Без названия

Томаш опасен. Где бы они ни оказались — боевой парой на задании клана, посреди глухого леса в рамках рядовой тренировки, во время ужина под сенью уединённой беседки в резиденции Грандмастера, где могли проводить трапезу лишь высшие командирские чины Лин Куэй, — Куай Лян старается не пускать его себе за спину. Он, конечно, уважает Томаша за боевые заслуги. Чтит как брата по оружию и по крови, пусть последнее и не совсем правда. Вот только ничто из этого не может примирить всепоглощающее чувство угрозы, стоит Томашу оказаться рядом. Если бы Куай был чуть глупее, он бы списал всё на банальный визуальный диссонанс: у Томаша светлая кожа, седые в белизну волосы и мёртвые нескоординированные глаза, которые никогда не смотрят в одну точку. Он выше, больше, умело пользуется своим преимуществом в схватке и может даже приумножить его, используя приём, который ему единогласно запретила коллегия мастеров — в кровавом безумии охоты Томаш нередко про запрет забывает. Или только делает вид, на самом деле давным-давно наплевав на какие бы то ни было ограничения. Странный, отчуждённый от обычных людских эмоций, названый брат по-настоящему радуется лишь в бою, и порой это пугает; но куда сильнее пугает его улыбка, каждый раз прорезающаяся невпопад ситуации поверх сточенных тупых зубов — приготовленное мясо Томаш не ест уже много лет, всё больше рвёт сырое, иногда прямо с костей ещё не остывшей дичи. Если бы Куай Лян был чуть глупее, он спокойно засыпал бы в присутствии Томаша. Доверял бы ему своё запасное оружие. Точно знал бы, что его жизни ничего не угрожает. Да, он защищён гарантиями куда более надёжными, чем просто клятвы на словах, но знать границы своей безопасности и безоговорочно доверять в его случае — совсем не одно и то же. Глупость дорого обходится, как обошлась уже нескольким беспечным рядовым воинам Лин Куэй — только условной принадлежностью к правящей семье Томаш не отправился за их смерть на виселицу, — и бесчисленному множеству врагов клана. Просто знать цену, ни разу её не заплатив, уже достаточно. Не хватало ещё рисковать собственной головой. Куай помнит другие, светлые, беззаботные времена. Как помнит и наступление нынешней вековой тьмы. Томаш не всегда был таким, как сейчас, и тому причина — его братья. Бихан и… он сам.

*

— Хочешь, расскажу секрет? Если честно — Куай не хочет. С него секретов за этот не успевший толком родиться день более, чем достаточно: вернувшись с тайного задания отца едва-едва за полночь, он получил новый приказ, теперь уже от старшего брата. Бихан в явно наспех начирканной записке велел немедленно найти Томаша и привести его к священному минеральному источнику без единого упоминания, зачем и по какой причине. Теперь вот Томаш. — Конечно, — честность для второго принца Лин Куэй стоит где-то в разряде роскоши, пользоваться которой мало когда представляется случай. К тому же, по задорно горящим глазам брата — небо летом не бывает настолько глубоким синим, как они, — Куай Лян понимает, что своим отказом только расстроит его. Томашу ужасно не терпится поделиться с ним какой-то зудящей на кончике языка новостью, поэтому он аж подпрыгивает на носках в ответ, стараясь дотянуться поближе к уху Куая: — Я знал, что вскоре это должно будет случиться. — Надо же, — Куай Лян ухмыляется на одну сторону. Он не разделяет воодушевления младшего, но всё же прячет все свои сомнения подальше — в конце концов, его обострившееся невесть почему чувство опасности не должно отравлять Томашу грядущее назавтра торжество, — и чуть склоняет голову в заинтересованном жесте. — И откуда? У тебя вдруг прорезался дар предвидения? — Нет, — со смехом отмахивается Томаш, тут же заговорщицки понижая голос. — Это потому что я загадал желание: успеть увидеться с Биханом до церемонии наречения. — Желание? Как на падающую звезду? — Вроде того. — Считается, что об этом нельзя рассказывать другим, иначе ничего не сбудется. — Но ведь уже сбылось, брат! Разве не здорово? Куай Лян молча кивает в ответ и ускоряет шаг. Хоть бы всё действительно было так, как хочет Томаш — хоть раз в его ещё такой недолгой, но уже усеянной трудностями и лишениями, жизни. Когда его привели впервые — нервно молчащие патрульные, хмурый отец, Бихан рядом с болезненно-воспалёнными веками как будто от недосыпа, или от долгого нахождения на ветру и морозе, — Куай удивился до странности спокойному ребёнку, потому что его умиротворение на грани блаженной тупости давило на взгляд контрастом с перемазанной кровью одеждой, руками и лицом. Широкие круглые глаза непривычного цвета насыщенной морской глади смотрели перед собой в пустоту. В подсохших до коросты волосах местами торчали бурые осколки костей, за ухом запутался чей-то палец, оторванный по вторую фалангу, слишком маленький, чтобы принадлежать взрослому; но у ребёнка все пальцы были целы. Куай Лян, которому было велено приглядеть дитя, пока срочно созванная мастерская коллегия решала какой-то вопрос, пробовал разговорить его сначала на двух наречиях китайского, следом — на английском. Безрезультатно. Он даже не реагировал. Это потом, в разговоре с отцом наедине, Куай узнал полную картину. Ребёнка вытащили из-под разодранного взрывом тела его матери; та прикрывала двоих детей, но девочке не повезло, а мальчик бился в настолько глубокой истерике, что магам разума пришлось полностью заблокировать его сознание. Позже заклинание, конечно, подправили лишь на события страшной ночи, однако последствия тотальной блокады отзывались ещё долго. Той осенью Куай Ляну исполнялось тринадцать, его старший брат перешагнул рубеж шестнадцати, а ребенок, который только через неделю смог вспомнить собственное имя — Томаш — недобрал полных десяти лет. Основные тренировочные лагеря допускали адептов на обучение с двенадцати. Вот почему отец принял решение взять его в семью. Или, возможно, личная трагедия Грандмастера надломила что-то фундаментальное в его душе — и пары месяцев не минуло с того горького дня, когда саркофаг его супруги, матери Бихана и Куай Ляна, унесли в могильный курган на западном склоне горы; что за болезнь иссушила жизнь сильнейшей воительницы огня, маги-врачеватели не могли сказать до сих пор. Так или иначе, Томашу был официально пожалован статус младшего принца Лин Куэй. И хотя он не обладал ни кровной предрасположенностью к магии, ни способностями для освоения боевого или врачебного чародейства — обычный ребёнок, каких миллионы, — возразить решению отца никто не посмел. На сторонний взгляд это могло бы показаться благословением, негаданной удачей: принцы жили в довольстве и уважении, учились у лучших мастеров, осваивали науки и технологии вперёд рядовой программы клана. Но с высоким положением неотчуждаемой ношей ложилась и ответственность. Порой её вес даже Куаю непосильно было нести, что уж говорить о младшем. Из них троих, казалось, один Бихан занимал своё положение полностью заслуженно, с достоинством, которым мог обладать только первый наследник. Взросление Томаша до сих пор идёт тяжело. Он уже значительно вырос, почти дооформился как следует, выдаёт весьма приличные результаты по выносливости и скорости реакции, но в силе пока никак не может добрать — сколько ни старается, разбить плоский скальный камень пополам пока не может. Бихан, смотря на его попытки, каждый раз презрительно дёргает верхней губой и говорит, не приглушая голоса, что такой тощей жерди скала не покорится вовек. Доля правды в его словах есть: Томаш действительно очень худой, в ключицах и рёбрах кости у него проступают вперёд мышц, на тонкой белой коже от любого удара тут же наливается фиолетово-красным ветвистый узор лопнувших сосудов, и потом подолгу сходит до жёлтого и серо-зелёного. Предплечья и голени у него не заживали вечность. Даже плёвые порезы, которые он поймал на левую бровь пару недель назад, отрабатывая бои в условиях пересечённой местности и напоровшись в грязи на острые камни, до сих пор иногда немного кровят. Но это всё — отговорки. На самом деле старшего в Томаше раздражают не результаты его тренировок, Куай Лян в том же возрасте был немногим лучше, и выносил всё усложняющиеся задания лишь благодаря магическому огню; нет. Его злит зудящая бельмом на глазу инаковость. Чуждая кровь в сердце тщательно оберегаемой от сторонних вмешательств династии. Лин Куэй в своем основном составе насчитывал многие народности со всех концов света. В тренировочных лагерях, разбросанных у подножия реликтовой горы, гребень которой венчала древняя семейная резиденция главной ветви Лин Куэй, жили и учились мальчики самого разного происхождения с любым цветом кожи. На сборных учениях можно было услышать китайскую речь, немецкую, австралийский английский и даже редкие диалекты с Африканского континента. Но внутри резиденции все люди — даже рядовая прислуга, не говоря уж о наставниках и генералах, — принадлежали старым благородным родам Чжунго. Они с Биханом с пелёнок привыкли к такому окружению. И вдруг — чужак, да не где-нибудь, а в составе правящей семьи. Куай Лян воспринял появление названого брата легче и проще, то ли возраст сыграл роль, то ли вечная занятость Бихана, что в одночасье отобрала у них двоих любое общение дольше пары минут за совместным завтраком. Или… Бихан знал о Томаше и обстоятельствах его попадания в клан куда больше, чем родной брат, и тем сам себе обрубал на корню малейшую возможность принять его как равного. Куай старался любить и наставлять младшего за них обоих. К сожалению, это лишь подчеркнуло разницу их отношений. Томаш по малости лет думал, что Бихану претят его непривычные цветные глаза и светло-жёлтые волосы; с первым он мало что мог сделать, а вот цвет волос отлично прятался под слоями смешанной с яичным белком сажи — с ней на беглый взгляд его макушка никак не выделялась среди придворных в резиденции. Бихан этого его манёвра даже не заметил. Однако, казалось, Томаш сам для себя вдруг стал чувствовать спокойствие. Он говорил Куай Ляну — так я похож на братьев, значит, ближе к недостижимому идеалу, пусть пока только на вид, но, быть может, я добьюсь и фактической близости. Он вообще любил порассуждать об идеалах, что раньше, что сейчас. Вот и месяц назад… Плохое предчувствие, спровоцированное хаотично всплывшим воспоминанием, вдруг полощет по животу морозной вспышкой. Куай стопорится на середине шага и, всем корпусом обернувшись к чуть не влетевшему в него по инерции Томаша, на грани слышимости спрашивает: — Ты ведь делал всё так, как я тебе велел? Никому не проболтался? — он не считал брата глупым или безответственным. Просто сохранность таких секретов достаточно надёжно могла обеспечить лишь смерть, а Куай Лян не был готов умирать — и тем более не хотел убивать младшего. Тот вечер вспоминать было страшно и тошно; нет, не потому вовсе, что откровенность Томаша застала его врасплох. На самом деле они часто говорили почти обо всём без ограничений, ведь мастеров про личное не спросишь, а слуги вряд ли дадут достойный совет — скорее, просто разнесут сплетню по людским и внутреннему двору. — Знаешь, есть один человек, рядом с которым я сам себя готов забыть от восторга, — тогда, в тишине малой библиотеки, голос названого брата звучал звонко до рези под теменем. — При виде него горячеет голова, а под рёбрами, наоборот, очень холодно — почти как от страха, но страх заставляет меня жмурится и молчать, а на этого человека хочется смотреть так долго, как только выдержу, и ещё немного после. Он для меня — идеал. Сами боги благословили меня любовью к нему. На то, чтобы осознать услышанное до критического момента, ушло несколько долгих минут. Перекладывать врождённую чешскую речь на мандаринский диалект у Томаша получалось всё ещё не очень хорошо, и поначалу Куай Лян подумал, что фраза про влюблённость проскользнула нечаянной ошибкой. Только потом понял по слишком чистому звучанию — каждый слог и каждую интонацию брат бережно заучил и носил теперь под сердцем, как зачатое в любви долгожданное дитя. Пришлось пару раз глубоко вдохнуть и выдохнуть, чтобы не дать панике затронуть его голос. Справившись с собой, Куай