомысленно бросает Хенджин. Вопреки его беспечности, предсказание сбывается довольно скоро. Резко хлынувший ливень вынуждает обоих поспешно искать укрытие. Прижавшись к морщинистой коре широкого дуба, Хенджин никак не комментирует свою оплошность. Вместо этого он восторженно замечает: — Слышишь стрекот? Кузнечики! Они тоже зеленые — чтобы сливаться с травой и прятаться от хищников. Дождь шумно барабанит по высокой кроне. Чанбину кажется, что сам цвет именно такой — как надежные лапы природы, укрывшие его от опасностей. Он выуживает телефон, чтобы уточнить, как скоро наладится погода. Голосовой помощник информирует, что в течение двадцати минут. — Как он узнал? — облокотившись, Хенджин стукается плечом о ствол дуба. — Считал с сайта. Приложение синтезирует в речь все, что отображается на экране. — объясняет Чанбин, и дежурно добавляет, — Еще оно умеет воспроизводить текст с упаковок, вывесок, квитанций, может назвать номинал купюры или описать фото. — Если сфотографировать человека — опишет? — Давай попробуем. Открыв камеру двойным жестом, Чанбин наводит ее на Хенджина и щелкает. Электронный информатор подключается: «На изображении человек с длинными светлыми волосами. Он одет в белую футболку и бежевый кардиган с кнопками. Он улыбается и показывает знак мира двумя пальцами. На фоне деревья с зелеными листьями. Атмосфера выглядит дружелюбной и непринужденной». — Охренеть. — ахает Хенджин, — Его создатель, похоже, гений. — Мы стараемся. — Чанбин улыбается с нескрываемой гордостью. — Что? Мы? — Приложение называется «Со-единение». Со — это фамилия моей семьи. — Я думал, ты спикер! — Не только. В центр я попал, когда мы только внедрялись на рынок. Учил пользоваться функционалом, отвечал на вопросы, собирал отзывы. Добровольцев-тестировщиков до сих пор полно. Мы добились, например, точности отслеживания транспорта лучше, чем в навигаторах. Сейчас обсуждаем возможность сотрудничества с французскими партнерами. Если на поверхности Чанбин держит Хенджина под руку, то под землей все наоборот. Чанбин уверенно спускается по темному тоннелю, а Хенджин плетется следом, вцепившись в его рукав. Вокруг ни зги, и барахлит фонарик, принесенный им с собой. Хенджин то и дело раздраженно бьет предателя об ладонь. — Я одолжу керосиновую лампу. — приметив его неудобство, обещает Чанбин. — У меня есть, для зрячих гостей. Расчистив завалы булыжников, он открывает проход к небольшому гроту. Тусклая окружность света выхватывает из сумрака зеленое кружево. Помещение сверху донизу увито лозами растений. Свисающая с потолка стебли плотно переплетаются друг с другом, образуя качели из листьев. Затаив дыхание, Хенджин рассматривает обстановку, и Чанбин радушно провозглашает: — Вот здесь ты можешь передохнуть.

***

Владения Чанбина — не уединенные и забытые всеми склепы, а достопримечательность для узкого круга туристов. На семинарах он демонстрирует: я живу так. Если вы тоже оказались в подземелье — это не конец истории. Это начало странствия в иной реальности. А значит, вам предстоит набраться сил для исследований и изучить каждый уголок. То, что кажется оплотом одиночества, превратится в защищенный форт, и вы откроете места, о существовании которых даже не догадывались. Покинув центр реабилитации, Чанбин оказывается в узких скалистых коридорах. Своды уходят в бесконечность, а стены будто обнимают со всех сторон. Он встраивается в людской поток, движущийся к торговому центру. Толпы помасштабнее, как правило, направляются в метро. Следовать за ними бывает удобно, но не всегда работает. Однажды, нацелившись домой, Чанбин попал так на концерт незнакомой рок-группы. Жалеть было не о чем: он познакомился с неплохими ребятами и повеселился — настолько, что вернулся лишь спустя три дня. Люди для незрячего — это парфюмерия и запахи. Ненавязчивый цветочный аромат выдает обладателя раньше, чем тот успевает приблизиться. — О, Чанбин! Не ожидал тебя встретить! — обрадованный голос почти обжигает искрами, — Это Хенджин. — Да, я узнал тебя. — на теплый прием Чанбин отзывается такой же теплой улыбкой, — Какими судьбами? — В зоомагазин приехал, за лежанками для собак. Там сейчас распродажа, со всеми бонусами и скидками аж семь штук урвал по цене двух, прикинь! — пакеты шуршат показательно-увесисто, — А ты после лекции? Неотложных дел в расписании не значится. Решение не расходиться устраивает обоих. Трость, неудобная для общественных мест, перемещается в левую руку, Хенджин синхронно подставляет локоть. Кофейня обрушивается каскадом запахов выпечки, корицы и арабики. Они занимают уединенный столик подальше от назойливого писка кассового аппарата. В картонном стаканчике, всученном в руки, Чанбина поджидает сегодняшний цвет. Из-под крышки вырывается горячий пар, обдавая кончик носа. Насыщенный, глубокий аромат какао с ванилью подсказывает: — Горячий шоколад? Коричневый? — В точку. В целом, это самый естественный цвет. Природный, как почва и дерево. Не растущий зеленый, а именно надежный, укоренившийся. — пристроившись рядом, Хенджин делает глоток, — Вкуснятина. Наверное, коричневый еще ассоциируется со свежемолотым кофе. Такой зернистый и бодрящий. Густой приторный вкус навевает воспоминания из детства: о зимних каникулах, проводимых в загородном коттедже — традиционно для семьи Со. Чанбин лепил с сестрой снежную мебель огромных размеров, чтобы носиться, воображая себя гостями в замке великана. Они рыли берлоги и возводили фигуры животных — до тех пор, пока стук зубов не перекрывал крики. Как следует извалявшись, они возвращались домой. Бревенчатые стены пахли по-особенному: душистой, уютной древесиной. Промокшая до нитки одежда сменялась сухими махровыми пижамами. Дети усаживались у обогревателя, завернувшись в общий плед. — Мама отпаивала нас