Зачем?

      Когда отец приводит в лагерь сразу двоих браслетников, Бродяга только беспомощно шипит, уходя от костра. Он проходит дальше по так называемой, единственной что уж там, улице, чтобы только не слышать разговоров и песен, не видеть эти куртки, свет от которых сгонит скоро сюда всех Мурзиков. И не важно, что костер ярче, Бродяге просто хочется найти как можно больше причин для того, чтобы этих городских здесь никогда не было. Ругательства вперемешку с шуршанием он слышит, ставя себе галочку, задолго до того, как на тропинке появляются разорванные в нескольких местах светлые брюки и перепачканные в грязи, теперь он был рад, что днем шел дождь, белые ботинки. Он уже хочет привычно огрызнутся на Икара, потому что на него смотреть можно, прожигать долгими ледяными взглядами, в каждом из которых значится «обидишь сестру — и тебе конец». Икар каждый раз смешно прятался за спину Барда, но в лагерь по-прежнему приходил. Только вот сейчас напротив стоит, очевидно, другой браслетник, и взгляд успевает остановится на золотистой нашивке Полиса раньше, чем подняться к чужим глазам. — И что вас браслетников сюда тянет, магнит что ли закопан, понять не могу, — снова опуская голову огрызается Бродяга, — сидели в Полисе и сидите дальше, вас тут никто не ждет! — Эй, успокойся, меня Икар притащил, я бы с удовольствием сейчас сидел в квартире, а не шатался по лесу с кучей насекомых размером с ребенка и вероятностью ледяного дождя, который может рассечь мне голову, но выбора мне никто не предложил, так что пришлось тащится. — Так ты Брут! — довольно восклицает Бродяга, — тот самый, про которого Икар уже всему лагерю уши проел, тот самый полисовский неженка, ха! — О, прекрасно, а ты, вероятно, тот самый невыносимый брат Музы, после которого Икар проедает уши мне и жалуется минимум день на все то, что ты успел натворить за пять минут! — не теряется с ответом браслетник, попутно вытаскивая застрявшие в сетке мелкие ветки и вытряхивая из спутанных волос листья. — Ты, кажется, говорил что-то о Мурзиках, один по тебе соскучился, — фыркает изгой, пропуская мимо ушей чужой упрек, ему такое слышать привычно. Брут успевает вскрикнуть, отшатнуться, запнуться и с многозначительным «Ай!» упасть на землю, когда чувствует, что по ноге что-то проезжается. Голова насекомого с черными глазками, размером с небольшое яблоко, и усиками, размером с кухонный нож, кажется, начинает его изучать, придвигаясь к лицу все ближе. — Я н-невкусный, н-н-аасекомое! Ем ненастоящую еду и пахну пластиком, не надо меня есть, — еле выговаривает Брут, замерев как статуя и вжав голову в плечи. Бродяга благодарит всех то ли богов, то ли архонтов, не разберешь, за то, что браслетник упал к нему спиной, и теперь он может наблюдать за всей картиной, не боясь встретиться взглядами. — Они не нападают на тех, кто их не трогает, браслетник, — фыркает он, неслышно наклоняясь к уху Брута, и если бы не выставленная заранее впереди чужого лба рука, то Брут бы сейчас не ударялся об нее лбом, а был порезан, щека так точно (!), двигающимся в опасной близости заостренным усиком муравья. — Издеваешься, а если бы я на него напоролся?! — Ну не напоролся же, хватит пищать, как девчонка, — смеется изгой. Кажется, он нашел себе новую игрушку, а то с Икаром скучно, тот все новшества Мира Упавшего Неба поглощал, изучал, впитывал словно ребенок, грантов не давай — дай увидеть новое «неизвестное». Бродяга щелкает муравья по так называемой морде и тот, недовольно ей помотав, решает все же отстать, предварительно пробежав тонкими ножками по светлой ткани. Странно, что после такого шоу Брут не словил окончательный инфаркт. — Чего ты вообще сюда поперся, вы ж без света передвигаться не умеете, как слепые котята, вас за километр в лесу слышно. Удивлен, что вы вообще целыми до лагеря добираетесь. Ну, Икар, — язвит Бродяга, снова поднимаясь и отворачиваясь от браслетника. — Хотел уйти обратно, — бурчит Брут, слышно, что он тоже поднимается с земли и пытается отряхнутся, — сказал же, Окраины — это не мое. — С радостью бы отпустил тебя на все четыре стороны, но нет желания потом выслушивать нытье Икара и упреки Музы с отцом, так что придётся сделать вид, что я дружелюбный и отвести твою изысканную натуру снова к костру. — Да не хочу я туда, — огрызается Брут, — все эти легенды, сказки. — Какие мы серьезные, — презрительно фыркает изгой, ну тогда удачи, надеюсь тебе удастся пройти хотя бы пять минут прежде, чем ты наткнешься на очередную ветку. — Надейся, что я не вернусь еще раз только чтобы тебя позлить, — язвит в ответ Брут, и Бродяга слышит, как начинают удаляться его шаги. Бродяга только передергивает плечами, продолжая удаляться дальше от света костра. Это позже, когда вернется уже глубокой ночью, и все изгои разойдутся, он будет выслушивать от отца лекции на тему того, что браслетники тоже люди, а еще тот будет в который раз повторять, что у них не было выбора, и надо быть гостеприимным, а не отправлять зашуганного парня в лес. И нет, Бродяга, то, что он сказал, что дойдет — не значит, что у него и правда получится! — Если бы наши не услышали его, Икар потерял бы брата и друга, как ты не понимаешь, — продолжает втолковывать Бард. — О, брось, его довольно трудно не услышать, странно, что вы вообще не заметили, как он ушел, — отмахивается Бродяга. — Вот именно, что легко, — акцентирует внимание на первой части чужого предложения Бард, — трупоеды тоже так решили, а еще, что он легкая добыча, спрашиваю еще раз, — тон у Барда становится непривычно строгим, отчего Бродяга вдруг вспоминает и о разнице в возрасте и о том, кто здесь действительно знает Мир Упавшего Неба, становится не по себе, — чем ты думал, отпуская его из лагеря одного?! Я считал, что только один из моих детей играет в детство. — Ну он ведь не сахарный, — защищается Бродяга, — и мы не во времена первого поколения, у нас с антибиотиками проблем нет, трупоеды больше страшилка для детей, чем реальная угроза! — Это для наших детей они страшилка, для вас, потому что вы выросли в этом мире и уже знаете о большинстве опасностей, а для них это реальная угроза, и, если ты сейчас же не пойдешь извиняться перед Брутом, я месяц тебя больше не выпущу ни в патрули, ни на охоту, ты понял меня?! — Что? Месяц из-за какого-то браслетника! — Ты меня услышал, — отрезает мужчина, но перед тем как окончательно уйти вновь поворачивается, — сейчас же, Бродяга! — Да понял я, — рычит изгой, резко разворачиваясь и звеня цепями, — уже пошел к бедному браслетнику вымаливать прощения. Бродяга идет по дороге, зло пиная каждый попадающийся под ноги камень, надо же было так вляпаться! Небольшой домик на самом краю их лагеря ничем не выделяется среди остальных, разве что в нем, в отличие от других мест, все еще горит свет. Брут лежит на ближайшей к выходу кровати и вздрагивает, когда дверь со скрипом открывается, впуская в помещение прохладный воздух и недовольного изгоя. — Че дерганый, в детстве был не лучшим ребенком? — с порога начинает язвить Бродяга, взгляд цепляется за перебинтованную руку и рукав, точнее его отсутствие, очевидно оторванный для удобства перемотки, после чего он привычно отводит глаза в сторону и гипнотизирует маятник старинных часов. — Я с Икаром вырос в детском доме, умник, — сухо отзывается браслетник, — может поэтому ценю отношения между людьми немного больше, чем ты. — С людьми да, — отбивает изгой, игнорируя часть про отсутствие родителей, — не с браслетниками. — Тебе повезло с Бардом, он хороший отец, — пропуская мимо чужую агрессию, говорит Брут, — и с Музой, она чудесная. — Бард мне не родной, — почему-то сейчас огрызаться и отгораживаться от приемного отца хочется с особым рвением, — и