сжал плечи младшего ладонями, заставив посмотреть себе прямо в глаза: — Любовь — понятие многогранное. Хотеть близости и физической ласки нормально, в твоём возрасте это естественнее дыхания, ты созреваешь для продолжения рода, и… — Но я не хочу ничего такого, — Томаш, помнится, даже чуть обиделся, словно его обвинили в неуважении к старшим, — я счастлив простой возможностью иногда видеть его. Равняться на него. Дышать в одной вселенной с ним и надеяться, что когда-нибудь я достигну хотя бы ничтожной доли его побед. — Счастье расцветает в тишине, так что… Ты не говори об этом больше никому, понял? Особенно ему, — «иначе нам обоим не сносить головы», добавил про себя Куай Лян, а вслух закончил: — Быть ближе, чем сейчас, вам не суждено. — Это потому, что он мужчина? — Нет. Связи между мужчинами в клане не редкость, порой они куда крепче и сильнее, чем любовь к женам. Но в первую очередь он — наш брат. — Как ты понял? Я ведь не сказал, что это Бихан. Имя старшего, впервые в открытую произнесённое среди этого разговора, зависло между ними опасным заклинанием, как если бы принадлежало не человеку, а злому духу, которого не следовало беспокоить призывом. Только оглянувшись вокруг себя и убедившись, что они всё ещё одни, Куай решился на откровенность в ответ: — Нечто подобное уже… случалось, — никакой конкретики, Томашу это в любом случае не помогло бы. — Увязнуть в сети его гордой непримиримой ауры легко, она вправду завораживает, как огонь — и, как огонь, может обжечь. Для твоего же блага держись на расстоянии. И молчи. Куай Лян надеялся, что донёс мысль достаточно категорично; и всё равно сейчас, глядя напрямую в синеву беспечных глаз Томаша, подспудно ожидает признания в тихой катастрофе. Может, даже хочет этого, ведь тогда они оба смогут вернуться в безопасность своих покоев, придумать план побега, попросить защиты у отца — только бы не идти на встречу с Биханом… — Клянусь, брат. Был нем как могила. На душе становится легче, правда, совсем ненадолго. Ровно до еле слышного хлопка запершихся за их спинами дверей древней галереи. До сих пор приходилось двигаться осторожно, высматривая патрули охраны — не то чтобы во внутреннем дворе действовал строгий комендантский час, всегда можно было отговориться полуночным бдением или ранней медитацией, да и Бихан в записке никаких конкретных указаний не дал, но у Куая это уже почти как рефлекс работало. Никто не должен видеть, как он идёт к брату ночью. Старший отлично его натаскал. Томаш никогда раньше не бывал в этой части резиденции, так что теперь с нескрываемым любопытством глазеет по сторонам. Не знай Куай Лян эти стены с рождения, а то и задолго до, он тоже рассматривал бы их с восхищением. Анфиладный переход, одним концом упирающийся далеко внизу в первородный источник минеральной воды, украшен по сводам каменной резьбой и инкрустацией. Тут почти вся история Лин Куэй, от первых предков через славные завоевания соседних миров — Куай Лян как-то рассказывал Томашу, что давным-давно Земное царство действительно было плоским, и состояло лишь из Чжунго, Ямато и нескольких окружающих клочков суши, и лишь после присоединения четырёх других миров планета обрела современную форму шара, — до событий едва ли столетней давности. С появлением технологий на основе электричества и массовой быстрой передачи информации предыдущий Грандмастер, их дед, принял решение изолироваться от активных войн внутри Земного царства, чтобы не допустить нежелательного обнаружения; бог-защитник Лю Кенг поддержал его, и Лин Куэй ушли в глухую тень. Отец продолжил эту линию. А вот Бихану идея вести скрытное существование почему-то претила. Иногда Куай Лян мог понять его, но чаще — думал, что старший говорит так лишь назло отцу. Барельефы ведут их от века к веку в глубину времён — и к минеральному источнику. Чем ближе они подходят, тем острее Куай ощущает магию: стылые гроты наполнены переливающимися в пространстве природными токами, которые не увидишь физически, зато на уровне ауры они отзываются звонкой дрожью. В затылке уже за сто шагов можно почувствовать характерное покалывание энергии по спинному меридиану, еле заметными покусами-прострелами соскальзывающее к кончикам пальцев рук и ног, сворачивающееся тёплой беспокойной катушкой над подвздошными костями. В крови Томаша культивируемой на протяжении тысячелетий магии нет, и потому настолько тонкие чувства ему не доступны; а всё равно, ныряя в открытую Куай Ляном в самом конце анфилады дверь первым, он дышит и сверкает глазами так, словно токи кусают и его. А может, он всего-навсего слишком радуется скорой встрече со старшим братом. Бихана нигде не видно. Их встречает только мерно журчащая по камням вода, запах соли в прохладном воздухе и незыблемая гулкая тишина, тускло подсвеченная природными люминесцентами. — Где же брат? — Думаю, скоро появится, — опершись спиной на влажную стену, Куай вполглаза следит за снующим по священному гроту младшим, который тщательно, но тщетно пытается найти укромное место, где мог бы прятаться Бихан — основное его внимание стянулось к входной двери. Нет смысла искать тигра в засаде, когда им предстоит встреча с драконом. — Подождём. Они ждут минуту. Пять. Четверть часа. Томаш, воочию убедившись, что от его суеты время не потечёт быстрее, успокоился и теперь сидит на берегу источника — поначалу наблюдал бег воды из-под треснутых камней, а теперь закрыл глаза вовсе. Может, просто устал за долгий день. А может, молится. Куай Лян на его месте молился бы. Даже в близком к трансу состоянии, которое моментально накрывало в такие вот минуты и часы ожидания, Куаю не удаётся успокоить мысли. Вся эта ситуация с неожиданным решением отца устроить Томашу церемонию наречения так срочно, едва только младший дотянул результаты тренировок до нужной границы аттестации… Настораживает. Ещё это их взаимное молчание с Биханом, которое Куай Лян заметил до того, как отправился на задание. Можно подумать, отец намеренно низводит слова старшего брата до ничего не значащей болтовни. Неделю назад Бихан предрекал Томашу ещё минимум два года добиваться имени; и вот назавтра его нарекают. Бихан терпеть не мог быть неправым, прямо-таки до болезненности — эта причина в веренице остальных тревожных звоночков на самом деле пугает Куай Ляна больше всего. От оскорблённого достоинства наследного принца ничего хорошего не жди. Но, может быть, он просто дует на воду, обжёгшись однажды жидким золотом. — Что думаешь демонстрировать коллегии? — на исходе получаса ему самому становится невыносимо ждать, так что Куай Лян решает разбавить застой вопросами. — Наверное, владение керамбитом. Не знаю, почему, но только его настолько хорошо чувствую в движении, — тень пробегает по лицу Томаша, как если бы какое-то наполовину оформившееся воспоминание зацепило его мысли. Через мгновение брат снова светлеет, улыбается заговорщицки: — Показать? — Конечно. Для Куая не секрет, почему нож так по-родному лежит в руке младшего, равно как и то, откуда взялись странные неуловимые образы, с ним связанные. Оружие принесли вместе с другими немногими вещами вслед за появлением мальчика в стенах Лин Куэй. Вроде бы Бихан утверждал, что это принадлежало матери ребёнка; воспоминания стёрли, но потом, стоило Томашу по достижении нужного возраста пройти базовый курс тренировок и получить доступ к специалитетам, он сам выбрал неопределимо знакомый инструмент. В его исполнении бой — почти танец. Младший брат крутится юлой, отбивает воображаемые удары противников, держа под контролем весь периметр вокруг себя. Воздух кровоточит свистом под ударами лезвия, лопается на мелкие осколки и брызгами рикошетит от стен, когда Томаш раз за разом перекидывает керамбит с пальца одной руки на другую. В реальном сражении пол святилища уже был бы усеян каплями крови и отлетевшими конечностями с идеальными линиями реза. Удар у брата чёткий и чистый. Всё-таки насчёт него Куай Лян больше согласен с отцом, чем с Биханом. Томаш очень гибкий и ловкий, смотреть за его упражнениями с шустрым вращающимся от центра утяжеления ножом — одно удовольствие, а недостаток силы со временем сам собой поправится; вот пройдёт возраст активного роста костей, научится Томаш как следует есть, покрывая расходы на увеличение мышц, и ещё, гляди, перегонит и его, и Бихана. Завтра коллегия мастеров определённо признает за младшим право на имя. Он слишком поздно понимает, что терять бдительность было фатальной ошибкой. Всего на долю секунды позже. Поначалу удивлённо проводив взглядом Томаша, который в какой-то момент неожиданно споткнулся на середине прекрасно поставленного уклонения назад, только потом Куай Лян видит — он не просто запутался в ногах. Ноги у него вообще отказали. Томаш на импульсе негашёного движения падает назад, проезжается задницей до стены, больно даже на слух бьётся лопатками в камень. Трясёт головой, не осознавая, что случилось. Ему и не почувствовать застрявшую в пояснице ледяную иглу — именно этот приём старший брат, завершив обучение акупунктуре, полюбил в бою за простоту и эффективность. Бихан, неизвестно как очутившись незамеченным в самом центре зала, возвышается между ними мрачным морозным идолом. — Обнажать оружие в священном гроте запрещено традициями, высшая мера за такое осквернение — смерть. Я вас двоих позвал сюда не для того, чтобы вы тут выказывали неуважение к предкам, — предплечья у него покрыты толстой коркой льда, будто ничто в жизни его ещё так не злило, как пару раз сверкнувшая под сводом грота сталь боевого ножа. — С тобой, Куай Лян, я и сам могу разобраться, а ты, приблуда — стоило бы передать тебя отцу, пусть бы полюбовался, какую сволочь притащил. Но легче решить всё на месте. Это игра. Фикция. На самом деле Бихана злит что-то другое, что не даёт ему трезво мыслить, ворочается под кожей тёмными склизкими змеями, и Куай Лян леденеет от страха. Если только он не задумал найти любую причину, лишь бы убить младшего брата, значит, каким-то образом смог узнать об их общей с Томашем тайне, которую они тщательно оберегали целый месяц. Но как? — Пожалуйста, старший брат, что бы ты ни задумал — не делай этого! — глядя на сплетённый из льда острый стилет в руке Бихана, который неумолимо целит ему в горло, Томаш не может понять, как после полного радостным ожиданием пути оказался вдруг в такой ситуации. Он на голом инстинкте пытается прикрыться рукой, до сих пор сжимающей керамбит — и тут же малодушно визжит, когда от свежей вонзённой под ключицу иглы ведущая рука повисает плетью, а нож, отскочив по камням в сторону, исчезает среди бурлящего потока воды. Его не достать теперь: что бы ни попало в источник, вымывается на дно подземного озера, где от сотворения миров не бывала ещё ни одна живая душа. Томашу неоткуда об этом знать, да и нож — последнее, что его сейчас волнует. — Если я тебя расстроил своей глупостью, прошу, прости! Я не хотел! Бихан неумолим: — Каждое твоё действие говорит об обратном. — Но я ведь так стараюсь изо дня в день! Надеюсь впечатлить тебя, добиться хоть тени улыбки на твоём лице, а сегодня, когда узнал от отца, что коллегия допустила меня до церемонии наречения, я подумал… Подумал, что ты позвал меня сюда, чтобы поздравить. — Томаш уже откровенно хнычет. Совсем немужественно, но в некотором роде Куай его понимает. — Подумал, что наконец заслужил твоего внимания. Я ведь так люблю тебя… Стилет останавливается в толщине волоска от его шеи. — Что ты сейчас сказал? — Как брата, Бихан… — Куай Лян пытается спасти ситуацию, хоть от мгновения к мгновению она всё хуже. — Сам знаешь, он не всегда понимает полное значение слов… — Молчать! Я не с тобой говорю, — от громкого злобного рыка Бихана едва не лопаются барабанные перепонки; он ничуть не понижает голос, когда склоняется к Томашу. — А ты — повтори. — Прости, брат! — В его испуганных синих глазах дрожат непрошенные слёзы и заранее по всем пунктам признанная вина: — Я вправду влюблён в тебя, пусть и знаю, что это неправильно, но… Разве может такое огромное чувство быть неправильным? Резко сгустившуюся под сводами грота тишину можно