ванильным какао — очень похожим на этот шоколад. — делится Чанбин. С бесчисленных полок на ее колени кочевали книги со сказками. Каждый такой вечер начинался со спора: Чанбин настаивал на драконах, а сестру они не интересовали совсем. Мама находила компромисс, вписывая крылатых ящеров в истории, где их отродясь не бывало. Ее спокойный голос манил магическим таинством и увлекал за собой. В этом уютном домашнем мареве сон подкрадывался незаметно. — Какие милые кусочки детства. Что-то в этом есть! — восторженно заключает Хенджин. — Наверное, ностальгия тоже коричневого цвета. Такое приятное ощущение от старых газет или фотографий. Или от винтажных вещей, вроде антикварных сервантов, что помнят множество прикосновений. Здорово, мне не приходило это в голову. Хенджин прыгает по гранитным плитам с керосиновой лампой наперевес. Медная ручка обтирается о корпус и тонко поскрипывает. По стенам хаотично дергаются блики, Чанбин семенит вслед за ними. Они замирают у проема в стене, поросшего грубыми корнями. Вырвавшись из земли, толстые путы перекрывают проход. Раньше Чанбин не замечал его, но в находке нет ничего удивительного. Все здесь меняется ежедневно. Он берется расчищать путь, и Хенджин присоединяется, отложив лампу в сторону. — У меня тоже есть детская ассоциация. Я кино смотрел, про платяной шкаф с порталом внутри, что переносит в волшебный мир. Очень хотел такой. И горячий шоколад там тоже был. — Ты про Нарнию? Я видел этот фильм. — пальцы обводят пузатый бок кружки. Хенджин издает сбитый с толку звук. — А-а, с сестрой. — усмехается Чанбин, — Она сидела рядом и поясняла для меня, что видит. Мы часто так делали. Но вообще, существует аудиодескрипция. Помнишь, я про приложение рассказывал? Там есть заранее записанные звуковые дорожки. Подключаешь — и диктор описывает тебе происходящее на экране. У нас около пятидесяти штук в библиотеке сейчас. Очень удобно. Разговоры о кино плавно перетекают в уговоры. Хенджин уверяет, что хочет попробовать себя в роли диктора, фактически заманивая на четвертый этаж торгового центра. Кинотеатр встречает отдаленными детскими визгами и запахом попкорна. Хенджин отнекивается от предложения поделить стоимость и оплачивает билеты. Не настроенный на драму, он выбирает фантастику. Чанбин возражает, что это не совсем простой жанр, но решимость не дрогнет. Об этом Хенджин, должно быть, жалеет уже с первых минут. Описывать зрелищные визуальные эффекты — та еще задача. Поначалу он комментирует невпопад, путается в словах, перебивает речь актеров и не успевает за сюжетом на эмоциях. — Шутка овальная летающая… как её… Типа как самолёт, только в виде буханки… — Вы можете говорить тише? — потревоженный зритель шикает с задних рядов. — Не могу! — встрепенувшись, Хенджин недовольно огрызается в ответ. — Тебе не обязательно… — Чанбин предпринимает попытку вмешаться. Он получает легкий, но бескомпромиссный шлепок по предплечью. — Не так уж я и шумел! Потерпит. Перевесившись через подлокотник, Хенджин продолжает, все-таки немного сбавив громкость. Чем дальше — тем лучше у него получается, и Чанбин с головой погружается в сюжет. Межгалактическая экспедиция окутывает шепотом, смешанным с тонким цветочным шлейфом. Когда они бредут по улице, напитанные эмоциями, вымотанный Хенджин заключает: — Было круто. Но в следующий раз пойдем на фильм, где герои будут сидеть в одной локации и разговаривать два часа. — А я предупреждал. — Я не жалею. Мне просто нужно побыстрее соображать. — Для дебютного раза ты справился лучше, чем отлично. — Чанбин подбадривающе похлопывает сгиб локтя, тонущий в объемной фланелевой рубашке. — Хочешь брошюрку на память? Я две взял. Прямоугольная афиша переселяется в разинутый рот сумки. Хенджин поясняет, что на ней напечатан космический корабль на фиолетовом фоне. Чанбин пытается вспомнить, что знает об этом цвете, и на ум приходят лишь пятна от ежевичного сока, которые маме никак не удавалось отстирать в химчистке. Хенджин предлагает свою интерпретацию: — Фиолетовый похож на что-то мистическое. Например, шаманский ритуал с благовониями и барабанным боем. Такой размеренный, гипнотизирующий мотив. Или глубокие, мелодичные ноты скрипки. Что-то на границе между явью и фантазией. Встреченная на пути группа людей обступает их полукругом, заводя шарманку о нуждах неизвестной религии. Вышколенная благожелательность сочится фиолетовым туманом. Хенджин слегка теряется в нем. Он проявляет интерес к сомнительным личностям, не осознавая, что цели их — не духовные, а очень даже меркантильные. Чанбин быстро распознает подвох: ему привычно осторожничать в общении с незнакомцами. Он тащит своего доверчивого сопровождающего напролом — прочь от зловещего морока. Тем временем, в пещерах совместными усилиями редеет переплетение корней. Очистив почти все, Чанбин отвлекается на жука, выползшего из отверстия в коре. Теперь ему становится ясно, что маленький хитиновый панцирь отливает фиолетовым. — Как баклажан. — добавляет Хенджин с ноткой неприязни. Насекомое заползает на палец и отправляется искать себе новое укрытие. Последняя преграда на пути отодвигается в сторону. Впереди зияет темный провал, уходящий далеко вглубь. — Солнце уже село. — перехватывает реальный Хенджин, — Небо сейчас скорее сиреневое. Как лаванда, такое расслабленное, безмятежное. Но вот-вот стемнеет и все станет фиолетовым. Представь, что весь мир затянули роскошным бархатным балдахином! — Очень красиво зв… Ойкнув, Хенджин вдруг спотыкается и резко кренится вперед. Чанбин удерживает его за предплечье, не позволив растянуться на асфальте. — Засмотрелся и запутался в ногах. — выпрямившись, объясняет тот, — Да уж. Теперь непонятно, кто кого сопровождает. Расставаться не хочется, но автобус, как назло, приходит точно вовремя.