Муза…тоже. — Это не важно, — хмыкает Брут, — Икар тоже мне не кровный брат, но от этого не менее близкий. Если ты пришел только из-за Барда, то не утруждай себя, я и так знаю, что тебе плевать. — И не собирался, но из-за тебя я мог на месяц лишиться охоты, а гнить на грядках и хозяйстве… — Ага, я понял, не волнуйся, я скажу Барду, что ты извинился и все такое. — Не надо делать мне одолжение, браслетник, если ты считаешь, что я не могу извиниться, — брови сводятся на переносице, а на лице ходят желваки. — То я, очевидно, прав, но я не делаю тебе одолжения, не потому что даю тебе возможность не извиняться, а потому что я сам в этом виноват, ты меня в лес не отправлял, насильно, по крайней мере, я сам туда пошел. Ну и, считай, что свою угрозу вернуться, чтобы тебя позлить я выполнил, даже с большим рвением, чем планировал. — Ты мне не угроза, браслетник, не приписывай себе лишние заслуги, — фыркает Бродяга. — А еще ты бы никогда не смог передо мной извиниться, даже если бы был виноват, для этого люди обычно друг на друга смотрят, а у тебя с этим, кажется, большие проблемы. Или я не прав? Изгой поджимает губы и, круто развернувшись, вылетает из домика, успев напоследок скользнуть взглядом по чужому лбу, кто-то ему говорил, что для произведения эффекта в сами глаза смотреть не обязательно. Брута от чужого стеклянного взгляда прошибает холодом, словно на улице не осень, а та зима, о которой рассказывают все изгои. Вот и пробуй потом в мирные переговоры, вспоминает он наставления Икара и Музы. Хотя, он, наверное, тоже своеобразно понимает значения мирных переговоров, цепляя Бродягу неприятными темами. Бродяга, хоть и наглядно, причем чуть ли не перед каждым прохожим и листиком, делал вид, что присутствие в лагере браслетника игнорировал, Брут почему-то каждое утро вытряхивал из домика, в который его поселили, либо заползшего туда «совершенно случайно» муравья, либо, зажимая нос, непонятные растения, от близости с которыми хотелось чихать ежесекундно, либо пол дня сидел в ужасно неудобном, стоит сказать, шкафу, потому что в дом залетел шершень, а выбежать на улицу он не успел. Спас его с неудивительно кислым лицом Бродяга, которого чуть ли не за шиворот, как нашкодившего щенка, притащил Бард. Шершень к тому моменту успел проделать и в шкафу, и в стенах пару дополнительных окошек. — Тебе не кажется, что у тебя очень плохо получается не обращать на меня внимания, — доносится из шкафа приглушенный голос. — Черт, — Бродяга закатывает глаза, — надеялся, что ты уже убежал в свой обожаемый Полис. — Сделал бы это с превеликим удовольствием, — недовольно доносится из шкафа, — только пока не знаю, как объяснить начальнику, который, по совместительству, является правителем твоего ненавистного Полиса, почему моя рука выглядит так, словно стала подопытной в одном из изобретений Икара. — Точно, забыл, что ты умудрился нарваться на бездомных собачек, — плюется оскорблением Бродяга, — сильно, наверное, болит. — Веди дневник, в таком возрасте терять память — это клиника. Кстати, ты знал, что если не доставать человека — то ты будешь реже с ним видеться? — Спасибо за совет, обязательно им не воспользуюсь. Ты слишком реалистично визжишь, когда просыпаешься от ползающего по тебе Мурзика, я не могу променять это на спокойный день. Брут в ответ затихает в шкафу и звуков больше не издает, ни кряхтения, ни шебуршания одежды. Не будет же он говорить изгою, который только и ждет, чтобы Брут из этого лагеря исчез, что ему и правда страшно. Что каждый раз, когда в не сильно отапливаемом помещении слышится шорох, стук, а на улице звучат голоса, он не отдыхает, как могут это делать все жители Окраин. Он возвращается в детский дом, там, где до встречи с Икаром был тоже, как и лучший друг, совсем один. Не скажет ведь, что кричит по-настоящему настолько, что в этот момент все внутри сжимается в комок, становясь тем сгустком страха, захваченным из темных углов комнаты с ровными рядами кроватей. Он не житель Окраин, он Браслетник, как любит выражаться Бродяга, и ему здесь не место. — Уходи, ладно, пожалуйста. Брут очень старается, чтобы и без того заглушенный деревянной стенкой голос не казался совсем глухим, желания показывать настоящую слабость не было. — Шершня нет, в шкафу сидеть не обязательно, — пропускает чужую просьбу Бродяга, у него внутри после долгого молчания браслетника начинает что-то скрестись, но он упорно заполняет мысли планами об охоте и ближайшем патруле. — Бродяга, закинешь очередных насекомых ночью, сейчас…просто уйди. — О, об этом не беспокойся, — довольно отзывается изгой и хлопает дверью. И теперь Брута прорывает окончательно, его трясет не то от прохлады, не то от накатившей паники, а по щекам катятся беззвучные слезы, беспомощный крик вырывается чуть позже. — Так и знал, что что-то не так! — Бродяга подлетает к шкафу, но тормозит резко, почти ударяясь о дверки, до того, как его открыть. — Уходи! Бродяга молчит долгие несколько секунд, прежде чем ответить короткое твердое «нет». — Вылезай из своего уголка кошмаров, я…прекрасно понимаю, что ты себе в этом шкафу устроил, нам добровольные мученики в лагере не нужны. — Уйди, — стальным голосом повторяет браслетник, — чего еще ты от меня хочешь, ты же добился нужного? Я не хочу здесь оставаться, я ненавижу Окраины, я хочу домой. — Знаешь, я тоже был ребенком и мне тоже было страшно, выходи из шкафа или я вытряхну тебя из него, но в таком случае я не обещаю сохранность остальных твоих конечностей, браслетник, — практически рычит Бродяга, со злостью ударяя по деревянной двери. — Персей, я понял все, что ты пытался донести до меня за эти несколько дней, я постараюсь уйти как можно раньше, только оставь меня в покое, — каким-то надломленным, треснувшим голосом проговаривает браслетник, заставляя изгоя скривиться от собственного имени. И ушел бы, в любой другой ситуации точно ушел, но тема такая, что как раз-таки Персей, оставшийся где-то в глубине мальчишка, и понимает, что там в этом шкафу. Ему тоже было страшно, когда в богом забытом поломанном и скривившемся доме он ждал маму, которая ушла на поиски еды, когда за окном непонятный вой, ветер и скрежет, а тебе только четыре и ты вообще окружающего мира не понимаешь вовсе. Дверь хлопает снова и на этот раз в домике правда тихо. Брут осторожно заглядывает в проделанные насекомым дырки и Бродягу не видит. Из шкафа вылезти он, как бы того не хотел, сейчас не может, его как парализовало. Холод окутывает, растекается по тесному пространству шкафа, панических атак у Брута не было лет семь. Чего он хотел, когда все же соглашался на уговоры Икара? Маленький Брут из детства вспомнил о сказке про соулмейтов? Глупый ребенок! Бродяга возвращается через пять минут. Брут, за все это время даже не пошевелившийся, скрипа двери даже не замечает. Он вжимается в угол и больно ударяется затылком. В дверку что-то скребется, а через проделанные дырки ничего не видно — «что-то» закрыло все просветы. Брут уже не сдерживается, о да, Бродяга выбрал самый лучший момент, чтобы добить его окончательно. Как же он сейчас, запуганный, словно ребенок, мечтал оказаться под куполом, с браслетом, запечатывающим все страхи где-то глубоко, не давая тем захватить голову и легкие. — Я ненавижу тебя, ненавижу, ненавижу, ненавижуненавижуненавижуненавижу ненавижу, ненавижуненавижуненавижуненавижуненавижу, ненавижуненавижуненавижуненавижуненавижуненавижуненавижуненавижуненавижу ненавижу ненавижуненавижуненавижу ненавижуненавижуненавижуненавижуненавижуненавижуненавижуненавижуненавижуненавижуненавижуненавижуненавижуненавижуненавижуненавижуненавижуненавижуненавижуненавижуненавижуненавижуненавижуненавижуненавижуненавижуненавижуненавижуненавижу, слышишь!