использовать как химическое оружие, настолько она ядовитая. Убийственно-громкая в своём молчании. Не слышно ни воды, ни стука сердца, а дыхание и подавно замерло. Лучше бы Бихан и дальше орал, лучше бы кидал в них ледяными кувалдами, от которых не укрыться даже за стеной огня, чем вот так, как сейчас, без единого слова отступает от Томаша. — Ах, так вот в чём дело — в нашем саду завёлся маленький похотливый кролик*(туцзы 兔子 — заяц, кролик, жарг. гомосексуалист). Это многое меняет. — Он напрягает челюсти, рыскает по гроту нешироким шагом, явно споря сам с собой. Две пары глаз обречённо провожают хаос его движений — Куай Лян, пожалуй, даже с большим ужасом, потому что, ну… Одновременно знает, чего ожидать, и страшится этого знания, слишком уж оно обширное. — Не скажу, что удивлён. Рядовые в лагерях любят так развлекаться, а тут — ты что, крутил хвостом перед наставниками? Продавал свою задницу смотрителю теплиц или конюху? Может, мы про самого Грандмастера не знаем всей правды, и ты по ночам греешь ему постель? — Что? Старшие боги, нет… Я бы никогда. — Кролик с непопорченной шкуркой? — отфыркивает Бихан. — Интересно. В конце концов, спустя ещё круг вдоль покрытых острыми сталактитами стен и пару ругательств под нос, старший брат всё-таки успокаивается. — Хорошо. Я думал запереть тебя здесь на пару дней, чтобы коллегия успела разъехаться до следующей зимы, оставив тебя без имени ещё на год. Для твоего же блага. Но, раз ты так отчаянно молишь, может, я и вправду недооцениваю твою силу. Пусть пока она и похожа на глупость, — он опускается на одно колено рядом с Томашем, чуть улыбается, подхватив того под подбородок и заставив до хруста вытянуть шею себе навстречу. — Чтобы убедиться, что назавтра ты не провалишь с позором аттестацию наречения, я сам проведу тебе предварительный экзамен. Он очень прост: ты слушаешься и молчишь. Простота задания не означает его лёгкость, не дай себе обмануться, зайчик. Голос Бихана вдруг падает до неприлично-ласкового утробного рокота: — Сегодня я натяну твою шкурку на правилку и выделаю так, что ты до конца жизни не забудешь, — и, если выдюжишь, признаю тебя своим братом, частью клана и семьи. Не того ли ты хотел всё это время? Последнюю иглу — не торопясь, глубоко под кожу, чтобы точно попасть в нужное место, и чтобы Томаш сполна осознал собственную беспомощность, — Бихан вводит над оставшейся действующей рукой. Теперь младший может разве что головой крутить, и то, если ему позволят. — Вот так, — оглядев результат своей работы, старший вновь оказывается на ногах, и его жутко поблёскивающие глаза впиваются в Куая. — Коль скоро в семье пополнение, думаю, стоит показать нашему брату маленькую семейную тайну. Ему бы, конечно, отступить. Увернуться от протянутых ладоней. Только вот сопротивляться хозяйским движениям Бихана он не смеет: покорно раскрывает губы, впуская его скользкий горячий язык внутрь, сплетается с ним сам под собственный жалкий, еле слышный вздох, хотя по щеке отчётливо обжигает шокированным взглядом Томаша. Никогда он не хотел раскрывать эту грешную правду названому брату. Тем более вот так. Вообще никак не хотел, но Бихана его мнение на этот счёт не интересует. Грубые влажные звуки их поцелуя вгрызаются в уши даже сквозь грохот уязвлённого сердца и рвущейся из-под камней воды; под рукой старшего брата, что собственническим жестом легла под самый верх шеи на адамово яблоко, вены на шее бьют пульсом в ладонь. Куай Лян давно умеет принимать его поцелуи так, чтобы не задыхаться, но сейчас почему-то это умение ему изменяет. Всего минута, а у него уже кругом голова и ноги подкашиваются. Словно ему опять шестнадцать, и губы старшего — первое, что он пробует на вкус. Почуяв его слабость, Бихан прижимает его за талию ближе к себе, намеренно втирается бёдрами, чтобы Куай мог чувствовать, как быстро твердеет под наслоениями пояса, штанов и оружейных обвесов его хорошо знакомый член. — Вы двое… — даже отсюда слышно, как тяжело Томашу толкать эти слова сквозь глотку, — спите вместе? Куай Лян стыдливо молчит, сбегает взглядом куда угодно, лишь бы не смотреть ему в лицо; зато Бихан не испытывает совершенно никаких проблем, даже наслаждается распотрошённой тайной, судя по тому, как в открытую целует самые отзывчивые точки на коже родного брата и мурлычет на грани слышимости: — А ты разве пришёл не с тем же желанием? Вкусишь сполна, не переживай. Этот нарочитый муаровой тон царапает по нервам как наждак. В попытке достучаться до другой, трезвой и холодной части разума брата, Куай снова подаёт голос: — Мы не должны так поступать, Бихан. — Отчего же? Неужели ты не хочешь приобщить нашего драгоценного брата к традиции? Напитать его положенной всем в Лин Куэй по крови силой, которую мы черпаем из священного источника? — Прекрати паясничать. — Не забывайся, с кем разговариваешь, сяо Лян, — по губам обдаёт морозным выдохом так больно, что он невольно морщится. — Или хочешь на его место? Взгляд сам собой падает на безвольно прислонённого спиной к стылой стене Томаша — тот уже не держит слёз внутри, молит о помощи не голосом даже, не сломленными в жалкую гримасу бровями, а лишь тонкими энергиями на уровне истерящей от несправедливости души, которые здесь, в гротах, отдаются в висках оглушительным криком, — и на мгновение Куай Лян хочет пойти наперекор старшему. Откинуть навзничь ногой с разворота, разбить в кровь его тонкие ухоженные губы, чтобы хоть ею смыть мерзкое чувство предательства, с каждым мгновением всё яснее растекающееся в глазах Томаша наравне с осознанием. Его нужно унести куда-нибудь, где не так леденяще страшно, как в этих каменных кишках. Позволить отлежаться, пока не растают вонзённые Биханом в акупунктурные точки иглы льда, пока не восстановится подвижность. И тогда они смогут если не посмеяться, обернув всё в неудачную, слишком жестокую шутку накануне наречения, которую молодой мастер по неумению чуть не довёл до непоправимости, то хотя бы сделать вид, что ничего не было. Но эти картины напрочь перекрывает ужасом перед куда худшей угрозой, касающейся уже лично его. Бихан медлить не будет, разделает его по полу так же, как Томаша, Куай не уверен даже, что останется при целых костях, что уж говорить о заднице. В его сердце теперь — такая же стынь, какой дышит Бихан. — Нет, не хочу, — с каждым звуком в горло будто впивается сонм острейших зубов, рвёт, выдирая с брызжущими кровью нитями вен глотку от корня языка до желудка. Всё равно не так больно, как ощутить на своей шкуре извращённый гнев Бихана. Тот же, явно довольный ответом, ласково треплет Куай Ляна по щеке: — Вот и славно. Он, наконец, отстраняется, расковывая холодные, но душные объятия — Куай Лян жадно втягивает воздух в лёгкие, будто вынырнул с глубины, — и вновь подходит к Томашу. Присаживается на корточки, чтобы оказаться на одном уровне взгляда. Младший не знает, куда девать глаза: смотреть на Бихана стыдно, до смерти смущает, но отвернуться ему не позволяют заученные правила уважения к старшим и захлебнувшийся тревожными сигналами инстинкт самосохранения. — Скажи-ка мне, зайчик. Эти… чувства, если только ты не придумал их в моменте, таким идиотским образом пытаясь спасти свою никчёмную шкурку — кому ещё о них известно? Сяо Лян знал всё это время? — Да! — Нет!!! Их синхронные вскрики переплетаются в мокроте воздуха, сталкиваются, глохнут и в отражении от камней звучат вновь. Наверное, Томашу сейчас ещё горше осознавать своё одиночество, что вдруг отчётливо проявилось в накрывающем с головой цунами предательства, только Куай Лян не готов признать перед старшим братом, что скрывал от него настолько опасную тайну. — Один из вас лжёт мне прямо в глаза, — бархат его низкого голоса мимоходом покрывается узорчатой изморозью угрозы, когда Бихан медленно — за пять панических ударов сердца — оборачивается через плечо, глядя на Куая. Сдержать дрожь ужаса удаётся лишь под самой кожей. К счастью, Бихан тут же вновь возвращает взгляд к Томашу. — Но вот в чем штука — родному брату я доверяю больше, потому что он точно знает, как дорого придётся расплачиваться за обман. А вот ты… Он не договаривает — вдруг растерзавшая его губы повдоль зубов ухмылка так и сочится грязью, чувством полной безнаказанности. При виде неё Куай Лян хочет послать в сторону Томаша шквал огня, проявить последнее милосердие, чтобы он сгорел дочиста. Пламя сожрёт плоть предсказуемо больно и быстро. А чего ждать от Бихана, самим богам неведомо. Старший брат проделывает тот же круг по гроту, что и Томаш чуть раньше, осматривая потаённые места, чтобы убедиться — там никого и ничего нет. Методично проверяет запоры на двери, прикрывает глаза, чуть засиявшие изнутри белым морозом, когда прощупывает токи кругом на чужеродное возмущение. И, когда поворачивается к ним двоим, больше похож на порочного, обезображенного мерзкой страстью демона. — За такую наглую клевету Куай Лян должен собственноручно тебя наказать. — Брат, я… — возражение в его груди слабое, едва ли Куай может поднять голос до шёпота; его перебивает куда более громкий крик: — Помогите!!! Стража!.. Вопль Томаша резонирует между стен так, что уши закладывает. Не успев опомниться, бросившись безусловным рефлексом прежде опешившего от такой наглости Бихана, который только и смог, что ссупить брови в крайней степени угрожающего выражения лица, Куай Лян уже через секунду зажимает младшему рот. Кажется, режет пальцы об зубы, но держит крепко. Даже из-под ладони Томаш продолжает глухо выть, изо всех сил напрягая грудь и горло, пытается мотнуть головой, чтобы сбросить руку Куая с губ. И за своей борьбой не замечает, как приближается Бихан. Звуки обрываются резко, будто по взмаху клинка об шею — ледяную акупунктурную иглу старший вонзил чуть левее панически дёргающегося кадыка, с хирургической точностью попав в пучок голосовых связок. На мгновение время как будто вмораживает свои шаги в пространство. Сама вселенная не дышит вместе с ними. Снаружи всё тихо. Так и должно быть; непосредственно в святилище заходят разве что доверенные действующему Грандмастеру люди, как правило, старые магистры, и только по крупным лунным праздникам — всего три-четыре раза в год. Едва ли кто-то окажется рядом достаточно близко, чтобы услышать эхо крика. Но на полевой подготовке братьям всегда твердили: в самой надёжной и безопасной на первый взгляд ситуации нужно минимизировать риски, ведь будь они даже крайне малы, всё одно никогда не равны нулю. Убедившись, что неожиданный крик не нарушил спокойствия вокруг, Бихан отступает на шаг — лучи льда бесконтрольно брызжут от его ступней, и это очень, очень плохой знак, — и притворно-небрежно качает головой: — Потрясающее стремление к самоубийству, зайчик, но ещё рано. Куай Лян, — их взгляды на миг пересекаются, прежде чем старший командует: — Распечатай ему глотку, раз он так горазд визжать. Хочется выплюнуть самую грязную брань, которая роится на языке. Врезать Томашу просто кулаком, потому что вся эта ситуация, похожая на дурной сон, случилась из-за него. В конце концов, младший сам виноват, что в открытую пренебрёг словами Куая — он ведь предупреждал! — и должен вынести из этого горький урок. — Прошу, не сопротивляйся, только хуже будет. Томаш истерично хрипит носом, никак не показывая, что услышал совет брата. Глаза у него стеклянные, отравленные панической атакой; Куай Лян понимает его состояние лучше, чем хотел бы. Бедный мальчик за свою жизнь ещё даже не целовал никого толком, где уж говорить об интимной близости и ласках, которые и в давно устоявшихся парах люди редко позволяли друг другу. Не так он должен был познать эту сторону жизни. Но выбирать не приходится. Отняв руку, Куай лишь сейчас замечает, что, переборщив с силой, случайно выбил нижнюю челюсть из сустава — она повисла наискось, открывая мягкие полные губы Томаша неправильным овалом. Это — мысль неприятная, но логичная — уже наполовину облегчает задачу. Не придётся держать брату подбородок, чтобы не вздумал вдруг укусить. Осталось только заставить собственное тело возбудиться. Тут Куай Лян неожиданно сталкивается с