***

Черный дается Чанбину проще всего. Это — бушующий шторм, когда поверхность океана почти неразличима из-за хаоса волн. Густая вязкая тьма поглощает все. Если есть черный — то другого цвета нет. Он представляется самым мощным цветом, и Чанбин решает, что будет ассоциировать себя с ним. Внешний мир — пустота, в которой он хорошо себя чувствует. А внутри, в катакомбах, по ночам царит безмолвие. Замершие часы, когда вокруг — никого, и можно сконцентрироваться на себе. Чанбин раскладывает мысли, как гладкую гальку в японских дзен-садиках. Слепые с рождения люди не видят визуальных снов. Это могут быть запахи и звуки, тактильные ощущения и даже вкусы. Чанбину снится чешуя — жесткая, как сталь. Пластинки плотно прилегают другу к другу, образуя прочную броню. Величественное чудовище, вопреки размерам, не пугает: оно не настроено враждебно. Тело под пальцами медленно двигается, заворачиваясь в кольцо вокруг. Слышно трение кожи, гибко гнутся суставы, расправляя громадное крыло. Оно накрывает Чанбина сверху, как тент. — Ты прячешь меня? Тоскливый вздох дракона осыпается пеплом. Протянутая к его носу ладонь пачкается в саже. Стылый сквозняк сопутствует тихим шагам в пустом коридоре. Дома нет нужды включать свет. Но Чанбин делает это, когда в гости стучится Хенджин. — Черный очень элегантный и кажется серьезным. Думаю, тебе подходит. Ты тоже производишь такое впечатление. Поначалу. Обследовав гардероб и не найдя там ничего цветного, он разочарованно ворчит. — Зато удобно. Грязи не видно не только мне. — шутливо оправдывается Чанбин. — Так не пойдет, тебе точно нужно что-то повеселее. Чанбин придерживается мнения, что не нужно. Яркая одежда создаст дополнительные сложности. Он тщательно следит за своим внешним видом: ухаживает за кожей, выглаживает одежду, зачесывает волосы и избавляется от любого намека на неряшливость. То, что для обычного человека — легкая небрежность, для него — признак неспособности позаботиться о себе. Ему не хочется выглядеть слабым даже в глазах зрячих. В тени по каменным выступам переползает маленький паучок сомнения. Чанбин отворачивается, не желая его признавать. Впервые они отправляются на прогулку бесцельно. На набережной — тихий плеск воды и разноголосый гам выходного дня. Настает черед синего. Хенджин рассказывает о чистом ясном небе над ними. Описывает платье девочки, вихрем пронесшейся мимо. Упоминает обивку подушек в своем доме, строгие презентации, над которыми корпел в колледже, и современную технику. — Даже парты в лекционном зале, где мы с тобой познакомились! Обнаруженный в подземелье тоннель оказывается длиннее, чем ожидалось. Луч лампы почти не разбавляет кромешный мрак, но оба движутся в нем без опаски. В какой-то момент Хенджин замечает свечение, забрезжившее у выхода, и бросается вперед на энтузиазме. Преодолев пару метров, он шлепается на пятую точку. Чанбин взрывается хохотом. Влажный мох — не самая удачная трасса для пробежек. Кроссовки то и дело соскальзывают. Хенджин ступает осторожнее, стараясь держать равновесие. Выбравшись наружу, под сталактитовые своды, Чанбин прищуривается, не веря глазам. Обзору предстает неожиданная картина. Голубоватое свечение исходит от озера, залегшего по центру грота. Булькают ручейки, пробиваясь сквозь трещины в каменных стенах. Скапливаясь в небольшие водопады, они неспешно скачут вниз. Это не то же самое, что малоизученные океанские глубины, мутные болота или бурлящие реки. Кристально-чистая поверхность отливает лазурью. Теперь Чанбин имеет представление о столь далекой от него луне. По словам Хенджина, она — точь-в-точь, как это круглое озеро. Они расслабленно сидят у кромки, свесив пятки. Водная гладь приятно холодит икры ног. Эхо вторит повествованию Хенджина о махровых соцветиях васильков. Его речь расслаивается на множество отголосков, вальсирующих вокруг. Атмосфера тут странная: укромный уголок будто дышит меланхолией. Это становится все ощутимее с каждой секундой. — Тебя что-то беспокоит, так ведь? Разбередив пятками водоем, Хенджин ложится на спину. Вновь собравшись, голос приобретает темно-синий оттенок и признается: — Да, если честно. У Лаки, моей опекаемой овчарки, опухоль под лапой вылезла. Ветеринар сказал, что надо оперировать. Сбор открыли, как обычно. Стараюсь лишний раз не накручивать, но все равно переживаю. Капля срывается с острия сталактита и разбивается о поверхность озера. По воде расходятся круги. — Ты меня на экскурсию в приют приглашал. Может, сейчас самое время? В нос бьет специфический запах метро: металлическая пыль и масло, которым натирают шпалы. Чанбин привычно следует за своим проводником, едва ли используя трость. Лязгают двери вагонов. Хенджин с боем отвоевывает у какого-то бедолаги два сидячих места. Поезд трогается: под ногами вибрирует пол. Приют расположился за чертой городской суеты, раскрыв объятия для десятков брошенных и бездомных собак. В просторных вольерах, огороженных сетками-рабицами, царит переполох. Лай не прекращается. Стоит подойти близко — переполошенные животные тут же бросаются навстречу. Чанбину отродясь не доводилось перетрогать