— Слышу.

— Что?

— Слышу, — неожиданно отзывается изгой. — Можешь не верить, но эту я привел с миром, она добрая. — Ненавижу…что? — Брут обрывает себя, понимая, что в доме находится не один, и даже не наедине с непонятным существом. — Открой дверь, на этот раз я правда не хочу сделать хуже, — Бродяга отодвигает непонятное нечто дальше от шкафа, и Брут, наконец, может разглядеть в нем огромное серое существо с черными глазами-бусинами. — Это Шерстянка, — гордо заявляет Бродяга, гладя существо по серой, на вид жестковатой, шерсти. — Кто? — Брут наконец приобретает способность разговаривать. — Похоже на крысу. — Отец тоже говорит, что раньше их называли крысами, но в мире До, а сейчас, как и у большинства живности, многие лены поменялись, так что тут от старой крысы только внешний вид. — Гены, — на автомате поправляет Брут. — Что? — В результате катастрофы у животных мутировали гены, не лены. — Ой, да какая разница. Выходи из шкафа, я, — Бродяга запинается перед тем, как продолжить, — обещаю, что ничего плохого не случится. — Мы на Окраинах, ты не можешь такого обещать. — Мы в нашем лагере, здесь я ручаюсь за каждое свое слово, — твердо отвечает Бродяга, не задумавшись ни на секунду. — Ты ненавидящий браслетников изгой в вашем лагере, это очень сильно меняет ситуацию, учитывая то, что я браслетник. — Черт, я пытаюсь извиниться! — взрывается изгой. — Первый раз по-настоящему, пожалуйста, поддайся вот сейчас, сделай вид, что слушаешь. — Не могу, — глухо отзывается Брут, — слышишь, не могу! Бродяга опускается на пол рядом с то ли импровизированным убежищем, то ли тюрьмой. У него в голове куча мыслей, перескакивают с одной на другую, путаются тонкой леской, потому что не хотят приходить к очевидному итогу. Ему странно от того, что этот браслетник кажется другим, не в том смысле, что кардинально отличается от других, нет, на нем все тот же идиотский костюм, браслет на запястье и полное несоответствие Окраинам, но только он это признает, не отрицает и не бросается на амбразуру под названием «жизнь за куполом», не рвется лезть во все разом, только потому что наконец добрался, он говорит правду о том, что думает, и это, Бродяга сдается, подкупает. А еще он боится. Не так как Икар, не так как Муза, он боится по-настоящему, так как боялся сам Бродяга очень давно, так как очень давно не боялся. — Можешь не выходить, но дай руку, — он протягивает свою, закрытую рваными линиями букв, слов и неизвестных символов, с тяжелыми, массивными кольцами, которые находил в заброшенных зданиях, магазинах, с черными кожаными браслетами, с грубо зажившими полосками шрамов и ждет. Отвлекшись на животное, вздрагивает, когда к нему в руку кладется чужая светлая ладонь, блестит браслет на запястье. Бродяга хмуро молчит, рассматривая кисть и предплечье, покрытые уже едва заметными розовыми полосками, все же медик из Барда отличный, он осторожно берет руку чуть выше запястья, надеясь, что не делает больно и подносит к морде существа. Брут в панике тянет руку обратно, и Бродяга выпускает, чтобы ничего не задеть, но после вновь тянет руку и ждет, пока спрятавшийся браслетник не решится снова. — Она не кусается, видишь? — он кладет другую руку на морду существу. — Шерстянки у нас как домашние животные, а это моя, она добрая, даже учитывая то, с кем живет. Из темноты высовывается трясущаяся рука, и Бродяга аккуратно берет ее в свою и кладет на пушистую морду. Морда сразу поворачивается в сторону нового источника прикосновения и заинтересовано шевелит усами. Шерстянка дергает носиком и, игнорируя Бродягу, буквально оттесняет его от проема и забирается внутрь шкафа. Теперь оттуда торчит только розовый хвост. — Убери, убери ее отсюда, она меня, она… Бродяга! — в панике задыхается Брут, захлебываясь словами. Бродяга понимает, что Шерстянка делать браслетнику ничего не собирается и не будет, но он слышит чужие интонации и понимает, что для браслетника паника и страх сейчас правда настоящие, он этого существа не знает. Двери он раскрывает очень быстро, оттаскивая животное на себя и прижимая Шерстянку, которой полисянин, кажется, очень уж понравился. Изгой понимает, что смотрит на браслетника после того, как ловит на себе испуганный полный ужаса взгляд зеленых, словно летняя листва, глаз, прошибающий насквозь. А потом сразу же отводит взгляд в сторону, поджимая губы. Вот этого он и не хотел. Шерстянка в этот момент все же выворачивается и снова подходит к Бруту. Она, будто извиняясь, осторожно тыкается носом в чужие, скрещенные на коленях, руки влажным носом, а после проходится шершавым языком по пострадавшей руке. Брут отводит наконец взгляд от Бродяги и глупо смотрит на животное, которое и правда ничего плохого делать не собирается, хотя зубы все еще не внушают доверия. Он проходится по серым волоскам и только сейчас замечает, насколько они мягкие, он будто гладит плюшевую игрушку. — Она и правда милая, — спустя минут пять подает голос Брут, крыса к тому моменту уже удобно ус траивается у него на коленях, обвив длинным хвостом. — Знаю, — странным голосом отзывается Бродяга, со своего места не сдвинувшийся. У него в голове шторм, буря и куча эмоций. Он понимает, что сидящий как зашуганный котенок браслетник — его соулмейт. Настоящий. Такой, о которых Бард любит сочинять песни перед костром, когда там собираются маленькие волчата. Такой, с которым можно делить переживания, с которым общие проблемы, страхи, которому можно доверить самое самое и не получить за это ножом по сердцу, потому что необходимую поддержку дадут, потому что не отвернуться, потому что будут рядом. Но это браслетник, а Бродяга не привык из города доверять никому. — Прости. — Что? — хмурится Бродяга. — За то, что это я, за то, что посмотрел. — Ну, ты не худший вариант, знаешь? И вообще, извиняться за то, что где-то сверху пошутили, более чем глупо. Брут молчит, взглядом зависнув на чужом профиле. Бродяга убрал руки назад, вытянул ноги и сидел на полу с ужасно потерянным видом. — Бард сказал, что мне можно скоро возвращаться обратно, рука почти восстановилась, а пиджак, видимо, придётся оставить здесь, если что будет чем развести костер. — В Полис? — Ну да, я же браслетник, браслетики живут в Полисе. Или ты уже забыл? — Нет. Тишина у них вовсе не уютная, не комфортная и не спокойная, как любит петь Бард. Нет у них этого долгожданного, теплого и того, что ждут. Осознание того, что они соулмейты только провело еще несколько линий-стен, отбрасывая попытки общения, которые были раньше. У всех долго и счастливо, у них поломано, порвано и разбросано. Часть в Полисе — другая на Окраинах. — Хочешь, покажу Окраины? — неловко предлагает Бродяга. — Ты этого не хочешь, не нужно делать это, потому что считаешь, что надо. Никому и ничему, на самом деле, — спокойно отвечает Брут, — все