проблемой. Вытащив член из ширинки, уже ослабленной рукой старшего брата, он гладит себя, как привык; но ни через минуту, ни через пять ствол на усилия не отзывается, всё так же мягко болтаясь в ладони. Куай Лян то трёт быстрее, то замедляется, оттягивая крайнюю плоть и трогая обнажённую головку, но даже банальным ответом на физическое воздействие кровь не спешит наполнять его твёрдостью. В конце концов, раздражённый ощутимой болью — кажется, кожа стёрлась до выступившей на поверхности лимфы, — он говорит в полуоборот к Бихану: — Я… Я не могу. Не получается. — Жаль, — за коротко сплюнутым словом никакого продолжения нет. Куай позволяет себе с облегчением отвернуться, радуясь в душе, что усилием воли получилось сдержать возбуждение. Но, стоит ему начать заправляться в штаны, руки перехватывают у запястий в блоке, не разрешая одеться, а сзади к его спине прижимается сильная твёрдая грудь. Все пути к отступлению оказываются вмиг отрезаны. — В таком молодом возрасте ослабеть в мужском деле — какая потеря для нашей семьи. В голосе — ни на долю убеждённости. Губы Бихана горячо касаются тревожного места за ухом, целуют кожу и взъерошивают крохотные волоски так, что Куай Лян тут же вздрагивает под шквалом огненного желания. Его тело ему самому не всегда подчиняется настолько же хорошо, как рукам брата; каждый нерв, будто струна тонко настроенного гуциня, поёт строго в той тональности, которую хочет Бихан. Его руки, оставив запястья Куай Ляна бессильно висеть по бокам, скользят под полами формы вдоль живота, растирают от напряжённых косых мышц вниз, к бёдрам, пока что не трогая член, только ныряя кончиками пальцев в волосы на лобке. Куай уязвимо жмурится, понимая, что проиграл без боя. Вот бы Бихан отказался от своих пугающих планов на Томаша, перенёс их вдвоём ледяным телепортом в свою спальню и разрешил Куай Ляну успокоить его каким угодно другим способом. В обычные ночи они почти всегда ограниченны обязанностями грядущего дня и остатками дел прошедшего, поэтому могут позволить себе только быстрые ласки руками или ртом. Иногда Куай Лян уступал старшему проникающий секс, хоть потом и страдал весь день от недомогания. Но сегодня он готов и согласен на всё — пожелай Бихан обвязать его верёвками целиком и подвесить к потолку, мучить нежностью пополам с острой болью от жадных укусов и толчков внутрь, запрокинуть его голову на краю кровати, чтобы глотка приветливо открылась для члена на всю длину, — Куай принял бы всё с радостью. Он сам бы служил его прекрасному сильному телу, одним лишь невесомым касанием губ прослеживая пылающую кожу по налитым мощью мускулам, пока Бихан не расслабился бы настолько, что заснул бы сразу, едва пролив сперму под ладонью Куай Ляна. Утомляющая нежность или безумная буйная страсть, любой каприз, любое желание. Куай Лян отдал бы себя без промедления. Только вот брат даже не думает отступать. От собственных фантазий и обжигающего поцелуя, которым Бихан, незаметно повернув лицо Куая, склеил их губы, запретное гадкое удовольствие собирается по низу живота, пружинит под движениями пальцев. Толком не поняв, как это произошло, Куай Лян обнаруживает себя болезненно твёрдым, с распухшей до ощутимого пульса крови головкой и поплывшими по члену струями смазки; Томаш таращится на них снизу вверх затравленным оленем, но даже гниющий в его зрачках ужас не сбивает возбуждения. Уже нет. — Всё ты можешь, оказывается, — кромкой уха Куай чувствует, как старший брат улыбается — кожу холодит обнажившаяся за губами эмаль зубов. Снизу ощущения похожие: Бихан уже прижал его член ко рту Томаша, направляя внутрь с таким напором, что не до конца разошедшиеся вверх и вниз зубы до отметин впечатываются в нежную головку. Бёдра сами собой — или, может, импульсом сзади, — толкаются вперёд, на пробу протаскивая член между губ младшего. — Давай сам. В постепенно накрывающей эйфории подчинения Куай Лян перехватывает член в собственную ладонь, качает его снизу вверх, поглаживая язык Томаша, и качается сам всем телом. Через несколько хаотичных движений они находят общий ритм в прерывистом дыхании. Младший опять плачет, пуская слёзы из-под опущенных ресниц, и, вообще-то, так даже легче. Смотреть ему в глаза, одновременно трахая его рот, Куай бы не смог — режущего по слуху пошлого хлюпанья и несчастных стонов и так слишком много. Их хрупкое равновесие, разумеется, изначально обречено; но всё равно обрывается неожиданно быстро. В какой-то момент неудачным движением он попадает по корню языка, трогая свод горла, а Томаш не успевает сдержать рефлекс — давится и сжимает зубы даже с вывихнутой челюстью раньше, чем Куай Лян смог бы вытащить. Клыками и передними резцами ему больно задевает по коже, процарапывает чуть не до крови. Вырвавшееся совершенно бездумной автоматической реакцией шипение он старается замаскировать под стон страсти, отдёрнувшиеся назад бёдра возвращает с силой вперёд в попытке скрыть от Бихана, что случилось на самом деле. Он бы вполне мог скоро кончить, наполовину доласкав себя рукой и не натягивая Томаша глубже рта. Оправдался бы слабым терпением. Что уж тут поделаешь, если у них с Биханом так давно не было секса, что даже неумелые ласки младшего заставляют кончать как по щелчку пальцев, и на выполнение приказа просто не хватило выдержки. Но от того, как с новым толчком член загибается об панически стиснутую глотку, по языку проскальзывая во рту вниз, становится ещё хуже — и ему, и Томашу. — У тебя никогда не получалось притворяться, сяо Лян. Не заставляй меня повторять приказ — ты знаешь, чем это чревато. Знает. Как никто другой знает — в голове сразу прорисовывается воспоминание, как пару лет назад он чуть не попал в лазарет с растерзанными в лохмотья ногами аж до пят и спиной, потому что два дня кряду игнорировал команду Бихана прийти в его покои. Сейчас Куай Лян даже не мог вспомнить, по какой причине. Может, был занят делами и обучением, может, серьёзно поссорился со старшим, итог один: брат явился к нему сам. Прикрутил руки к ножке кровати, специально неплавкими цепями, чтобы Куай Лян не смог растопить их своим огнём. Сначала лупил, потом трахал, опять лупил, в буквальном смысле слова вколачивая в него послушание. Повезло, что Куай Ляну удалось не потерять сознание, а то, наверное, он и не проснулся бы потом вовсе — Бихан его просто убил бы. К утру с него текло кровью, пóтом и спермой почти нескончаемым потоком; протрезвев от своего гнева, старший, конечно, раскаялся, насколько было возможно с его стороны. Сам покалечил, сам лечил. Тогда Куай впервые узнал, что в спектр магии криомантов входит и базовые целебные чары, которыми те редко пользовались, потому что специалитет лечения был у других магов. Старший брат жесток, но справедлив — как правило. Из которого слишком уж много исключений. От злости на собственное бессилие Куай Лян хватает вымазанные сажей волосы Томаша крепче, вжимает его лицом в свой пах, не обращая внимания на попытки сопротивляться. Глотка под его напором дёргается в рвотных позывах, но Томашу нечем рвать — и в обычные дни плохо ест, а уж накануне наречения, когда тревожно и волнительно до тошноты в животе бывает самым безупречным ученикам, он вовсе обходит стороной трапезные и внутренний двор с кухней, потому что опасается даже запахов еды. Куай толкает до тех пор, пока не погружается в рот Томаша по самое основание — аж больно на лобке и в прижатой подбородком мошонке, — отдёргивает бёдра назад, выскальзывая наполовину, и толкает ещё раз. Ещё грубее. И снова. Двигаться в горле неприятно, сухо, все слюни Томаш вместо его члена пускает ему на одежду. Это неимоверно бесит, стегает по спине беспричинной яростью, и теперь Куай Лян даже не притормаживает на движении назад, чтобы дать младшему чуть-чуть вдохнуть. Насилует его глотку, чувствуя, что самого сейчас стошнит. Позади него Бихан неотрывно наблюдает сверху вниз за тем, как покрасневший влажный член натягивает губы Томаша до предела, раздалбывает в кровь; вид ему нравится. Очень. Куай Лян чувствует это лепестками огня, что оседают на перегруженной коже от его взгляда, а ещё — твёрдостью, которая плотно вжимается в его ягодицы при каждом толчке. Он не помнит, чтобы старший раздевался или хотя бы успел развязать ширинку, но по коже отчётливо мажет горячим и мокрым. Наверное, смазка насквозь пропитала ткань, настолько Бихан возбуждён. Куай хочет его член глубоко в себе, и хочет посмотреть так же со стороны, чтобы старший брат трахал другого на его глазах. Придётся Томашу потерпеть. Пару движений спустя по головке обжигает кислой желчью, вдруг окуная Куай Ляна в незваный отвратительный оргазм; он морщится, рычит и хрипит всё равно что старая раненная обезьяна, пока наполняет пищевод Томаша тёплой липкой спермой — чтобы проглотить её как следует, нужна вода, но кто её даст? Вряд ли стоит надеяться на такую милость со стороны Бихана, пусть источник воды совсем рядом. Старший даже отстраниться ему не позволяет раньше времени, вплетает пальцы поверх руки Куай Ляна в длинные пряди Томаша и строго фиксирует их склейку собственным телом сзади, потому что знает родного брата наперёд. Только когда в яйцах совсем не остаётся спермы, а дрожь оргазма замирает у основания позвоночника, Бихан делает пару шагов назад. Вёдет Куая в объятии за собой. Не успевший обмякнуть член с тошнотворным хлюпаньем выскальзывает из горла Томаша; тот влажно кашляет, один раз, другой. Не успев отклониться хотя бы набок, блюёт сначала белым, а потом изо рта толчками начинает выливаться жёлто-зелёная жижа, пачкает форму на груди и животе. Под твёрдой рукой Бихана Куай Лян остаётся стоять и смотреть на то, с какой силой выкручивает на полу их брата. Длится это, кажется, целую вечность. Через несколько минут квакающие приступы кашля лишь усиливаются, но, кроме слёз и слюней, уже больше ничего не льётся; вот тогда Бихан, наконец, позволяет Куаю броситься к младшему, подобрать его волосы вверх и чуть приподнять голову, чтобы помочь ему дышать. — Вот же мразь какая, так осквернять священную галерею даже злейшим врагам клана в голову не придёт, — глумится за спиной Бихан, очевидно намеренно игнорируя, кто на самом деле принёс сюда скверну. — Куай Лян, вымой эту свинью начисто, смотреть мерзко. Тот и так с младшим на руках уже идёт к кромке бушующей воды. У Томаша после всего — капающие кровавой слюной разрывы в уголках рта, неподходящий кашель пополам с икотой и страшно выпученные глаза, все в узорах лопнувших сосудов, от рвоты или удушья, сразу и не поймёшь. Он в глухой истерике, и не орет в голос лишь потому, что голоса нет. Жилет и нижнюю рубашку с него приходится снять. Брат сразу становится как будто ещё мельче и тощее, голубоватый свет грота резко подчёркивает тенями каждую выступающую на его теле косточку, вспухшие шарниры суставов, свежие царапины и старые шрамы. Бледная белая кожа кажется синей, как у мертвеца. Куай Ляна запоздало накрывает удушающим стыдом; пытаясь хоть как-то извиниться, пусть не словами, но немного облегчить Томашу переносимую пытку, Куай Лян бережно обтирает его изможденное лицо от потёков спермы и вонючей желчи. Чуть придерживает горсть с чистой водой, незаметно вталкивая в рот — не боги весть что, но младший брат вроде понимает правильно, прихлёбывает понемногу и икает уже не так надрывно. Хотя его всё равно трясёт, когда, не рискуя затягивать умывание, Куай Лян укладывает его на спину перед Биханом. Неожиданно старший тоже опускается рядом на колени. — Ладно, зайчик, прости меня, — от резкой смены интонации на сладковато-тёплое раскаяние Куая по всей коже продирает жутью, он ни единому слову, сказанному таким голосом, вовек не поверит; но Томаш ненадолго затихает в своих судорогах, инстинктивно прислушивается даже к настолько искусственной ласке. Бихан гладит его по лбу, откидывая прочь мокрые пшеничные волосы, на которых ещё остались тёмные потёки. — Не плачь так горько. Ты ведь сам спровоцировал нас поступить плохо, понимаешь? Я просил лишь послушания, а ты кричишь, кусаться начал — вон, у Куай Ляна даже кровь идёт. Мы все неправы. Но, если ты пообещаешь