такое количество шерсток за раз. Отворяется деревянная калитка, ведущая в уголок к Лаки. Овчарка не унывает, несмотря на проблемы со здоровьем. Обнюхав штанины, она вьется вокруг гостя, ластится под руки и счастливо поскуливает. Присев на корточки, Чанбин гладит ее по холке и чешет за ушами. Пока Хенджин отлучается за кормом, он тайком фотографирует табличку с информацией. Ссылка перебрасывает на сайт. Телефон мигом прячется в карман. — Здорово, что ты тут! Я так хотел тебя с ними познакомить! — вернувшийся с миской Хенджин никак не нарадуется. Возня с хвостатыми занимает их на долгие часы. Подставив руку для Чанбина, во второй Хенджин держит несколько поводков сразу. Он отпускает собак резвиться в игровой зоне, но одна из них задерживается. С плохо скрываемой гордостью Хенджин отдает команду. В ладонь Чанбина ложится маленькая лапа бультерьера. Коренастая собака послушно перекатывается по земле и получает заслуженное лакомство. После прогулки организовывается купание. Хенджин уговаривает двух братьев-дворняжек не отряхиваться в процессе мытья, но те не слушаются. По итогу он, забрызганный, и сам готов завыть. Под душ уже лезет пудель, извалявший кудряшки в грязи. Чанбин обсушивает псов полотенцем. Промокшему Хенджину он предлагает аналогичную процедуру, но тот тактично отказывается. Ближе к ночи такси колесит по полупустой автотрассе. Густые сумерки устилают пространство за стеклами — Хенджин растолковывает смесь черного и синего. Устраиваясь поудобнее, он сползает вниз по сидению и прислоняется головой к плечу Чанбина. Оба не двигаются ни на миллиметр вплоть до конечного пункта назначения.

***

С крайней встречи проходит загруженная, но непримечательная неделя. От тестовых групп приходят отзывы — Чанбин исправляет выявленные баги и расписывает коррективы для кода приложения. Он разгребает гору писем от переводчиков. База данных пополняется французским языком, а библиотека — аудио-дорожками свежих фильмов. Окно между занятиями Чанбин коротает в лекционном зале. Он читает мелкую ребристость Брайля. Детективная книга — подарок сестры, для которого наконец нашлось время. Увлекшись перипетиями сюжета, он проваливается в подземелье и водит пальцами по наскальным рисункам: те же черточки и точки. Концентрацию рушат широкие порывистые шаги вдоль коридора. Зачастивший посетитель торопится — стены чуть ли не дрожат. За секунду до того, как он возникает в арочном проеме, Чанбин разворачивается. — Какими судьбами? Темно: похоже, топливо в лампе истратилось. — Как ты узнаешь, что это я, а не кто-то другой? — Ты невероятно шумный. Носишься, как ураган. Для меня это звучит, как тяжелый топот громадного существа. Создается впечатление, что если ты грохнешься, то проломишь дыру в полу. Оглушительный раскатистый хохот завершает описанную картину, как вишенка на торте. — Вряд ли! Плиты тут надежные. — переступив порог, Хенджин покачивает истощенный светильник, — Зальешь керосин? В реальности он передает совсем иное. Шуршит полиэтиленовая пленка и газетная бумага под ней. Толстые стебли с крепкими листьями. Бутоны полураскрыты. Лепестки под пальцами — как нежная кожа живого существа. Тюльпаны. — Это тебе за Лаки. — О чем ты? — Не придуривайся. Было очень, — Хенджин выделяет ироничным тоном, — очень сложно догадаться, кто пожертвовал нужную сумму буквально тем же вечером, как я поделился проблемой с тобой. Ты прямо потрудился, аж с незнакомого счета! Зря напрягал сестру. Вместо ответа Чанбин подносит цветы поближе и вдыхает сладковатый аромат весны. — Они ярко-жёлтые. Будто вобрали в себя солнечный свет! Наполнились энергией и оптимизмом. Этот цвет — как проснуться в хорошем настроении и ощутить много сил на грядущий день. Чанбину вспоминается шершавая кожура лимона и его бодрящий вкус. Хенджин, по обыкновению, сыпет ворохом желтых примеров. Ими невозможно не проникнуться. Чанбин словно в самом деле гуляет по вечернему базару в жаркой стране, в воздухе, насыщенном резкими ароматами специй. Он наблюдает за пушистыми стайками утят в пруду. Чувствует согревающие лучи солнца на щеках. Слышит беззаботный смех. Или озорной лай из вольера. — Операция прошла успешно. Лаки восстанавливается. Спасибо тебе большое. Но впредь не повторяй, а то я посчитаю себя должником. Люди для незрячего — это черты характера и реакции. Хенджин из кожи вон лезет, чтобы быть полезным. Он не стыдится своих чувств. Его восторженная мечтательность раскрашивает не только его собственный мир, но и мир Чанбина. Все цвета, щедро заполонившие катакомбы — целиком и полностью его заслуга. Чанбин вряд ли усвоил бы, объясняй их кто-нибудь другой. Поэтому он бы поспорил, кто из них должник. — Еще у меня весь стол в желтых заметках. Они должны сигналить о важности дел, но не очень справляются, если честно. Когда Хенджин говорит, смоляные слова растекаются тягучим душистым теплом. Резервуар лампы вновь полон керосина. Чанбин ввинчивает горелку на место. Немного погодя, он поджигает фитилек, вставляет обратно стекло и вращает колесико, регулируя силу пламени. Хенджин вдруг дергает за рукав, указывая наверх. Там