в порядке, правда. И тебе не обязательно меня караулить, обещаю, что ничего не случится. Бард может быть спокоен. Бродяга закусывает щеку изнутри, чтобы не зарычать. Он делает это не из-за отца. Сам не знает, как так вышло, но он сюда пришел, потому что захотел сам. В груди что-то неприятно шевелится, но он не понимает, не умеет расшифровывать собственные или чужие переживания. Браслетники и изгои, да, кто-то, очевидно, был с хорошим чувством юмора. — Я тогда пойду, Шерстянку на улицу одну не выпускай, потеряется, — встает с места Бродяга, — и переместись хотя бы на кровать, вряд ли кто-то в лагере, если решит к тебе зайти, оценит твое местоположение. — Ладно, — Брут зачем-то встает сразу, разбудив уснувшее животное, которое недовольно пищит, а после начинает обходить новое помещение, с интересом нюхая бинты и колбочки, стоящие на столах, — спасибо? Брут протягивает руку собирающемуся уже выходить изгою, тот смотрит как обычно в ворот, но руку в ответ протягивает, несильно сжимая. — Я тоже был ребенком, — повторяется Бродяга и Брут слышит в его голосе сильно различимые нотки боли, отголоски того, какое это было детство.       Бродяга выходит из временного чужого дома и глубоко выдыхает, внутри на него будто давило все разом, слишком много мыслей, лезущих друг на друга, слишком много всего. Браслетники всю жизнь были для него искусственно идеальными людьми, теми, кто улыбается каждый день, кто блестит за прозрачным куполом, в то время как они на этой стороне пытаются выбраться из кучи дерьма, которое навалил им Мир Упавшего Неба, теми, кто ходит в идеально, черт бы их побрал, белых костюмах на легкую сетку вместо кофт, потому что температура под чертовым куполом 22 градуса, в то время как изгоям приходилось носить кучу тряпок, лишь бы не замерзнуть зимой. Браслетники не живые — они куклы, они всегда счастливы, они все безупречны, у них не бывает недостатков или плохого детства, у них всегда тепло, есть дом и защита в виде огромного купола над головой. Бродяга считал, что браслетникам дано все, чего у них нет, и Икар, пришедший в лагерь, это только подтверждал своим платиновым браслетом, своими предложениями договориться с Тесеем. Избалованный сын правителя. А потом пришел Брут и сказал, что все детство они с Икаром провели в детском доме, что правитель не их родной отец. Что у него нет родителей. Что он боиться. И Бродяга понял, что его представления об идеальном куполе рухнули куда-то под жухлую осеннюю листву. Потому что ему приоткрыли дверь идеального мира и показали, что не все там так хорошо. Что даже золотой и платиновый мальчики были сначала никем.       Бродяга уходит в патруль, потом на охоту, потом в вечерний патруль и ночной, игнорируя замечания Барда о том, что он себя перегружает. Он хотел себя перегрузить, потому что иначе голова болела от того, о чем думать не хотелось. Последний обход он заканчивает ближе к утру, а после без сил валится в подобие кровати в собственном доме.       Уходит Брут вечером следующего дня, оставив в домике и пиджак и Шерстянку, не вести же ее с собой в Полис. Он находит Икара и просит вернуться с ним, не насовсем, просто проводить, потому что сам он в своих силах и способностях ходить по лесу не уверен. Внутри тянет, когда он скрывается с другом в тени леса, потому что человек, с которым стоило бы поговорить перед уходом, остался в лагере. Но ведь Брут ждал, сам себе в этом не признавался, но ждал, просто весь день делал вид, что чем-то занимается: убирает оставленный за собой беспорядок, укладывает разбросанные по шкафу вещи, заправляет кровать, перекладывает принесенные ему книги с места на место. Но Бродяга за весь день даже не подкидывает ему привычной отравы куда-то на порог, просто испаряется. Брут считает, что понял все правильно.

***

      Брут возвращается на Окраины через несколько недель, которые неотрывно провел в лаборатории, прерываясь разве что на сон. Да и то, сидел бы там и дальше, если бы Икар, в очередной раз что-то не придумав, не ходил за ним неделю хвостиком и не умолял пойти вместе, чтобы провести для Барда совместную презентацию. Как только они начинают проходить в относительной от лагеря близости, кусты подозрительно шуршат, а после их них выскакивает огромное существо, заставляющее Икара даже вскрикнуть от неожиданности, отчего Брут первый раз за долгое время смеется. Шерстянка, поворачивая круглые с просвечивающими венкам уши и дергая носом, подходит к браслетникам и, понюхав Брута, начинает крутиться вокруг него, оборачивая хвостом. Брут присаживается, расслаблено улыбаясь, когда животное облизывает ему руки и лезет в лицо. — Привет, лохматое чудовище, я тоже соскучился. — А мне ты никогда не говоришь, что соскучился, — обиженно тянет Икар, — что это вообще? — Шерстянка, — отзывается Брут, зарывшись носом в пушистую шерсть на щеке, — мутировавшие крысы, ты разве не видел? — Нет, — удивленно отвечает друг, — видел издалека, Бард говорит, что они редко к кому привязываются, поэтому редко выбираются к центру лагеря. У Музы только Мурзики бегают. А, кажется, я видел такую рядом с Бродягой, но ты сам знаешь — он меня терпеть не может. Что-то скребется при упоминании имени изгоя, наверное, он даже почти в этом уверен, это тоска. Браслет в Полисе снова начал работать и ненужные переживания, те, что вызывали сильные эмоции, закрылись где-то в глубине. Так что теперь, когда он снова оказался за куполом, да, он точно понимает, что скучает. — Снова решил нарваться на трупоеда? Если ты надеешься на этот шерстяной комок, то он боится их еще больше, чем вы. Бродяга появляется как всегда неслышно, неожиданно и с сарказмом. Но смотрит по-прежнему в сторону, не давая заглянуть в глаза. А после, когда Брут поднимается, оставляя Шерстянку в ногах, и вовсе утыкает взгляд в полюбившееся и удобное место — на золотую нашивку на груди. — Зачем ты о себе так сурово, подумаешь, непонятно что на голове, ну так хочешь, я расческу тебе из Полиса принесу? — Брут на привычные избегания взгляда не реагирует, потому что это настолько для Бродяги обычно, что даже не обижает. Икар сзади округляет глаза, потому что уверен, что изгой их за такие предложения сейчас круто развернет и отправит обратно в город, даже не дав дойти до Барда. — У тебя за Куполом система глючит, перезагрузить? — выгибает бровь изгой, переводя взгляд на Икара и поджигая того холодными голубыми глазами. — Не волнуйся, я не закопаю твоего единственного друга, Бард меня потом самого закопает, так что можешь идти, потому что насчет твоей сохранности я бы не был так уверен, вряд ли в твоем случае слова отца меня остановят. Икар бросает беспомощный взгляд на Брута, но тот ободряюще улыбается и кивает. — Не обязательно было сбегать, — привычно ворчит Бродяга, вновь направляя взгляд на этот раз