вести себя как надо, я в ответ тоже обещаю больше так не делать. Договорились? Страшно представить, какой ценой Томашу даётся кивнуть в ответ, в плане разбитых эмоций и физических сил, но он соглашается. Даже шепчет что-то невнятное сквозь боль в вывихнутой челюсти, но не на мандаринском — родной речью. И Бихан ему отвечает. Куай не знает точно, что; за все эти годы даже в тесных отношениях с Томашем он ни разу не задумывался выучить чешский. Ладонь Бихана крепко обнимает Томаша под подбородок и за ухом, а в следующее мгновение раздаётся щелчок. Челюсть встала на прежнее место. Вправлять вывихи любого из Лин Куэй учат ещё на начальных курсах, и обязательно проверяют навыки чуть ли не ежегодно — так что для него это не проблема. Младший брат заметно выдыхает и расслабляется. Видно, сильно болело. Под напором сожалений Куай Лян пятится, оседает на землю подальше от них, ему до того стыдно и гадко, что у самого желудок опасно переворачивается. Но он лишь с силой кусает губы. Бихан тем временем расположился в ногах Томаша, распускает завязки на голенях и неторопливо стягивает мягкие сапожки с подрагивающих ступней, потом касается ремня на штанах. Медленно расстёгивает пряжку, цепляет за край, скатывает вниз, обнажая худую задницу и бёдра. Всё это — не сводя глаз с лица названого брата. Словно под гипнозом держит. Тот, действительно, лежит как испуганный зайчонок в смертельно смыкающихся кольцах питона. Не смеет громко дышать и смаргивать, хотя высушенные солью слёз глаза раскраснелись ещё сильнее. Провожает движения Бихана взглядом до тех пор, пока тот, расправившись с одеждой и сев на колени над его головой, не вытаскивает из своей перемазанной мокрым ширинки опухший член. У Томаша встают дыбом мелкие волоски, от холода или ужаса, не разобрать, и кожа бугрится так, как будто его вмиг обсыпало аллергией. Куай хочет упрекнуть старшего — да, на свой страх и риск, но, помилуйте боги, Томаш ведь только-только столкнулся с оральным сексом и даже дыхание не успел восстановить как следует, заткнуть ему снова глотку будет всё равно что поливать рапóй открытую рану, — но Бихан, похоже, сам это понимает. Просто водит по открытым губам головкой, прижимает ствол большим пальцем между ними, чтобы сымитировать узкое отверстие, и скользит тазом по касательной. Осознав, что всё не так страшно, как в первый раз, Томаш в свою очередь высовывает наружу язык, смачивая толстый ствол слюной. Выдыхает через нос явно застоявшийся воздух. Он всегда старательный, быстро учится и следует указаниям мастеров с точностью. Жаль, что эти качества ему приходится применять в такой унизительной ситуации. Бихан недолго позволяет себе наслаждаться лаской. Минуту, может, чуть больше — а потом встаёт на четвереньки, чтобы дотянуться до живота Томаша. Пальцы абсурдно нежно касаются линий дрожащих под кожей тонких мышц, расчерчивают подушечками узор, и Куай Лян поначалу думает, что едва заметные вспышки инея от ногтей ему примерещились. Нет. Он на своей шкуре не раз пробовал то, что брат сейчас делает с Томашем: шарики из льда, гладкие на ощупь, приятно кусающие холодом за нежную плоть слизистых и взвинчивающие возбуждение до предела… Если знать, что они такое, помнить их привычкой после долгих ночей приучения и дрессировки. Томашу неоткуда взять это знание. Он вряд ли совал что-то кроме пальцев в задний проход, а может, вовсе не знает никаких форм сексуального контакта — говорил же, что его любовь к Бихану, хоть и не по-братски родственная, но и не физическая тоже, а на уровне восхищения кумиром. Место, где сейчас шевелятся крошечные округлости, лежит гораздо выше начала прямой кишки; это больнее, но так надо. Бихан ясно дал понять, что хочет взять Томаша сзади, и теперь специально прочищает его, чтобы содержимое кишок не испачкало его в самый неподходящий момент. Томаш передёргивается всем телом, гнёт поясницу вверх и вниз, хоть и не смеет сопротивляться сильнее — оковы паралича держат его крепко. Как и обещание, данное Бихану. Контраст температур внутри, твердое непримиримое скольжение наверняка не приносит ему удовольствия. По крайней мере, до тех пор, пока жестом сверху по коже Бихан не приводит набравшие в объеме шарики в низ живота, почти под самый выход. Возможно, это была реакция на беспорядочные удары об простату. Или Бихан просто задел его предплечьем, пока был сосредоточен на своей процедуре. Или Томаша захлестом за шею взяло осознание близости его кумира наравне с неконтролируемыми желаниями. В любом случае, он впервые с момента, как ему обрубили голос, вдруг тихо, но отчётливо стонет. Его небольшой аккуратный член, дёрнувшись напряжением вместе со всей промежностью, твердеет от основания, приподнимается вверх. Из сморщенной на кончике крайней плоти выступает первая капля смазки. Бихан, заметив это, ухмыляется довольно, но никак не комментирует и не трогает. Ухмылка гаснет в мгновение ока, потому что — Куай тоже это видит, — у старшего не получается заставить шарики преодолеть туго стиснутый задний проход. Вряд ли Томаш намеренно зажимается, скорее, само его девственное тело держит давление изнутри по привычке. Как бы Бихан ни тянул за нити магии, сколько бы ни толкал рукой сквозь кожу по контуру кишок, безрезультатно. Порозовевшая дырочка пучится изнутри, течет прозрачной подтаявшей водой, приоткрывается совсем чуть-чуть, но не пускает твердые раздражители наружу. В конце концов брату надоедает возиться; его ладонь с силой нажимает над лобком, продавливая мышцы вниз — и тогда Томаш, само собой, не выдерживает. Под давлением шарики выскакивают один за другим, с звонким и мокрым звуком падая на пол. То, что вышло первым, Бихан выбрасывает в воду. Придерживает только последний шарик, блеснувший в чуть открывшемся кольце заднего прохода. Вжав пальцы между ягодиц Томаша, Бихан формирует магией внутри что-то ещё — Куай Лян не видит, что именно, но догадывается, конечно, — и после с удовлетворённым кивком тянется к ногам младшего, чтобы, зацепив под коленями, широко развести бёдра в стороны. Его взгляд ложится на родного брата с жадностью, с призывом. Повинуясь немому сигналу, тот подсаживается в открывшееся место. Бихан тут же бросает колени Томаша, как пришлось, обеими ладонями хватает Куай Ляна под шею и затылок и врезается губами в губы, заставляя до больной натяжки распахнуть рот. Неприкрыто трахает его языком, кусает, оставляя отметины, и от такого вихря эмоций Куай Лян чувствует скользнувшее по позвоночнику касание страха. Старшие боги, брат взбудоражен больше, чем могло показаться на взгляд. Ничего хорошего в этом нет. Бихан и в спокойном-то состоянии не всегда видит смысл сдерживать себя в рамках, а сейчас… Как бы до беды не дошло. В смысле, до ещё худшей, чем сейчас. — Растяни его задницу как следует, сяо Лян, — стоит Бихану разорвать поцелуй и подняться на ноги, глядя на них двоих сверху вниз, его голос снова твердеет командирской сталью. — И не смей отводить взгляд. Куай подчиняется: хватает успевший выскользнуть из заднего прохода под естественным сопротивлением ледяной штырь — стоит признать, довольно толстый, старший явно их брата не жалеет, невзирая на свои обещания, — и в одно движение вдавливает его внутрь. Лёд скользит послушно до самого конца, пока стиснутые кольцом пальцы не прижимаются к прохладной коже ягодиц. Томаша от этого колотит дрожью по бёдрам. Его полностью вставший член, перевалившись под своей тяжестью на живот, выплёвывает тонкую струйку — сначала Куай Лян думает, что спермы, но нет, просто смазка. Ничего удивительного. Было бы странно, умудрись Томаш в свой первый опыт с проникновением кончить только от раздразнённой задницы. Но Куай Лян старается двигать рукой так, чтобы тщательней массировать простату. Пусть брату перепадёт хотя бы несколько приятных минут. Томаш и вправду отзывчиво ездит задом по земле в ответ на точные толчки, захлёбывается стонами и слюной. У него очаровательно покраснели колени и по плечам расползается краска почти до локтей. В затылок с сокрушительной силой бьёт желанием его поцеловать, и Куай Лян не видит смысла себе отказывать. Нависает над младшим, гладит языком по губам, собирая остатки вкуса Бихана, и проникает глубже. Томаш его не отталкивает. Даже глупо тыкается кончиком языка в ответ. Его способность принимать происходящее, подстраиваться под любую ситуацию, насколько бы плохой она ни была, всегда поражала. Оторвавшись от его губ на исходе дыхания, Куай неожиданно чуть не вписывается лбом в бедро Бихана над собой: оказывается, пока они были захвачены поцелуем, старший брат успел снять штаны и теперь вновь устроился на коленях над головой Томаша. Куай Лян хочет было наклониться обратно, думая, что Бихан сейчас прикажет ему сосать. Но тот на родного брата даже не смотрит. Всё его внимание направлено на Томаша. Вдавив большой палец в ямку под нижней губой, Бихан заставляет его пошире открыть рот. Сам привстает и опускает бёдра обратно, придерживая себя за член у основания, окунает тяжёлую мошонку между губ с пошлым бултыханием и причмокиванием. Длинно и с наслаждением выдыхает, видимо, от удивления, насколько это приятно. Замедляется со временем, уменьшает амплитуду, теперь почти не вытаскивая яйца из глубины рта. Младший не рискует ничего делать, просто покорно держит челюсти открытыми. Бихану это не нравится. Его пальцы постукивают Томаша по подбородку: — Работай ртом. Поняв, что от него требуется, Томаш стягивает губы и всасывает яйца внутрь. Двигает языком по коже без всякой системы. С того ракурса, где сидит Куай Лян, видно только неритмично вспухающее мягкое место под челюстью и контур нижней губы, поверх которой порой мелькает язык, чуждой ярко-красной мякотью на фоне темной кожи мошонки. Вид перекрывается, стоит Бихану на очередном движении сесть плотнее и задержаться всей промежностью на лице Томаша. Нижняя челюсть под давлением сминает кожу к кадыку, шея неестественно напрягается, а ещё Куай Лян готов поклясться, что услышал, как скрипнули хрящики в смятом носу. Он представляет, что кончик носа в таком положении должен был упереться Бихану точно в заднее отверстие, и после этой картины хочет отмыть собственную голову с внутренней стороны. Не успев сдержать себя, Куай Лян хмурится и опускает взгляд. Смотреть Томашу между ног он тоже не может, поэтому, чтобы Бихан не заметил, выбирает безопасную точку под пупком. Наверняка со стороны будет казаться, что он любуется его истекающим членом, и приказ не нарушен. С минуту это даже работает — Куай Лян успевает поймать своеобразный транс, волной толкая руку с ледяным штырём неглубоко и точно, — как вдруг перед его глазами ложится ладонь старшего. Заметил. Или просто что-то ещё придумал для Томаша, потому что в промежутках между пальцами по коже вьются светящиеся трещины магии. Под центром ладони живот младшего вдруг набухает, приподнимается изнутри тугой наполненностью — туже, чем до того. Таскать штырь внутри сразу становится труднее; что бы там ни наросло, оно явно приносит боль, которую Томаш пытается вылить через рот жалобным нытьём. Когда Бихан снимает ладонь, кажется, что при каждом движении Куай Ляна под брюшиной ворочается что-то живое. Жёсткие холодные пальцы брата стискивают Куаю подбородок, заставляют поднять голову и посмотреть старшему в глаза: — Ты уже второй раз испытываешь моё терпение. — Прости, брат, — Куай Лян намеренно не обращается по имени — сам не знает, у кого из них просит прощения. Удовлетворённый, Бихан отпускает его. Устраивается поудобнее на лице Томаша, поводит тазом, стимулируя себя в довесок к стараниям послушного языка. Не позволяет лишний раз вдохнуть. Обе его руки теперь гладят Томаша по плоской груди, сгребают в горсти несуществующие мышцы, которых при его уровне тренировок младший вполне мог бы добиться — если бы ещё и питался правильно. Бихан как будто раздражён пустотой в ладонях: скрючивает пальцы, впиваясь ногтями в кожу, насильно трёт нежные бледно-розовые соски до красноты. Но его удовольствие с головой выдаёт перевитый пульсирующими толстыми венами, напряжённый до мелкой дрожи член. В тот