обнаруживается новый источник света: в полумраке под каменным куполом мерцают вереницы светлячков. Рассыпанные крошечные желтые бусины. Разыгрывается иллюзорный спектакль из огоньков и теней. — Кстати. По описанию фотографии ты представляешь меня очень образно. — подтащив стул, Хенджин плюхается рядом, — Не хочешь… — Обычно я не трогаю лица людей. — положив букет около книги, Чанбин качает головой. — Тебе не интересно? — Это некультурно. — В смысле? Ты издеваешься? Разве мы чужие?! Он настаивает на удивление напористо. Недовольство практически щелкает Чанбина по лбу. — Хорошо, давай. — сдавшись, он вытягивает руку. Он прикасается тактично и осторожно — как если бы ненавязчиво разглядывал. Большой палец очерчивает овал подбородка и подушечкой дотрагивается до губ, слегка надавливая. Пухлые и упругие, немного покусанные. Нос с плавной горбинкой — тоньше, чем собственный. Под прикрытыми веками подрагивают густые ресницы. Выразительный разрез глаз. Широкий лоб с густыми штрихами бровей. Рука сползает по щеке, споткнувшись о скулу. — Похоже, ты очень красивый. — заключает Чанбин, — Но я не сомневался в этом. Внешность часто соответствует душе. Уголки губ разъезжаются в стороны, натягивая кожу. Щека выгибается дугой. Чанбин перенимает мягкую улыбку. — Еще не все! Хенджин наклоняет голову, перемещая его ладонь к вискам. Проведя чуть выше, Чанбин ойкает, неожиданно уколовшись пальцами о линию роста волос. Коротко выбритый ежик. Полсантиметра, не больше. Приложение не ошиблось: раньше пряди были по лопатки. Они щекотали кожу, когда Хенджин вертелся в кинотеатре, и ощущались на плече в машине. Он то и дело автоматически поправлял прическу. — Экспериментируешь? — Ага. Ну вот! А ты отнекивался. Я просто хотел, чтобы ты сам заценил и удивился. У меня такой стрижки никогда не было. Чанбин одобрительно гладит жесткие волоски, наслаждаясь колючей текстурой. Осмысливая изменения, он, возможно, слишком долго не отнимает руку. Но Хенджин не возражает. Кажется, он крайне доволен произведенным эффектом. Со стуком в дверь врываются посторонние звуки: аудиторию постепенно заполняют слушатели. Наспех попрощавшись, Хенджин спешит в приют. Цветочный флер истаивает, и будничная реальность отвлекает внимание на себя.

***

Белый представляется Чанбину как полная противоположность черному. Словно хрупкие колокольчики ландышей или воздушная сахарная пудра. Он ищет этот цвет в недрах пещер, но ничего подобного не попадается. Когда он, потеряв надежду, отмахивается от затеи, стены вдруг отзываются эхом искристого голоса. Из-за угла выглядывает белоснежная меховая шапка с кисточками на завязках. — Я не учел, что теперь буду мерзнуть без волос. — выдыхая сизые клубы пара, оповещает Хенджин, — Мне подходит? Овчарка изводится истошным лаем, пока Хенджин по ту сторону двери роняет ключи. Во второй раз он все же попадает в замочную скважину. Радушный собачий прием чуть не сбивает Чанбина с ног. Лаки ютится здесь на период реабилитации, но есть подозрение, что она задержится гораздо дольше. Голосовой помощник диктует продукты по списку. Попутно натыкаясь на пса, Хенджин суетливо выискивает в шкафах и столешницах необходимые ингредиенты. Чанбин мирно замешивает дрожжевую закваску с мукой. Поначалу масса липкая, но скоро становится податливой и собирается в шар. Он отправляется в теплое место — миска кутается во все имеющиеся в доме одеяла, — и спустя час увеличивается в объеме. — У Лаки нос в муке! Когда ты умудрилась испачкаться? Чанбин, и ты туда же! Раскатанное тесто делится на части. Шарики, сформированные общими усилиями, перемещаются в пароварку на пятнадцать минут. Рецепт гласит, что после термообработки булочки нельзя доставать сразу. Запамятовав об этом, Хенджин открывает крышку. Плачевный результат не заставляет себя ждать. — О-о… Эй, они скукоживаются! Чанбин поднимает руку, но его тут же перехватывают за запястье. — Куда лезешь, горячо! Назад пути нет. Булочки выкладываются на тарелку, какие есть: действительно сморщенные, как мопсы. Откусив от одной, Чанбин заключает с миролюбивой усмешкой: — Не вижу ничего страшного. Хенджин цокает языком, не впечатленный глупым каламбуром. Он подает чай в фарфоровых чашках, окаймленных выпуклыми узорами. Пресная выпечка перенимает вкус персикового варенья. — Это и есть суть белого. Выделять остальное. — подключается бодрая радиоволна, — Как рис или йогурт без добавок. Он открыт для нового и часто ассоциируется с невинностью. Представь себе чистый холст или простой лист бумаги. Или морозную погоду со снегопадом. Или ощущение выглаженной одежды, мыла, хрустящего постельного белья. А пена для ванн! Такая невесомая. Еще мелки… — Сегодня ты в ударе. — почесывая собаку, Чанбин вставляет в мимолетную паузу, пока учитель набирает в легкие кислород. — Да. Наверное, потому что белый — мой фаворит. Вроде обыкновенный, но распадается на все остальные цвета. Образ Хенджина был белым с самого начала — и теперь Чанбин убежден в этом наверняка. В болтовне о всякой ерунде растворяются часы. Ближе к вечеру Хенджин загадочно зазывает за порог. Коридорная плитка сменяется