куда-то в шею, когда Икар, помявшись еще немного, уходит в сторону лагеря. — Ты не хочешь браслетника в соулмейты, я же знаю, мне проще было вернуться обратно в Полис, чем каждый раз собой же тебе о нем напоминать. Потому что вот это, — он поднимает руку с металлическим ободком на запястье, отводит в сторону так, чтобы Бродяга смог взглянуть, не пересекаясь с ним взглядами, — часть моего мира, к которому я привык, и который ты ненавидишь. — Часть мира, а не тебя, — восклицает Бродяга, — это часть Полиса, а не твоя! — Я думал, это одно и то же, разве нет? Я браслетник — Полис с рождения был моей частью. — Стало не одним и тем же, когда, — он опускает взгляд на устроившуюся в ногах шерстянку, — ну тогда. — Я понял и, наверное, рад, что это случилось. — Вы надолго? — Бродяга перескакивает с темы, потому что не умеет в такие диалоги от слова совсем. — Икар собрался показывать Барду новые чертежи, — Брут эту смену замечает, слишком уж она явная, но ничего не имеет против, — что-то связанное со связью за куполом. Я скучал. Брут говорит это просто, потому что понимает, что нужно, а еще, что если он это первый не сделает, то Бродяга сам никогда не скажет, пусть и хочет, наверное. А может, он просто сам себе все это придумал и теперь выглядит как идиот, который и правда верит в детские сказки. Бродяга в ответ молчит, не смотрит в глаза, но делает шаг вперед и обнимает, крепко сжимая, впечатываясь острым подбородком в плечо. Он молчит, но зарывается рукой в чужие волосы на затылке. Молчит, но громко дышит, согревая в прохладном воздухе открытый участок шеи. Молчит, но больно кусает за ухо. — Ай! — Ты даже ничего не сказал! — Думал, что я достаточно громко передвигаюсь, чтобы ты мог заметить мое отсутствие, — в висок отвечает ему Брут. Чужого лица он по-прежнему не видит, отпускать его никто не собирается. — Ерничать — это моя суперспобность, — ворчит изгой, — и только я имею полное право ей пользоваться. — Идем уже в лагерь, а, я скоро замерзну, у вас тут, если ты не забыл, не 22 градуса. Бродяга отлипает от него с неохотой. А после хватает за запястье и ведет непонятными тропинками сквозь деревья. Пару раз Брут почти спотыкается, но Бродяга тормозит, подхватывая в очередной раз готового проехаться по земле ученого под локоть. Они доходят до домика, не сильно отличающегося от того, где Брут провел в прошлый раз около недели. Бродяга теряется внутри на пару минут, а после выходит с темным куском ткани вперемешку с цепями, которым оказывается кожаная куртка. — Надень, в ней будет теплее, — протягивает вещь изгой и ждет, пока Брут разберется с рукавами. — И как в таком можно ходить бесшумно, — ворчит Брут, разглядывая свисающие цепочки, меня же на весь лес слышно будет. — У меня ведь получается, — гордо фыркает Бродяга, — просто практика. — Зачем все это, — Брут обводит руками свое новое облачение, — ты же по-прежнему меня избегаешь. Не обязательно делать вид, что все хорошо, я пришел на один вечер, потом я вернусь в Полис и притворяться будет не обязательно. — Почему ты думаешь, что я притворяюсь, браслетик? — О, — Брут как-то грустно усмехается, если бы Бродяга сейчас смотрел ему в глаза, то ничего кроме тоски и непонятой обиды бы не увидел, — давай я пойду по пунктам. Я для тебя по-прежнему браслетик — раз. Ты с того раза так и не посмотрел на меня — два. — Я смотрю на тебя, — вклинивается Бродяга, хотя понимает, что отбивается по привычке, он знает, что браслетик, что Брут прав. По обоим пунктам и по всем тем, которые готов еще сказать. — Все в порядке, — отмахивается Брут, — я просто тебе говорю. — Я слышу по голосу, что не просто, — начинает закипать Бродяга, но злится скорее на себя, чем на кого-то еще, потому что он не прав. Не прав, но ему не хватает уверенности, первый раз в жизни, чтобы свою неправоту признать вслух. Он утыкает взгляд в землю, пиная неровно торчащий из земли камушек. — Справишься с задачей выдавать минимум слов за короткий промежуток времени и не пищать от удивления при любой возможности? — наконец выдает изгой, поднимая взгляд, но все равно останавливается где-то на середине. Ему страшно. — Кто угодно, кто не Икар, справится с этой задачей, — фыркает Брут, привычно уже убирая одну руку в карман. Бродяга всегда будет таким, и пора просто это признать. Сейчас пройдет этот день, они с Икаром вернутся в Полис, или он один вернется, и больше на уговоры друга не поддастся, останется под куполом: там, где спокойно, там, где в голову не лезут мысли, там, где внутри не съедает чувство ненужного одиночества, потому что найденный человек не хочет принять. — А не кричать как девчонка, если по тебе ветка проедется? Бродяга чувствует себя ужасно, конечно, он понимает, что просто сбежал от обсуждения, конечно, он понимает, что Брут ему просто подыгрывает, и будет так делать всегда, потому что почему-то ценит. — Не дави на больное, — огрызается ученый, — такого я тебе точно не обещаю! Бродяга не смеется, улыбается, чуть дергая уголком губ и протягивает руку, ждет. — Тогда пошли, покажу тебе свой «домик на дереве», если, конечно, не струсишь! — Еще чего, показывай давай, — вздергивает голову Брут и вышагивает, Бродяга уверен, как идиот, куда-то прямо. Резкое торможение и топот переставляющихся лапок он тоже слышит и не может сдержать смеха, — кажется, я начинаю понимать, почему Икар считает тебя невыносимым, — недовольно замечает Брут. — Да ладно, если бы не я, ты бы умер со скуки, — самодовольно замечает Бродяга. — А то, как же, в лесу то, один, точно со скуки. Изгой уже опускает руку, но чувствует, что ее берут в свою и сжимают, останавливаясь рядом. — Показывай, куда идем, — слышит он чужой надломленный голос. Бродяга сжимает в ответ крепко, пытаясь в этом знаке передать все, что не умеет и не может сказать словами. Все переживания, мысли, сомнения, свое все. И Брут его, он уже даже не удивляется, слышит. Сплетает пальцы, цепляется второй рукой чуть ниже плеча и тихо идет рядом в очень громкой почти оглушающей тишине. — Ты же пришел из-за Икара, да? — спрашивает Бродяга, прекрасно зная ответ. Но зачем-то хочется услышать другой, тот, где Брут решил выйти из-под купола не ради брата, а ради него. — Он хотел, чтобы я помог ему с презентацией Барду, — не отрицает ученый, — но, видимо, придётся ему попробовать самому, уверен, Муза поможет. А то не увижу твой домик на дереве и как мне потом без него? — Правда? Кусты шуршат и из них вновь вылезает, на этот раз с какой-то паутиной на усах и застрявшим там же листом, Шерстянка. — Ты, кажется, говорил, что ее нельзя выпускать одну, иначе она убежит, — издевается Брут, с недоверием переводя взгляд с изгоя на смешно фыркающее серое существо. Да, он уходит от ответа, но у них это, кажется, общая проблема. — Иначе ты бы отпустил ее на улицу, а с ней