момент, когда Томаша непроизвольной судорогой удушья подбрасывает вверх, Бихан вдруг громко выдыхает, оседлав последнюю, самую сильную волну наслаждения. Он стискивает тощую грудь под собой так, что в итоге зажатыми в пальцах остаются только соски; чуть выпрямляет спину, ловит взгляд Куая в заводи своих ужасающих антрацитовых зрачков и кончает — несколькими длинными, тягучими наплывами. Бусы спермы рассыпаются разбитыми каплями по рёбрам и впалому животу Томаша, застревают в росчерках костей ниже ключиц. Вся его кожа теперь усыпана длинными полосами от ногтей и пятнами отпечатков пальцев. Контраст бледного с алым смотрится неестественно, но по-настоящему неестественными остались защипы льдом на сосках, плотные и острые, даже на взгляд — очень болезненные. Бихану в момент его пика было так хорошо, что он потерял контроль над магией. — Отличная работа, зайчик, молодец, — хвалит названого брата Бихан, поднявшись на колени и еле слышно отдуваясь на затихающих отголосках оргазма. Он непередаваемо красив сейчас, с едва-едва тронутыми румянцем острыми скулами, повлажневшими ресницами и в кои-то веки расслабленными бровями. А вот Томаш в тени его мощных бёдер выглядит плохо. Даже с поправкой на свет его лицо как будто синюшное, всё мокрое от слюней, пота и воды; рёбра не двигаются, и рот всё так же безвольно распахнут. На мгновение кажется, будто случилось непоправимое… Но нет. Их младший находит своё дыхание довольно скоро, набирает в лёгкие столько воздуха, что чуть не давится от жадности. Откашливает и вдыхает ещё. Бихан тем временем кивает Куай Ляну — тот замедлился в тревоге, но не остановился: — Ему хватит, вытаскивай. Кольцо заднего прохода пульсирует, когда Куай ведёт штырь наружу шаткой рукой. Под блеском растаявшей воды кожа на стыке со слизистой из возбуждённо-красного розовеет, бледнеет, потом вовсе выцветает в белизну, растягиваясь до критичного предела на чём-то широком. Ещё немного — и порвётся. Куай Ляну приходится чуть втолкнуть лёд обратно, пошатать его из стороны в сторону, раскрывая отверстие лучше; Томаш при этом тревожно-сладко гудит за сомкнутыми губами, извивается змеёй в позвоночнике, насколько ему позволяет частично вернувшийся контроль над телом. Но следующая попытка вытянуть заканчивается тем же самым. И другие. Бихан, до того дрейфуя в скупой эйфории посторгазма, в конце концов замечает возникшие у Куай Ляна трудности. Он подаётся вперёд и, опершись на одну руку для устойчивости, другой — не ведущей — касается скованной напряжением промежности Томаша. На движениях внутрь их с Куаем пальцы соприкасаются; старший массирует мягкую кожу заднего прохода, пропуская между указательным и средним пальцем ледяной ствол, несколько секунд наслаждается плотным скольжением. Потом поднимается выше, гладит Томаша под сжавшимися от удовольствия яйцами, потирает их горстью вместе с членом. Судя по тому, как чавкает смазка, младший брат наконец-то тоже близко к своему оргазму. Рука старшего ему потворствует, сосредоточив всю ласку на члене — по размеру ствол почти утопает в огромном кулаке Бихана, снуёт туда-сюда по вязкой влаге, темнеет нагнетаемой под кожей кровью. Движения ускоряются от минуты к минуте, почти сливаясь в смазанное пятно. Это настолько красиво и порочно, что Куай Лян по новой чувствует, как в паху собирается тепло. Отрезвляет только рык Бихана: — Тяни, сейчас же! Томаш загнанно стонет, сжимает живот и бёдра в подступающем наслаждении, и это рубит Куай Ляну наметившийся прогресс на корню. Когда на наполовину вытащенном утолщении дырка младшего вдруг стягивается так, что кожа чуть трескается, проливаясь капельками крови, Куай Лян испуганно вскидывает взгляд: — Бихан, ты не помогаешь! Он только напрягается сильнее, я не могу… — Заткнись и делай, что сказано. Тон брата не терпит возражений. Всхлипы удовольствия под ним мешаются с болезненным нытьём, второго сейчас куда больше невзирая на то, что рука Бихана не останавливается ни на секунду. Куаю приходится отсесть подальше, упереть стопу под одну из ягодиц Томаша, ровно в тазовый сустав, чтобы хоть так создать себе рычаг. Честное слово, он хочет зажмурится, чтобы только благословенная тьма была ему спутницей. Но он налегает посильней назад, собрав всю силу в спине и руке, с открытыми глазами — до тех пор, пока с громким хлюпом снизу и одичалым взвизгом изо рта Томаш не выпускает, наконец, лёд из себя. От увиденного Куай Ляну мгновенно дурнеет: криво наращенное мутным льдом навершие, которое блокировало штырь изнутри заднего прохода, в объёме превосходит его собственный кулак — а он никогда не обладал девичей тонкокостностью. Понятно, почему при каждом толчке у Томаша живот ходил ходуном. Ему — им обоим — несказанно повезло, что с последним рывком такая дура не вытащила наружу все кишки, будто специальный мясницкий крюк. Отдёрнув взгляд и бросив поскорее оружие пытки в сторону так сильно, чтобы оно точно вдребезги разбилось о дальнюю стену, Куай всё же успевает заметить подплывшие от несоответствия температур яркие потёки на самом кончике. Свежая кровь. Между ягодиц Томаша уже собралась небольшая лужица, и хотя за набегающими струйками многого не рассмотреть, пара самых крупных трещин всё равно видна отчётливо до мерзости. Отверстие разошлось разрывами вверх и вниз по промежности, там, где в сочленениях мышц пряталась слабость. Это ужасно. Куай Лян никогда в жизни не должен был допустить подобного. Едва набравшись духу посмотреть вверх, Куай опять обжигается виной. Томаш весь трясётся до судорог, ни на что не реагирует, ноет на одной пугающе-монотонной ноте наверняка от дикой боли — но в ладони Бихана, стоит ему демонстративно развернуть её вверх, мокро блестит сперма. Много спермы. Старший не торопясь перекидывает колено через голову Томаша, склоняется, похлопывает его по щеке, оставляя на коже нити грязно-белой слизи — вой наконец обрывается, хоть про возвращение осмысленности во взгляд говорить ещё рано. — Вот умница, — его голос — чистый смертельный яд. — Теперь ты готов к основному действу. Куай Лян не верит своим ушам. Так скоро Бихан хочет взять младшего, наживую по рваной ране… Нет, невозможно. Ему всё равно, что старший предупредил его раньше не проверять границы его терпения: — Прошу, Бихан… Ты ведь убьёшь его так. — Какое тебе дело? — Вряд ли будет приятно трахать труп. Выпад рискованный, Куай и не надеется, что подействует, но старший, закатив глаза, вдруг согласно кивает. Даёт знак, чтобы брат подтянул безвольное тело Томаша на себя, устроил в удобной позе задницей вверх, посадив на своё бедро, чтобы Бихану было лучше видно. Куай Ляна дважды просить не надо. Он прижимает голову Томаша к плечу, другой рукой гладит по холодной спине, поддерживая физически и на уровне чувств. Сам за собой не признаёт трусость, но всё-таки старается не смотреть на сотворённую своими же руками беду, предпочитая взамен не сводить взгляда с лица младшего брата, отмечая любое тревожное изменение в мимике. Пока что всё идёт хорошо. Томаш, поначалу весь изломанный и перекривившийся от истерики, постоянных слёз и выматывающей агонии, сейчас всё больше расслабляется, его лоб постепенно выглаживается изнутри облегчением. Он даже дышит лучше, почти нормально, насколько возможно. Не икает и не кашляет, только порой едва заметно выпускает носом порции воздуха больше, чем вдохнул. Позади него, там, где Бихан врачует травмы, из точки соприкосновения пальцев с повреждённой кожей поднимается пар и сине-фиолетовое свечение. Через какое-то время тихие выдохи Томаша мутируют, превращаются в такие же тихие поскуливания. Куай крепче прижимает его к себе, чтобы не возился и не мешал манипуляциям Бихана, бормочет неразличимую ласковую дурь в порозовевшее ухо, надеясь, что поможет младшему успокоиться. До позорного долго не понимает причину и окрас такой реакции — только когда напарывается взглядом на старшего, что поднял голову и теперь обгладывал Куай Ляну череп острыми от голода жалами глаз. Пальцы Бихана — четыре, если Куай Лян смог правильно посчитать краем глаза, — глубоко, по костяшки внутри Томаша. Он нещадно вминает ему простату в стенку живота, заставляя панически хлебать ртом воздух и тут же выблёвывать его обратно хриплыми стонами. Томаш пытается сам насадиться покрепче, еле поводит руками и коленями, ещё не до конца отошедшими от паралича после растаявших ледяных игл. Шипит от того, как твёрдый камень сцарапывает с кожи верхний слой. Бихан как будто из милосердия тянет младшего на себя, прижимает к своей груди. Проскользнув ладонью от подрёберной дуги вверх, его рука расчётливо обходит острые защипы на сосках, чтобы не пораниться. Останавливается крепким хватом на шее. Одного указательного пальца, упёршегося в подбородок снизу, хватает, чтобы заставить Томаша поднять лицо. Теперь его взгляд направлен прямо на Куая. — Расслабься, крольчонок, — голос старшего на грани слышимости прокатывается видимой волной дрожи по телу Томаша; они оба смотрят на него, и Куай Лян чувствует, как в ответ покрывается нервным холодным потом — но и твердеет в паху. — Покажи нашему брату, как тебе хорошо. Наверное, Томаш чересчур серьёзно воспринял приказ Бихана. Или действительно оказался в самой пучине странного яркого удовольствия, слишком неожиданного и сладкого на фоне минувших страданий. От проскользнувшего внутрь члена — Куай Лян и это видит, маленькой нежной мошонки Томаша не хватает, чтобы скрыть порочный вид, — младший весь передёргивается, и из его полуопущенного ствола вдруг брызжут несколько жидких капель спермы. А может, он просто обмочился от перегрузки. Бихану на его плачевное состояние всё равно: он не разменивается на медленную прибавку темпа, сразу вбивается в Томаша с силой разъярённого быка. Молчит, но громче его замерших мёртвым грузом в глотке стонов кричит его взгляд. В этот момент Куай Лян малодушно радуется, что не его задницу сейчас так неприкрыто насилуют. Член у Бихана не отличается длиной, его труднее принимать вширь, чем вглубь, но Томаш настолько худой, что даже при таких размерах слабые очертания долбящейся в стык кишок головки проступают из раза в раз всё отчётливее. Кажется, будто опусти старший ладонь ему на живот, сможет обхватить сам себя сквозь оболочку кожи и использовать Томаша всё равно что салфетку, которую он обычно подкладывал под пальцы, чтобы не запачкать спермой себя и простыни. Куай не впервые наблюдал это с точно такого же ракурса, как сейчас. Порой после изнуряющих тренировок день напролёт у него не хватало сил помочь Бихану кончить; порой, напротив, он вперёд брата умудрялся схлопотать оргазм и больше не мог выдерживать его напор. Тогда Бихан сажал его себе между ног и заставлял смотреть. Прямой взгляд всегда возбуждал его. Со временем Куай Лян тоже приучился условным рефлексом твердеть в ответ на голод в его пугающих тёмных глазах. Иногда даже не к месту; до сих пор случай на приёме во дворце Сун До, на котором Бихан довёл его одним взглядом и лёгкими поглаживаниями ступнёй по промежности под столом, отзывался в воспоминаниях стыдной, но сладкой дрожью. Никто не заметил его состояния, кроме принцессы Китаны, что наблюдала за ними с тонкой усмешкой на губах. Тогда пришлось срочно опрокинуть на себя сливочный мёд из ближайшего кубка и, бессвязно извинившись перед королевскими особами, ретироваться в свои покои. Сейчас Куай Лян тоже хотел бы сбежать. Только от Бихана не убежишь. Громкими ритмичными хлюпами и еле прорывающимся сквозь хватку Бихана скулежом колотит по ушам с каждой минутой всё сильнее. Томаш буквально висит шеей на его руке, ослабший, раздавленный до поплывших из носа соплей. Смотрит на Куай Ляна, но не видит его, вообще ничего вокруг не видит, без якорей реальности потерявшись в себе. Это особое состояние, каждая деталь которого Куаю знакома изнутри — и глупо разъехавшиеся в стороны зрачки, и бисер мурашек под кожей, особенно изнутри живота там, куда каждым движением попадает Бихан, и неровно поджавшиеся пальцы на руках и ногах, будто посмертное окоченение поразило не все связки сразу, а случайным выбором, — впервые происходит на