слитной лестничной площадкой. На бетонных ступеньках — застойный воздух, пронизанным частицами краски. У выхода на крышу руку Чанбина мимолетно сжимают. — Аккуратно, низкий потолок. — предупреждает Хенджин, моментально притормозив, — А, нет, для тебя нормальный. Шагай. Коротко лязгает тяжелая дверь. В лицо бьет свежий воздух. Чанбин проводит пальцами по стыкам парапета. С высоты десятого этажа шум транспорта превращается в сплошной неразборчивый гул. Порывы стылого ветра треплют полы куртки и задувают в рукава. Отойдя от перегородки, они устраиваются бок о бок на брошенных ящиках. Через несколько минут начинается представление, за которым они сюда и поднялись. На горизонте прорезается закат. — Сочный и яркий, как цитрусовый сок. — описывает Хенджин, — Солнце — такое же, как апельсин, круглое, но больше в миллиарды раз. Оно красиво льётся на город и блестит в лужах. Блеск — это когда свет на мгновение прячется и показывается снова. Как будто танцует. Чанбину кажется, что настолько прекрасное просто невозможно вообразить. Керосиновый свет лампы разгорается ярче, когда Хенджин спрашивает: — Кстати, ты заставляешь себя улыбаться? — Нет, это врожденное. — Чанбин коротко мотает головой, — Люди улыбаются, когда рады, даже если их никто этому не учил. Даже если никогда не видели, как это выглядит. — Это мило. Улыбка сильно меняет тебя. Она обаятельная и завораживающая. Ты и сам становишься похож на лучик, что согревает подставленный нос. Чиркнув молнией рюкзака, Хенджин обходит Чанбина и становится напротив. Ощутив руки вокруг плеч, Чанбин машинально ловит в объятия его торс. В ту же секунду по спине соскальзывает флисовое покрывало. Чанбина огорошивает осознание, что его всего лишь собирались укрыть. — Ой, я подумал… — он неловко ослабляет хватку. Хенджин отстраняется с тихим смешком. Забравшись под крыло пледа, он продолжает вещать, как ни в чем не бывало. После, бродя по закоулкам лабиринтов и отпинывая камни, Чанбин размышляет о произошедшем. О том, с какой неохотой расцепил объятия. О том, что невольно вслушивается в его походку среди толпы. О том, что в два счета вычислил бы запах его шампуня в переполненной народом комнате. О том, что желание снова прикоснуться к лицу покусывает пальцы. И, что самое показательное, его голос стал особенным. Чанбин до жути по нему скучает. Хенджин нашел себе место везде: в мыслях, в реальности, во внутреннем мире. Очевидно, к чему все движется. Лучшим партнером для слепого является зрячий человек — Чанбин тысячу раз произносил эту элементарную истину. Он развеивал чужие сомнения, раздавал советы направо и налево, рьяно тащил вперед. Вот только… …иногда так трудно переложить на себя то, в чем убеждаешь других. Белый — полная противоположность черному. Чанбин не хочет обрекать его на извечную темноту, в которой существует сам. Кипучей энергии Хенджина тяжело будет долго в ней находиться. Хенджин ворвался, как разлохмаченный, жизнерадостный весенний ветер, принеся с собой изменения, к которым Чанбин оказывается катастрофически не готов. Шуршит бумажная обертка. Развернув ее, пальцы нащупывают приятную, невероятно мягкую вязаную ткань. — Помнишь, я предлагал купить что-то поярче? Так вот, это очень цветастый свитер. Он как лоскутное одеяло, много-много квадратиков! Расплодившиеся паучата, что таились в тенях, выползают стайками и собираются в чернильные пятна. На Чанбина накатывает вязкий, липкий страх. Он ненавидит пауков. — Нет, стой. Не надо. Извини. — слова валятся под ноги десятитонными мешками, — Я не смогу следить за его чистотой, ты же знаешь. — Я буду помогать! — Но ты не будешь постоянно рядом. Углы увешаны длинными белесыми нитями паутины. Обезумевшая паучиха связала ее тонкими ногтями-спицами. Это — творение пещерной Арахны. — Почему нет? Если я могу быть полезен… — Ты полезен сам по себе. — Чанбин произносит с нажимом, — Независимо от того, помогаешь ли ты мне, собакам или кому угодно. Ты — это ты. Никто другой не может быть тобой и прожить твою жизнь. Хенджин взволнован. Трость вгрызается в пальцы и впервые за множество лет кажется враждебной. Потеряв ориентир, Чанбин отступает назад, натыкаясь на гранитную стену. Ее шершавая поверхность плачет грунтовыми водами. — Чанбин, мы опаздываем в спортзал. В горле скрипит песок. Арахна воспроизводит реплики за него. — Давай временно отложим. — Почему? — воодушевление в интонации тухнет, как хрупкое спичечное пламя. — Не пойми меня неправильно. Из коридоров доносится пронзительный крик. Глубокий, резонирующий, напоминающий хриплый визг громадной птицы или ящерицы. Что-то массивное с грохотом ударяется о камни. Но в подземелье нет драконов. Ни одного. — Я чем-то обидел тебя? Хенджин расстроен. С потолка сыпется жесткий щебень. В ушах стоит неясный гул. «О п о р а» впивается занозами в кожу. — Тебе нужен человек, на которого ты сможешь положиться. Я не подхожу на эту роль. Не уверен, что справлюсь. «О б у з а» разъедает язык кислотой. Землю крупно потряхивает, и пол между ними проламывается в гигантскую ледяную расщелину. Хенджин испуганно отшатывается. Мрак захлопывает пасть.