намного теплее спать, — под нос себе бурчит Бродяга, понимая, что ответа не дождется, — мы пришли. Брут поднимает голову и рассматривает огромный дуб, раскинувший широкие ветви в разные стороны. У основания ствола небольшая лесенка, позволяющая дотянуться до самой низкой ветки. Чуть выше, завязанные жгутами, веревками и, очевидно, всем, что нашлось, было развешены разные ткани, создавая ощущение закрытого пространства. На пару веток, находящуюся на одном уровне, кто-то заботливо положит несколько широких досок, и теперь они очень образно заменяли полы. — Если я навернусь и сломаю шею, тебя посадят, знаешь, да? — спокойным голосом заявляет Брут, с недоверием разглядывая конструкцию. — Это вообще-то мое любимое место, — тихо отвечает изгой, — боишься? И в этом вопросе ни капли сарказма или даже легкой усмешки, там искренняя забота, потому что, а вдруг? Вдруг и правда боится, и тогда Бродяга вообще зря его сюда привел. — Нет, я конечно не берусь утверждать, что если это место твое любимое, то его безопасность сомнению не подлежит, но все еще надеюсь на то, что ты не хочешь получать за меня во второй раз, — фыркает Брут, опуская голову и разглядывая чужой острый профиль. — Папа здесь ни при чем, — резко огрызается Бродяга, недовольно вырывая руку, — я сам! — Знаю, — мягко отвечает ученый, — я неудачно пошутил, — он снова касается чужой руки, — покажешь, как туда залезать? — Чтобы ты шею сломал? Можем и с земли посмотреть, тут тоже ничего, — ворчит изгой, но руку больше не убирает. — Бродяга, покажи, — повторяет Брут и тянет изгоя ближе к дереву. Шерстянка с интересом смотрит глазами-бусинами, а после бодается головой и толкает Бродягу сзади. — Вот ты предательница! — возмущается изгой, а животное его будто не слышит, начиная бегать между деревом и парой человек, остановившихся в нескольких метрах, — да хорошо, хорошо, — недовольно, по крайней мере, очень хорошо делая вид, отвечает Бродяга и подходит к дереву, — ты первый, не хочу залезть и смотреть как ты изображаешь гусеницу. — Да я пошутил, — впервые за вечер довольно смеется Брут и подходит к лесенке, начиная подниматься наверх с удивительной ловкостью, — помнишь, да, я медный, в детском доме было довольно мало развлечений, приходилось придумывать свои, — Брут довольно болтает ногами, свесив их с верхней ветки.       Впереди лес, по сторонам лес и только где-то внизу торчат небольшие треугольники крыш. Брут залезал раньше на деревья, было…по-другому. Тогда было весело, и отчасти, просто хотелось сбежать куда-то выше, туда, где проблемы были ненастоящими, на вершине мира ведь сложно думать о том, что где-то внизу стоит толпа ребят и смеется над тобой, будто ты умом тронулся. На вершине мира — ты главный, а те, кто внизу, ну и черт с ними! Сейчас даже не на верхушке, буквально метров пять от земли, а дух захватывает, будто он забрался на Эверест. Так, кажется, в мире До называлась самая высокая гора. Он с горящим взглядом бегает по окрестностям и останавливается, когда замечает за деревьями мерное свечение. Небо над куполом будто светится отдельным цветом. Даже так выделяется, Брут мысленно закатывает глаза. Всегда видно, всегда напоминает о себе, противное ощущение. — Зато можно сидеть и думать, что где-то там ходит человек, понимающий тебя не смотря на то, что живет под куполом, — врывается в мысли ученого Бродяга, — тот, кто разделит с тобой тебя: страхи, переживания, мысли, тот, который несмотря на то, что будет браслетником будет тебя понимать больше, чем сестра или отец. Брут поворачивает голову на голос и снова упирается в знакомый острый профиль. — Боишься, что я не смогу? — Думаю, что в Полисе тебе и правда лучше. — Не решай только за меня, как мне лучше. — И что ты хочешь, — срываясь, спрашивает Бродяга, — носиться туда-сюда между Полисом и Окраинами, а может перебраться сюда окончательно? Брось, это глупо. — Но ты этого хочешь? — Это не имеет значения, — огрызается изгой. — Ты же сам сказал, что я не часть Полиса или уже забыл? Бродяга в ответ молчит, отводя взгляд еще больше в сторону, разглядывает суетящуюся внизу Шерстянку, та безуспешно пытается забраться на деревянную лесенку, но постоянно съезжает на землю — зацепиться не очень длинными когтями за дерево не получается. Животное недовольно дышит, дергая носиком, а потом начинает, будто жаловаться, пищать. Бродяга хмурится. — Небо синее, — замечает Брут, молчавший до того момента, ждущий может чего-то. Ученый и сам уже не понимал, чего хочет дождаться. Но Бродяга на его слова неожиданно громко ругается и подрывается с места, — нам срочно нужно обратно, чем быстрее — тем лучше. — Настолько не хочешь со мной разговаривать? — усмехается ученый, пытаясь за улыбкой скрыть неприятно саднящую царапину, ранку от чужих слов. — Я…Брут, не в этом дело, сейчас начнется Град Тысячи Стрел, а мне не очень хочется быть насквозь проткнутым куском льда, тебе тоже не советую, купол у вас пока не дистанционный. — А, ну тогда конечно, — отвечает ученый, но этим ответом только проходится по Бродяге тоном безразличия, — лагерь без такого ценного как ты просто не проживет. — Брут! Но ученый уже начинает спускаться, игнорируя изгоя. Брут не понимает на что конкретно он злится: на неудачно сменившуюся погоду; на себя, за то, что зачем-то продолжает; на Бродягу, который его попытки игнорирует или на Бродягу, которому он на Окраинах и правда не нужен вовсе. Он такими же ловкими движениями спускается по веткам вниз, а после сползает и по лестнице на землю, начиная успокаивать волнующуюся крысу. — Ну чего ты, чудо пушистое, все хорошо, сейчас пойдем домой, да? — он берет морду в руки и тыкается своим носом в мокрый носик существа. — Идем сюда, — он поднимает ее на руки, и шерстянка тут же кладет голову на плечо, а хвостом оборачивается вокруг Брута, как будто только этого и ждала. Лапы с земли пачкают светлую ткань, но Брут будто забыл о сохранности одежды, довольный улыбается и прижимает к себе домашнее чудовище. — Идем? Или ты собрался простоять с ней в обнимку и дождаться начала шоу? — Бродяга протягивает руку. — У меня руки заняты, — невинно улыбаясь, отвечает Брут и начинает идти сам. Ему обидно, он понимает, что ведет себя как обиженный ребенок, но почему нет, почему он хоть раз в жизни не может просто побыть ребёнком? А еще он первый раз, наверное, радуется тому, что после Икара делать вид, что улыбается по-настоящему у него получается отлично. Бродяга рычит, — ты идешь не в ту сторону, гений, — цепляет за локоть и тащит в другом направлении. — Гений — это не ко мне, — отмахивается Брут, но руку вырвать не получается, Шерстянка и правда не дает нормально пошевелиться, — перепутал браслетников. — У каждого свой, у Музы вон платиновый, а у меня ты, — недовольно ворчит Бродяга, даже не понимая смысл сказанных