его глазах, но не с ним самим. И со стороны, признаться, выглядит… мерзко. Хоть Куай Лян и сдерживается из последних сил, чтобы не обхватить сразу обеими ладонями давно изнывающий от похоти член, для трезвой доли сознания всё, что сейчас происходит, гадко до отвращения. Он уверен, что, едва коснётся себя, рухнет в оргазм за считанные секунды, и за это казнится самыми последними ругательствами. Неожиданно Томаш опять дёргается, съезжает ободранными коленями к центру, запрокидывает лицо высоко вверх с булькающим стоном. Живот у него оказывается натянут до нереалистичного впечатления, будто он беременный от члена Бихана, а рёбра, наоборот, западают в выдохе. Он весь как-то разом скрутился, стал ещё меньше, чем был. Ещё один несчастный стон — и из расцвеченной малиновым уретры под напором бьют струи спермы, долго, с протяжкой, закрапывая Куаю кожу противно-тёплым. Тот кривит нос от отвращения, но мимолётно Томашу даже завидует. Лично ему пришлось потратить почти год, чтобы научиться кончать от стимуляции задней дырки. Рука Бихана хватает Томаша за длинные испачканные чернотой волосы, дёргает голову в сторону. Под гулкими сводами грота раздаётся хруст — мокрый, резкий, как будто шея младшего сломалась в точке критического напряжения; но тот всё ещё дышит, хоть с пугающими долгими перерывами, и несинхронно смежает веки на каждом глазу по-разному, обливаясь слезами. Зато из-под губ Бихана резво бежит вниз по острым ключицам струйка крови. Он прокусил Томашу кожу насквозь, судорожно фыркает через нос и чуть не рычит, пережидая подкатившую слишком близко к краю волну удовольствия. Вот, получается, как. Куай Лян не рискует пустить это наружу, в мимику, но внутренне ухмыляется — оказалось, тугой девственной дырки достаточно, чтобы разбить на корню хвалёную ледяную выдержку брата. Бихан, если только не научился вдруг читать чужие мысли — а это невозможно — думает ровно так же. Мечет грома и молнии из глазниц, очевидно уязвлённый тем, что чуть не кончил так скоро во второй раз. Как только постыдная слабость сходит на нет, старший без церемоний и даже малой толики заботы отпихивает Томаша от себя вниз, всё ещё застряв членом глубоко в его кишках, и снова начинает вколачиваться внутрь. Это он здесь власть и сила, и горе тому, кто попытается сказать что-либо против. Куай едва успевает обеими руками подхватить брата на середине падения. По спинному мозгу изнутри режет навязчивой ассоциацией, будто они с Биханом не люди, а две одичавшие от вседозволенности балованные хозяйские псины, треплющие между собой тряпичную игрушку. Отмахнувшись от неё, Куай Лян неумело укладывает младшего на себя, проскальзывая ладонями до лопаток. Теперь каждый грубый толчок в его задницу чувствуется так, как если бы Куай Ляна трахали напрямую. Острые защипы льда, что до сих пор стискивали Томашу соски, царапают по груди; младший и вовсе начинает опять плакать, вспомнив про боль. Выносить его нытьё нет ни сил, ни желания. Жаром своей кожи Куай незаметно растапливает магический лёд старшего. Томаш поначалу ещё болезненнее кусает губы, морщится, когда кровь приливает обратно в измученную плоть, но потом благодарно шепчет Куай Ляну на ухо затерявшееся в дыхании «спасибо». В ответ тот горячо целует его в висок. Между их животами Томаш до сих пор изнуряюще твёрдый, в его глазах плещется усталость и ужас. Понятно, почему; до того не знавший даже мимолётных ласк, а сейчас впервые атакованный плотским удовольствием со всех сторон, он разрушается как личность, теряет себя в тисках неизведанных чувств. Повезёт, если вообще сумеет собрать себя обратно хоть когда-нибудь. Пока что единственное, что может сделать для него Куай Лян — вести вперёд до самого конца, уравновешивая собой грубость Бихана. Он, конечно, не рискует напрямую опускать руку Томашу под живот, чтобы сжать стоящий член — если Бихан увидит, пробьёт ему ладонь ледяным копьём, — зато может в противоток движениям сверху подмахивать бёдрами, позволяя давлению их тел создавать столь необходимую стимуляцию. Может гладить Томаша по шее, по груди, покрывать торопливыми поцелуями его уши и кромку челюсти, обещая без слов, что, когда всё это закончится, когда старший брат успокоится рано или поздно, Куай Лян заберёт Томаша в свои тёплые объятья и укроет в безопасности. Смажет ноющую от царапин кожу заживляющим настоем, даст напиться воды вволю и отоспаться хоть целые сутки напролёт. Эта надежда, призрачная, эфемерная, ласкает по мыслям своей невыполнимостью. Куай и сам рад обмануться ею так искренне, что даже не замечает, как из его рта начинают один за одним капать отчаянные сладкие стоны, раскрывая его с потрохами перед обоими братьями. Томашу его откровенность ничего не даст, едва ли младший сам себя помнит в этот момент. Но Бихан, у которого на волне возбуждения, смешанного в гремучий взрывчатый порошок со злостью, теперь обострился его звериный нюх, нехорошо ухмыляется. Поддаёт бёдрами ещё и ещё. От его движений потная кожа скрипит, хлюпает в такт сталкивающейся плоти, раздразнивая до безотчётного отклика наслаждения. Стоны Томаша переплетаются с хныканьем Куая. Их взмокшие от смазки и пота стволы трутся друг об друга, горячие, едва не лопающиеся безумной пульсацией изнутри. Томаш рыдает, не пряча эмоций, разваливается на части; для него, похоже, исходящая от Куай Ляна скупая бережная ласка стала поверхностью наковальни, по которой с нечеловеческой силой бьёт молот страсти Бихана. А он между ними — листик мягкого металла, драгоценное редкое белое золото, что от грубого обращения превращается в пыль. Внезапно голос Бихана, непривычный, гортанно-глубокий от напускной злобы, раскалывает бурлящую тишину грота на куски: — Фу, эта никудышная задница уже слишком просторная, в пустое ведро сунуть будет и то приятнее. Так дело не пойдёт, — он держит паузу и вслух, и в движениях, точно зная, в какой момент сказанное дойдёт до разума братьев. Не может сдержать садистскую ухмылку: — Куай Лян, войди в него на пару со мной. Как бы Томаш ни был потерян для себя в прежнем облике, у него всё ещё остались крупицы инстинктов. Жалкие, маленькие, но даже их хватает, чтобы, осознав неотвратимость грядущего, он разразился слабым умоляющим лаем — действительно до боли похожим на крик раненого кролика: — Пожалуйста, прошу… Не надо. Я не выдержу, прошу вас, не… — Ну-ну, зайчик. Ты обещал вести себя хорошо, так чего же нарушаешь своё обещание? Или мне поступить так же, и оставить тебя подыхать здесь своей смертью? Это будет очень долго и неприятно, обещаю, — изогнутое лезвие керамбита — точной ледяной копии того, что исчез в зеве подземного источника, — обнимает младшего за шею как будто в противоположность словам. И больше Томаш не сопротивляется. Протолкнуться в панически сжатое нутро рядом с Биханом не получается с первого раза. Хотя Куай Лян с обречённой самоотверженностью пытается вдавить член внутрь, там просто физически нет места. Или так только кажется — в конце концов, человеческое тело при должной сноровке может демонстрировать истинные чудеса. По воздуху оглушающим звуковым разрядом проносится треск, на долю секунды позже, чем Куай успевает зафиксировать на сетчатке глаза движение: рука старшего с оттяжкой бьёт Томаша по ягодице, косо от плеча, оставляя на белой коже огненно-красный отпечаток. Томаш весь вскидывается, его тело упруго каменеет в ответ, чтобы потом, на схлынувшей волне боли, он вдруг беспомощно обмяк на груди Куай Ляна. Бихан сильно хлещет ещё пару раз, меняет руки для эффекта неожиданности, с каждым новым ударом откидывая Томаша в его рефлекторной борьбе всё дальше от края. В какой-то момент Куай дёргает бёрдами вверх, скорее от страха, чем по своему желанию, подстёгнутый яростным взглядом Бихана так же больно, как рукой. И запоздало понимает — его член вместе со стволом брата уже глубоко внутри Томаша. Там горячо. Туго до безумия. Страдальческий стон, который должен был бы прозвучать из губ Томаша, на самом деле рождается во рту Куай Ляна, — младший, наоборот, молчит и только дышит быстро, поверхностно, непостоянным ритмом хватая воняющий похотью воздух. От ощущения крепко сжатых вместе членов по нервам прошибает электрическим током и морозом. Куай уверен, что двигаться в такой тесноте невозможно, что если Томаш хоть на толику сведёт ягодицы вместе, то раздушит ему ствол в кровавую кашу. Старшего брата же подобные тревоги не задевают. Бихан неторопливо скользит чуть назад, возвращается вновь вперёд, как под действием естественной диффузии. И тут же — ему наплевать, что Куай Лян морщится и чуть не плачет, — резко, с силой отводит бёдра, врезается внутрь снова и снова, шлёпая по промежности туго налитыми яйцами. От его ударов болит всё от корня ног до желудка. Под сердцем тошнит горечью. Но постепенно Куай сам начинает подкидывать ногами таз, попеременно с братом растягивая влажные кишки. Тесноты ничуть не убавилось, просто почему-то двигаться теперь самую каплю удобнее и приятнее, чем просто держать член внутри. Мозги у Куая плавятся. Плотное давление, жар члена рядом, ощущение того, как крупная головка проезжает повдоль ствола и можно отчётливо почувствовать каждую венку, каждый желобок… Они никогда такого не испытывали от простых ласк руками. Братья теряются друг в друге, почти позабыв про Томаша. Тот сейчас для них — лишь инструмент, удобная тёплая тихая дырка, в которую легко спустить пар. Младший замер на плече Куай Ляна, покорно принимает всё, что бы ему ни дали, без единого звука. Может, уже не в сознании, а может, пытается экономить подошедшие к концу силы. Куаю некогда сосредоточиться на этой проблеме, всё его дыхание — в затонах зрачков старшего брата, и его трепещущее сердце в чужих ладонях, а в животе дрожь, оплодотворённая слиянием страха и страсти. Этот зародыш так и останется внутри, будет гнить, травить Куай Ляна потихоньку, незаметно, но настойчиво, пока, наконец, тот не умрёт от любви своему брату. Если ненависть к нему же не убьёт его раньше. Не выдерживая сцеп их взглядов напрямую, Куай отводит глаза, с силой смежает веки, немо моля брата о пощаде. Его восприятие себя тоже надламывается рядом со старыми шрамами на душе, и это почему-то гораздо больнее и приятнее одновременно, чем в первый раз. Он думал, что умер внутри, когда Бихан незадолго после поцелуя на шестнадцатилетие заставил его лизать себе член. Потом, через полгода, Куай Лян часами отмывался в ледяном озере за стенами резиденции, стуча зубами и до боли выскабливая заднюю дырку от спермы старшего, хотя её там давно не было. Сейчас знакомый зуд под кожей снова поднимается по пальцам рук и ног. Чтобы смыть то, что они сотворили с Томашем, купаться придётся не в воде, а в кадке с едкой щёлочью. Но это потом, когда на смену удовольствию придёт гадкое осознание. А пока Куай лишь сильнее загоняет член в тёплое нутро, поскуливая от острых ощущений. В своём персональном царстве тьмы, разлитом под зажмуренными веками, он в одночасье понимает, что что-то не так. Томаш молчит ему на ухо, но в его гостеприимных мокрых кишках слишком липко для смазки или спермы, да и Бихан ещё не кончал в него, поэтому Куай Ляну не составляет труда понять, что льётся наружу по стволу — кровь. Она ощутимо сворачивается внутри варёными сгустками от высокой температуры, клеится между ног и к животу, застревает комками в волосах на лобке. Это почти заставляет протрезветь. Почти — потому что старший брат сознательно прибавляет темп, растирает собственным членом по стволу Куая, вплотную подводя его этим к оргазму. Поднимающиеся по пищеводу кислые крики Куай Лян пытается сдержать, прижав губу зубами; криков много, они мощные настолько, что даже с выступившей от напряжения кровью под резцами он всё равно их слышит. Или просто во тьме обрубленного зрения кажется, будто звук тучнеет изнутри черепа и вот-вот проломит ему виски. Он даже не помнит, почему зажмурился. Но, как только открывает глаза — вспоминает, конечно. Бихан впивается ему в зрачки собственным безумным взглядом всего на секунду раньше, чем губы Куай Ляна разеваются под зверским давлением его большого