***

День первый. Маслянистый шепот Арахны сочится из трещин в стенах. Ложь обволакивает барабанные перепонки, забивая слух. День второй. В выделенном для Хенджина гроте встречают иссушенные растения, голые камни и зияющая пустота. Ни единого следа обитания. Выключенная лампа покоится в углу. Пытаясь забрать ее, Чанбин путается в невидимых сетях. День третий. Паутина наслаивается. Тишина оборачивается вокруг толстым байковым коконом. День четвертый. Безмолвие. Чанбин теряет контакт с собой — он обездвижен, а значит, не может видеть. День пятый. Пустота сжимается. Чанбин завершает лекцию вдохновляющей речью, пропитанной стимулом двигаться во тьме. Он чеканит фразы и собственную душу подчистую — на золотые монетки мотивации. Они сыплются в руки слушателей, и каждый унесет, сколько сможет. Накрывшая волна аплодисментов заворачивается в водоворот звуков. Раздвижные трости, щелчки застежек на сумках, трение одежды, стук каблуков. Некоторые люди обращаются с дополнительными вопросами — Чанбин уделяет время и им. В затихшем помещении он собирает свои вещи, притворяясь, что не заметил тень на дальней скамье. Ей незачем здесь находиться. Он покидает лекционный зал, и тень преследует его — неотрывно. Она проскальзывает сквозь неразобранные обвалы булыжников, огибает захламленные повороты и перепрыгивает выбоины. Чанбин сходит с автобуса на своей остановке. Тень ненадолго теряется в толпе, но после объявляется снова. И уже не выдерживает. — Ты же знаешь, что я за тобой иду! Почему игнорируешь?! — голос бурлит хуже закипающего чайника. — До последнего надеялся, что тебе просто в ту же сторону. — остановившись, Чанбин оборачивается, — Почему после лекции не подошел? — Я собирался с силами. Я, вообще-то, не очень решительный человек, если ты не заметил. — Нет, правда нет. — Чанбин мимолетно хмурится, — Ты кажешься очень воинственным. — В этом все и дело! Кажусь! Боже. — Хенджин резко замолкает, собираясь с мыслями, — Это из-за тебя. Когда я с тобой, то чувствую себя лучше, чем есть. И меня злит… Что ты мог предположить, что станешь обузой. Боже, такой тупой бред, как вообще в голову пришло! Ты меня никогда не напрягал. Ты не тянешь ко дну, а наоборот. Черт, я не умею мариновать мозги, как ты на своих семинарах! Искренность клокочет раздраженно-обиженными нотами. — Ты знаешь свое место в мире и куда идешь. Ты и без зрения видишь больше, чем остальные люди вместе взятые. Я не могу похвастаться такой же определенностью в жизни. Я без понятия даже, что буду делать после колледжа. Но когда я с тобой, то будто прикасаюсь к надежности, которую ты олицетворяешь. Будто перенимаю часть уверенности, даже просто находясь рядом. Если погаснет свет, я потеряюсь. А ты — нет, потому что умеешь ориентироваться в темноте. Понимаешь? Ты мне нужен. Чего ты улыбаешься! Я тут душу изливаю! Чанбин улыбается неосознанно, но честно, как всегда. Возможно, он действительно рад оказаться неправым. — Все так хорошо шло! Я не позволю тебе сойти с дистанции на полпути. Мы, черт возьми, даже не обсудили базовый цветовой спектр. Даже не брали красный! — О красном я знаю. — Чанбин старается звучать успокаивающе, — Цвет знаков «стоп» и крови. Головная боль пульсирует красным. Он привлекает внимание, сигнализирует об опасности. Ты оправданно злишься, и эта эмоция тоже ощущается красной. — Не только. Дай мне руку. Он чувствует под пальцами угловатое плечо, обернутое слоями одежды. Хенджин приближается медленно. Очень-очень медленно, давая возможность остановить себя. — Ты понимаешь, что я хочу сделать? — шепот проходится в паре сантиметров от лица. Кивнув, Чанбин ощущает теплоту чужих ладоней на своих щеках. А потом прикосновение губ — мягких и полных, искусанных еще сильнее, чем обычно. Сначала нерешительно. Взметнувшись, пальцы натыкаются на острый срез подбородка. Истошно бьется жилка на шее. Чанбин закрывает глаза — и видит красный. Раскаленный и жаркий, как в печке. Он течет лавой, затапливая все яркими и интенсивными эмоциями. Чанбин отвечает, позволяя красному высечь искры во внутренностях. Хенджин дышит урывками — пропитанным адреналином воздухом и собственным иссякающим страхом. Поцелуй — на стыке отчаяния, того, что невозможно облечь в слова. Поцелуй со странным привкусом: приторная черешня и острый кайенский перец. Красный — это прыжок в пропасть и превышение скорости. Арахна