собой слов. — А я уже твой? — Не цепляйся к словам, с тобой же я таскаюсь, значит мой. — Тебя об этом никто не просил, и не просит, можешь хоть сейчас меня здесь оставить, — Брут поджимает губы и смотрит куда-то в сторону, Шерстянку он прижимает к себе чуть сильнее, чем минуту до этого. Он очень боится остаться в этом лесу один, на самом деле, потому что не запомнил обратную дорогу, потому что потеряется. — Но я хочу, — беспомощно тянет изгой, чуть крепче сжимая чужую руку, — идем уже, это правда не безопасно. Брут послушно тянется за Бродягой, который виляет между деревьями, забыв, кажется, о том, что ученый летать без крыльев над землей не умеет. Каждая неудобно торчащая ветка будто была настроена против Брута. — Осторожней, боже, Брут, ну ты хоть под ноги смотри, — закатывает глаза Бродяга, в очередной раз удерживая ученого. Брут косится на Бродягу и улыбается. — Что ты пялишься на меня, как на восьмое чудо света? — За последний час ты назвал меня по имени три раза, а мир даже не схлопнулся. Ай! Брут опускает на землю засуетившуюся Шерстянку, и та тут же убегает под навес дома, до которого они почти дошли. Он проводит пальцем по неожиданному источнику боли. На руке остается красный размазанный след. Бродяга молча хватает за руку и бежит к дому, влетая внутрь на таких скоростях, что Брут уже не уверен, что гепарды и правда были самыми быстрыми животными, люди До просто не видели нервного изгоя. — Чуть не опоздали, — с отдышкой говорит Бродяга, расплываясь довольной улыбкой, как будто ему только и надо в жизни, что бегать от опасностей и сбегать за секунду до. — Ага, вроде того, — заторможенно отвечает Брут, следя за алыми каплями, падающими на ладонь. Видимо, щеку разрезало сильнее, чем показалось в начале. Бродяга хмурится, не понимает, переводит взгляд на чужую руку и не сдерживает ругательств. А потом поднимает взгляд, с беспокойством рассматривая порез на лице. Полоса ровно, без единой кривой, скошенной линии прошлась по идеально ровной коже. Брут на него в этот момент не смотрит, он все еще завис на руке, так что Бродяга успевает отвести взгляд раньше, а после тащит ученого к раковине. Он засовывает светлую руку под поток воды, отмывая, стирая из памяти это недоразумение, а потом достает откуда-то кусок тряпки, сует под тот же кран, чтобы намочить, а после, не глядя, прижимает куда-то к лицу, где по его представлению была царапина. — Немного промахнулся, — мягко ворчит Брут, и Бродяга чувствует, как его руку накрывает чужая, после слегка перемещая по лицу наверх, — да и все в порядке, не стоило так носиться. — У тебя кровь лилась, типа не одной капелькой, — огрызается Бродяга больше по привычке. — Ну не открытый же у меня перелом, а просто царапина, тебе ли не знать, что это не смертельно, — Брут улыбается, и Бродяга чувствует, как двигается рука на поднявшейся щеке. Изгой молчит снова, и Брут уже это громкое молчание знает, поэтому осторожно обнимает Бродягу. Тот для этого слишком закрытый, он волк, волки не любят общение, не умеют. Первые шаги он делать не умеет точно. — Ничего со мной не случилось, это не трупоеды, не заражение, максимум, что может мне понадобиться — это пластырь и все. — Брут чувствует, как второй рукой изгой сжимает ткань светлого пиджака на спине ученого. Он громко дышит в плечо и снова упирается острым подбородком, грозясь проткнуть насквозь. — И ты был рядом, здесь мне этого вполне достаточно. За окном в землю втыкаются ледяные иглы, и будь они сейчас на улице — от них был давно не осталось живого места. Шерстянка залезла под стол и теперь оттуда виднелся только виляющий розовый хвост. Брут с Бродягой стояли в полной тишине, вжимаясь в друг друга, будто увидели в первый раз по-настоящему. Как будто не было целого дня пререканий без повода. — Я сегодня не уйду, можно? Бродяга бьется несильно лбом о чужое плечо. Поднимает взгляд, сразу цепляя его за царапину, и осторожно протирает остатки высохшей крови. Теперь ранка не выглядит как трагедия вселенского масштаба. — Лучше не стоит, ты сам этого не хочешь, — Бродяга говорит как-то поломано, треснуто, касается потрескавшимися губами щеки. — Ты этого не знаешь, — возмущается ученый, удерживая за плечо, попытавшегося сбежать изгоя, — не надо сейчас уходить от ответа, к тому же, я так понимаю, отсюда нам до конца этого всего, — он кивает на окно, — все равно не выйти. — Я не убегаю, просто говорю, как есть, мне нечего добавить. — Но ты учитываешь только собственное мнение, тебя вообще не волнует то, о чем я думаю, даже если ты этого правда хочешь. — Да не хочу я, чтобы ты оставался, — рычит Бродяга, стряхивая с себя руку, — и ты уйдешь сразу, как только это закончится. — Хочешь. Ты хочешь, чтобы я остался, — Брут подходит снова, повторяя фразу каким-то надломленным голосом. — Почему ты это просто не признаешь? — Не хочу, не хочу, не хочу, — Бродяга отходит к окну и упирается руками в подоконник. — Ничего не получится! — Почему ты в этом так уверен? — Брут стоит рядом, касаясь чужой руки. Он понимает, что рядом с ним сейчас стоит не тот суровый изгой, которым Бродяга всегда представляется, который ходит на охоту, в патрули, тот, что готов сутками на пролет сидеть на посту, только бы с изгоями ничего не случилось. Сейчас это скорее Персей — сломанный мальчик, которого когда-то оставила мама, который учился жить с непонятными ему людьми. Мальчишка, страх одиночества у которого был сильнее всех остальных. — Все когда-то уходят, неважно насколько делают вид, что близкие, а ты…ты даже не близкий, ты просто случился и все, ворчливый, наглый, тебе не нравятся Окраины и ты говоришь об этом каждый раз, когда сюда приходишь, зачем тогда все это, зачем делать вид, что ты хочешь остаться? — Потому что я не делаю вид, я хочу попробовать, разве это плохо? — Брут кладет голову на чужое плечо, пытаясь найти ту же точку, в которую смотрит Бродяга. — Я не сделаю больно, я не уйду, ладно? — Уйдешь, — жмет плечами изгой, — мама ушла, Муза теперь с Икаром, папа больше любит уходить в философию, ему не сдался такой сын как я, от меня одни проблемы, ты тоже поймешь это, поймешь, что золотому мальчику из Полиса не нужен психованный изгой, который терпеть не может большую часть своего окружения. — Как хорошо, что я взрослый мальчик и умею решать за себя сам. — Зачем это все? — Бродяга резко разворачивается, поднимая голову и врезаясь в зеленые глаза своими светлыми голубыми. — Я помню, что ты говорил обо мне, когда вы только пришли в лагерь. Я знаю, что тебе это место не нравится. Я вижу то, как ты смотришь, даже если не смотрю на тебя, потому что твой взгляд всегда, черт, цепляет, прожигает, его чувствуешь. Но ты бы никогда так не посмотрел, никогда бы не решил вернуться, если бы не эта дурацкая связь! Это просто программа, как ваши чертовы