воет пожарной сиреной. Паутинные кандалы тлеют в пыль. Насекомые разбегаются по углам. Прохладные пальцы скользят по горячим скулам Чанбина. Хенджин отрывается, сдавленно сглатывая. — Твои щеки. Розовые сейчас. Голос мелко дрожит, помятый, как записка с признанием в чувствах. — Получается, твои тоже? — Ох, нет. Мои совершенно красные. Отдаленно журчит вода. Где-то плачут скалистые стены. Чанбин ступает под купол пещеры, и Хенджин появляется из-за завесы тени, словно только и ждал. Появляется не снаружи, а изнутри. — Не понимаю. — Чанбин растерянно чешет щеку, — Ты же покинул это место. Грот, выделенный для тебя, пуст. — Он был слишком тесный! — Хенджин закатывает глаза, будто это понятно всей планете, — Я давно нашел место получше. Здесь ему нет нужды сокращать шаг. Чанбин еле поспевает следом, крепко ухватившись за запястье и перепрыгивая грунтовые насыпи. — Вон там! — Хенджин указывает на закуток, бликующий желтыми пятнами, и уже это — странно. За поворотом Чанбин теряет понимание, где оказался. Просторный грот залит теплым медовым светом. Все, от пола до потолка, украшено узорами из переливающихся минералов. Грубая каменная кладка испещрена золотыми прожилками. Под сводами мерцают кристаллы сталактитов. Сталагмиты толпятся грудами на земле и тянутся к своим висячим сородичам. Когда Хенджин впервые заговорил с Чанбином, капля смолы разбилась о камень. С тех пор капли множились с каждым сказанным словом. Они заполняли зазоры, стыки и трещины, постепенно обволакивая пространство. Густая смола застывала и твердела, превращаясь в чистый янтарь. В центре комнаты высится постамент, некогда бывший обычный куском гранита. Теперь он словно целиком отлит из гладкого рыжего стекла. Натеки, как ладони, удерживают сосуд овальной формы. Чанбин всматривается в глубь. Там, обрамленное прозрачным багряным панцирем, бьется его собственное сердце. Становится ясно, какой уголок души Хенджин счел подходящим для себя. — Это шкатулка, не клетка. Она открывается, сердце можно достать. — Хенджин бережно обводит стеклянную поверхность. — Просто так безопаснее, чем совсем без защиты. Ничего же? И тут Чанбин понимает кое-что важное. Драконы из забытых детских легенд — не выдумка. В кропотливо созданном янтарном чертоге Хенджин охраняет его сердце, как сокровище. Со сталактитовых гребней капает соленая вода. Внезапная оттепель орошает крышку ларца: от влаги он блестит еще сильнее. — Ну ты чего. Не плачь. — Чанбин из реальности прижимает Хенджина к груди. — Я перенервничал. — сбивчивый голос всхлипывает.

***

Когда Чанбин целует Хенджина, то без объяснений понимает, что такое розовый. Он романтичный и хрупкий, как теплый апрельский полдень или переливчатый щебет птиц. У него сглаженный вкус, тающий сладостью: как помадка на воздушных пирожных или спелая клубника, залитая свежим молоком. Если тюльпан был крепким и ярким, то розовый — это цветущая вишня. Тонкие, деликатные соцветия и крохотные лепестки с легким ароматом. Это трепет в душе, когда получаешь сообщение от кого-то особенного. Это памятные моменты, которые хранишь близко к сердцу. Хенджин, комфортно пристроенный на груди, одобрительно мычит. — Вообще, если так подумать, мои ассоциации с розовым очень конкретные. Он подтягивается выше, запуская пальцы в растрепанные волосы Чанбина. Губы касаются щеки, отпечатывая звуки невесомыми поцелуями: — Твои заботливые, успокаивающие прикосновения. Твои слова, наполненные поддержкой и верой в меня. Твои теплые объятия, окутывающие безопасностью и уютом. Твоя обаятельная, солнечная улыбка. Твои поцелуи, нежно согревающие кожу. Твое доверие. Розовый для меня — это Бинни. Каждое сказанное слово переливается янтарем под ребрами. — И кстати… — Хенджин сообщает деловым тоном, — Я собираюсь оставаться с тобой, пока не закончатся цвета. — Это сколько примерно дней? — обнимая его покрепче, Чанбин осведомляется в той же манере. — Если брать из расчета один новый цвет в день, то десять миллионов. Столько оттенков в среднем различает человеческий глаз. Так вот, я проверил, что могу отличить, например, лососевый от кораллового. Следовательно, увеличиваем число до ста. Через сто миллионов дней, пожалуй, я решу, что делать. — У меня хорошо с математикой, но я не могу посчитать, сколько это лет. — Чанбин вздыхает нарочито-печально. — Люди столько не живут. Но драконы — вполне возможно.