браслеты. Просто программа. — Но то, что ты мне помог — это же не программа, это был ты, а я доверился тебе раньше, чем это произошло. Выходит, что соулмейт — просто красиво записанная правда, это бы и так было, веришь ты в это или нет. Потому что я верю. Верю, что встреть я тебя без выдуманных миром правил, то изменилось бы только одно. Я бы узнал какого цвета у тебя глаза до того, как нарваться на трупоеда. — Обычные голубые, у твоего Икара такие же, — жмет плечами Бродяга. — Да, с Икаром я провел все детство, он был рядом, он и сейчас рядом, мы с ним братья, и я очень рад, что мы тогда познакомились, без него я бы, наверное, в этом детском доме не смог. Я бы никогда даже не решился участвовать в этом гранте, если бы не Икар. Но Икар — это Икар. Он очень подходит Музе, кстати, они оба много мечтают, очень. Я так не умею. — Наверное, я тоже не умею, Муза точно дочка Барда, это видно во всем, а я обычный. — Я не к тому, — Брут прочесывает чужие волосы и растрепывает, — просто вы смотрите по-разному. И вы разные. Конечно, никто не станет для меня ближе, чем Икар, но ты понимаешь меня по-другому. Понимаешь, можешь этого даже не отрицать, сам сказал, когда пытался вытащить из того идиотского шкафа. И никакой ты не обычный. Брут рассматривает стоящего перед ним изгоя. Сведенные нахмуренные брови; горящие синим глаза; острый нос; худое, почти на грани, лицо; тонкие худые руки сжимаются на плечах, больно впиваясь металлом колец. Он не знает, чего хочет добиться, он путается в собственных показаниях, пусть и дает их себе лично. Изгой стал ему чуть ближе, когда решил поделиться личным, Бродяга бесцеремонно вторгался в пространство и тогда, когда было не нужно и тогда, когда все остальные бы ушли, ничего не поняв. И это запутало. А потом они случайно поняли, что связаны. И это запутало еще больше. — Почему ты решил запустить ко мне в домик муравья? — интересуется Брут, пальцы из чужих волос он все еще не вытащил и теперь осторожно пропускает их между, после снова возвращая на прежнее место. — Потому что понравилась твоя реакция на улице, — жмет плечами Бродяга, — ты смешно испугался и тебя стало интересно пугать Окраинами. Разве это имеет значение? — Но ты мог просто проигнорировать мое присутствие с самого начала, почему не ушел тогда на улице сразу? — Откуда я знаю, чего ты ко мне пристал! — огрызается Бродяга, толкая ученого в грудь. — Не знаю я! — Эй, волчонок. — Не называй меня так! — огрызается Бродяга и выпутывается из чужих рук, делая затем еще несколько шагов. — Не нужно всего этого! — Дай руку, — улыбается Брут. — Не буду. Брут продолжает улыбаться, делает осторожные шаги. Маленькие, почти незаметные. Бродяга в лицо не смотрит, утыкает взгляд в грудь, закрытую дурацкой сеткой. — Что увидел там такого интересного? — издевается ученый, подходя еще ближе. — Сеточка класс, — защищается изгой. — Себе такую хочешь? Могу отдать, — фыркает Брут, — а я себе куртку твою заберу. — Сдались мне твои вещи. — М-м-м, ну да, — Брут отчего-то улыбается шире, очень уж довольно звучит голос, Бродяга хмурится и резко крутиться на месте, чтобы понять, куда падает чужой взгляд. Голубые глаза бегают нервно по комнате, пытаясь понять источник, причину он найти не может. — Чуть правее, на кровати, если это кровать, — шепотом оповещает ученый. Взгляд устремляется в нужную сторону и замирает. На полу лежат какие-то деревянные подложки, на которые уложен старый матрас, а с краю около подушки бежевый кусок пиджака, который Брут оставил в прошлый раз. — Моя очередь кусаться, — голос раздается сбоку, как раз около уха, а после Бродяга дергается от неожиданного укуса в шею. — Ну точно тронулся, тебе по лесу, кажется, вообще гулять нельзя, перегрузка мозга. — Не тебе же одному с ума сходить, да. — Это дурацкая идея, глупая и, наверное, бесполезная. — Но она будет нашей, а значит она уже не безнадежна, да, — Брут обнимает за плечи, и Бродяга вырываться на этот раз не собирается. Пусть будет, на этот раз, пусть будет. Бродяга поворачивается лицом к ученому и смотрит в глаза. Хочется в них утонуть, пойти гулять и заблудиться. Зелень в глазах напоминает лес, тот, что распускается зеленым каждое лето, тот, в котором ползают обожаемые Музой Мурзики, тот, в котором каждый патруль, вылазка, охота — в радость. Бродяга обожает лес, и ему нравится, что в чужих глазах он есть. Пожалуй, ему все же нравится мысль о том, что он сможет в эти глаза смотреть, когда захочет. — Но ты живешь в Полисе, у тебя там умный дом и все такое, — Бродяга поджимает губы. — Кто из нас тут ученый, разберусь, — он смотрит в голубые глаза и видит небо, которого в городе никогда не было. Красиво. Да, у Икара цвет голубого всегда отдавал свечением экрана очередного гаджета, а у Бродяги глаза живые? Бруту кажется, что он таких до этого никогда не видел, и, наверное, странно было бы жить в обычном мире, даже не догадываясь, что за куполом может ходить кто-то с такими глазами, — к тому же, половину гаджетов для этих домов я и придумывал. — Можно. — Что? — Можно не уходить сегодня, — сдается Бродяга и кутается в чужих руках, чужом тепле, странном, непривычном, на объятия с Музой это не похоже. Брут выдыхает шумно, расслаблено, дышит чужим запахом, теряется. — Спасибо. Спать меня на коврик отправишь? — На порожек, точно, — мычит в плечо. — Ага, спасибо. Они стоят так еще какое-то время, за окном шумят ледяные копья — ужас нового мира, под столом по прежнему сидит Шерстянка — то, с чем новому миру удалось не накосячить, а к вечеру на застеленной темными тряпками и платками кровати Бродяга жмется к мирно дышащему Бруту, который вначале долго ворчал по поводу того, что какая-то палка упирается ему в бок, потом про то, что одеяла у них слишком тонкие, а после хотел возмутиться еще, но изгой заткнул его, укусив в нос и притянув к себе, закидывая острые конечности со словами «спи уже» — это в новом мире как раз получилось лучше всего.

***

— Ты такой идиот. — Я тоже рад, что ты рядом, — Брут в сотый раз притягивает к себе изгоя, а после все же рассматривает наброшенную Бродягой кофту, больше похожую на сетку от комаров. Да, Полису, очевидно, нужно подумать над практичностью одежды. — Твоя сетка — полный крах для человечества. — Но ты же ее надел. — Потому что в вашем чертовом Полисе надо ходить как решето, чтобы тебя не приняли за изгоя, — ворчит Бродяга. Брут подходит снова вплотную, тихонько кусает в нос, а потом все же целует. — Я рад, что ты согласился сюда прийти, — Брут целует снова, в нос, щеки, подбородок, глаза, да, много раз целует глаза. — Спасибо. — Ну надо же было проверить насколько ужасно ты живешь, раз выбрал себе для жизни Окраины. — Мне не так важно, где я буду жить, важно с кем буду. — Фу. — Ага, мне тоже кажется, что тебе нужно помыться. — Ой, замолчи ты уже.