пальца. Волей брата Куай Лян должен кричать во всеуслышание. Должен лить ему в оголодавший рот свой голос, когда старший прикладывается вплотную к его губам. Куай так и делает, подчиняется, прогибается под его силу. Но в глазах Бихана всё равно плещется недовольство. Поцелуй у них вышел неприятный, ведь во рту сухо от собственных нескончаемых воплей и от того, что вся слюна течёт в горло под естественным притяжением мира. Куай Ляну бы попить. Только вот источник, хоть его журчание и ласкает по барабанным перепонкам несбыточным обещанием в пределах слышимости, так далеко… Всё равно что в другом измерении. Отстранившись, Бихан поводит языком себе по щекам изнутри и вдруг — неожиданно для Куая — сплёвывает ему в рот собранную тёплую слюну. Тот, конечно, возмущен. Просто в бешенстве. Хочет увернуться, укусить за до сих пор прижимающий язык к нижней челюсти палец, но старший брат оказывается сильнее и быстрее. Отвернуться не даёт, сминает губами его губы; его язык больно поддевает под нёбо, неприкрыто трахает, помогая сведёнными вместе пальцами, почти до горла с мокрым чавканьем и надувающимися в уголках рта пузырями. Это просто отвратительно. Мерзко. Это… влажно и хорошо теперь, стоит признать. Хоть Куай Лян и чувствует себя крайне униженным, он даже пытается ответить, шевелит губами навстречу. Рефлекторно сглатывает — по горлу обдаёт горечью и гарью, будто он раскалённой магмы из вулкана хлебнул. Бихан плюет ему в рот ещё пару раз, размазывая мокрое по языку уже пальцами, и в какой-то момент сбивается с ритма в бёдрах, колотит окаменевшим членом по внутренностям Томаша так, что тот всё-таки снова подаёт слабый голос. Плачет тонко, совсем неслышно, но настолько близко к уху Куай Ляна, что кажется, будто оглушительный визг подбитой химеры рвёт барабанные перепонки в лоскуты. Старший вздрагивает, хрипит от страсти. Его обжигающая сперма разливается по коже, склеивает Куай Ляна с мокрыми податливыми стенками нутра младшего намертво, обволакивает паутиной. Даже после того, как Бихан выскальзывает из раскрытой дырки, а Куай Лян продолжает толкаться быстрее и быстрее, оргазм не спешит благословлять его. Полный самодовольства смешок старшего, Куай уверен, ему не послышался. Он весь вскидывается волной боли, когда пальцы грубо прорывают сопротивление его собственного заднего прохода насухую, но, как бы ни было стыдно признать, это помогает с тяжким стоном перевалиться за черту наслаждения уже второй раз за ночь. Куай Лян стискивает задницей пальцы Бихана и держит младшего брата за бёдра, вдавив в себя так, что ни единая капля — хотя он выливает в кишки Томаша куда больше спермы, чем в первый раз ему в рот, — не просачивается наружу даже сквозь разорванные края дырки. Он хочет завыть в унисон с Томашем. И сдерживает себя только потому, что точно знает — его плач заведёт Бихана по новой так скоро, что придётся подставлять свой зад на растерзание. Такая перспектива откровенно пугает. Слава всем существующим и никогда не существовавшим богам, что больше старший брат не чувствует в себе сил пользовать Томаша и дальше. Ещё немного, и мальчик рисковал бы погибнуть. Но благоразумие ещё не оставило Бихана насовсем. Он знаком велит Куаю подняться, передать брата ему в руки, и с подозрительной нежностью баюкает в своих объятьях. Уложив голову Томаша себе на сгиб локтя, приобняв его за тощую талию, Бихан пару раз ласково целует его в лоб. Касается носом кончика носа, когда заглядывает в разъехавшиеся глаза, и заговаривает тихо, но твёрдо: — Ты ведь понимаешь, что о сегодняшней ночи нужно будет молчать до гробовой доски? Едва подняв голову со сгиба локтя Бихана, Томаш силится сделать движение, но ему уже просто не хватает духу — он падает затылком назад. Старший помогает, чуть покачивая рукой: — Если кто-то заметит твое отсутствие в покоях и спросит наутро, где ты пропадал, признаешься, что провёл это время со своими братьями? Теперь голова Томаша переваливается из стороны в сторону в жесте отрицания. — Клянёшься собственной жизнью сохранить эту тайну? Снова кивок вверх-вниз, за которым не разобрать, сам Томаш его сделал или нет, но на этот раз Бихан почему-то недоволен столь скупым ответом: — Вслух говори. — Кх.. к-кля-нусь. — Молодец, послушный кролик. Что же, экзамен ты прошел, стало быть, прежняя жизнь закончена. По традициям нашей страны обозначить переход в новую можно лишь одним способом. Бихан прочёсывает в пальцах давно распавшиеся из пучка светлые волосы, собирает их на затылке, заставив Томаша приподняться за рукой почти всем туловищем в полусидящее положение — и без единого предупреждения взмахом ледяного стилета срезает их под корень. — Добро пожаловать в семью, брат, — смахнув обрезки прядей с затылка Томаша в сторону, старший и его самого укладывает на каменный пол. Поднимается на ноги, тянет руки вверх, с удовольствием прохрустывая хрящиками в позвоночнике. Бихан доволен. Дикий садистский зверь внутри него налопался свежатины до отвала. Обернувшись вкруг себя, он нащупывает взглядом Куая и в мгновение ока возвращает голосу командирский тон: — Эй, найди ему чем прикрыться. Тот и рад. Ему смотреть на безответное тело Томаша, на неровно обкромсанные грязные волосы и отупевшее лицо уже совсем невмоготу. Радует только, что они оба смогли это пережить. Теперь будет легче. Несравненно тяжелее для Томаша, которому едва ли сутки отведены на то, чтобы хотя бы для взгляда вернуться в норму, но… Он всё же выжил. И даже Бихан, хоть и через такую ужасающе-извращённую форму, но признал-таки его полноправным членом клана и своей семьи; он должен, не может не потеплеть отныне к Томашу душой. А Куай обязательно будет рядом с ними обоими, поддержит, согреет и прикроет от чужих глаз. Кажется, в корзинах за входными дверями хранились какие-то полотна для ритуалов; Куай Лян успевает опуститься на одно колено, чтобы порыться в них, как вдруг слышит уже знакомый хруст прорванной насквозь кожи. Он оборачивается молниеносно — и встречается взглядом с мёртвыми синими глазами. Нет. Не может быть. Томаш повернул к нему голову под неестественным углом, так трахея даже не откроется для вдоха, но мёртв он не потому, что задохнулся: Бихан выпрастывает из его шеи окровавленный ледяной каблук и тут же разбивает его об пол. Куай Ляну не достаёт сил подняться на ноги, так ползком он и приближается к этой страшной сцене. Под белой до прозрачности кожей Томаша нежные голубые вены всегда просматривались настолько явно, что казалось, будто и кровь в них должна быть такая же — как небо, как хрустально чистая вода горного озера. Но нет. Кровь у него та же, что у всех, из перебитой артерии брызжет толчками светло-алая, на стёсанных коленях и ладонях запеклась бурой грязью, по бёдрам, перемешанная со спермой и хлопьями слизистой, течёт как плохо приготовленный жидкий студень. Отпечатавшиеся по всему телу следы сажи по форме их с Биханом рук выглядят как обуглившиеся до черноты ожоги. — Зачем, Бихан? — даже не чувствуя, как по щекам жжёт дорожками горячих слёз, Куай поднимает взгляд. — Он ведь поклялся. — Клятва безродной швали стоит меньше рисового зерна. Старший брат невозмутимо одевается, поправляет волосы и сбившиеся с положенных мест пряжки, но потом, всё-таки заметив, что брат не сдвинулся с места, раздражённо вздыхает: — Мать была полностью в своём праве, когда приказала мне прикончить отцовских выблядков. Двенадцать лет — ты можешь себе представить эту цифру, Куай Лян, целых двенадцать, ты едва родиться успел! — он обманывал её, сбегал якобы на международные миссии и сделки, а сам трахался с бледнорылой шлюхой. Немыслимое оскорбление для принцессы династии Хуо. Но, как будто и этого было мало, спустя всего пару месяцев после того, как она узнала, отец поставил её перед фактом: европейская сука и её приплод отныне будут жить в резиденции и получат все привилегии официальной семьи. Даже представить не могу, каких чудовищных сил матери стоило сдержаться и не убить его на месте, невзирая на грядущую за этим смертную казнь. Наверное, даже после вскрывшейся правды любви в ней было больше, чем ненависти. Именно тогда, преданная и униженная, она заболела; умереть для неё было проще, чем изо дня в день выносить навязанное отцом бесчестье. Незадолго до кончины мать передала мне свою последнюю волю — не допустить выродков в чистую линию крови правящей семьи Лин Куэй. Сегодня я, наконец, исполнил её желание до конца. Он ненадолго замолкает, переводя дух, и если бы Куай Ляна не переламывало внутри вонючих челюстей всепоглощающей скорби, он бы удивился такому поведению брата. Тот, справившись с собой, продолжает: — Коллегия мастеров до сих пор не знает про его настоящее происхождение, все считают, что в семью он попал лишь по добросердечию Грандмастера. А теперь скажи мне, Куай Лян: увидев картину целиком, зная, что за трагедию этот тварёныш притащил за собой в мир и в нашу семью одним своим появлением… Ты всё ещё считаешь, что он достоин был жить? Да, хочется закричать Куаю. Да, Томаш не мог быть в ответе за то, что родился в неправильное время у неправильных людей, и потому отбирать у него жизнь было крайне подло и бесстыдно, особенно после того, что он согласился вынести в этих промозглых гротах. Но из крепко стиснутой в ошейнике истерики глотки не просачивается даже малый всхлип. Бихан воспринимает его молчание по-своему: — Вот именно. Да и неважно уже, его всё равно не вернёшь, — он подходит, прижимает голову Куай Ляна к своему бедру, поглаживает по темени в безуспешном раздражающем порыве успокоить слёзы, что так и продолжают наплывать на кромке ресниц. — Не горюй по нему, сяо Лян, нечего этой падали здесь делать — ни в стенах Лин Куэй, ни в этом мире вообще. Вот увидишь, мастера коллегии ещё будут благодарить богов, что он пропал аккурат накануне наречения, и клану не придётся брать на себя такой позор. — Пропал?.. — Бесследно. Я уничтожу одежду и затру пятна здесь, а ты вынеси тело повыше в горы и сожги, так, чтобы даже пепла от костей не осталось. Выполняй. Сквозь пелену слёз Куай не видит, как его ладони автоматически кутают мёртвое тело в простынь, не обращает внимания на то, что ткань тут же пропитывается кровью насквозь. Бихану приходится одёрнуть его, приказать огнём закупорить рану на шее — но даже неумолимые слова старшего не могут заставить его коснуться Томаша между ног. Благо, или, может, проклятье, что оттуда кровотечение не слишком сильное, и к моменту, когда Куай Лян с удивительно лёгким для трупа свёртком на руках направляется к входным дверям грота, почти уже и не капает. Прежде, чем толкнуть плечом створку, Куай Лян на секунду задерживает шаг. Оборачивается еле-еле, словно в шее между позвонками у него — ледяной клин, но ему нужно спросить: — Ты расскажешь, о чём вы говорили на чешском, после того, как?.. — Как ты его в горло трахнул? — Бихан занят — полосует ученическую форму, превращая её в неразличимые бесформенные тряпки, — но голову всё-таки поднимает. — Ну, если дословно, найдёныш сказал: обещай, что убьешь меня. — И что ты ответил? — Что ещё рано. — Какая же ты сволочь. — Сделаю вид, что не расслышал, но предупреждаю, сяо Лян: снаружи этих стен воды священного источника не смогут заглушить твои слова. Он подходит сзади неслышно, как и любой рядовой воин Лин Куэй, пока Куай, отвернувшись к двери, хмурится от злобы и перекусывает самому себе губы до опять брызнувшей крови; осознать столь близкое присутствие старшего брата ему удаётся, только когда Бихан поворачивает его к себе за подбородок и разглаживает алую горечь по контуру. — Вот ещё что, — как закончишь, ополоснись от грязи и приходи в мои покои, — тонкий холодный рот трогает его в поцелуе, и честное слово, Куай Лян сдерживается, чтобы не сблевать от горя и отвращения, только чудом. Бихан этого не замечает, или просто делает вид. — Хочу расслабиться с тобой наедине.

*

Дорога в гору далась ему стократ тяжелее прежних самых суровых подъёмов. Дойдя до вершины, где, как Куай Лян знал, никто его не увидит даже в ночи, он как мог бережно уложил тело на широкий плоский камень — вообще-то, здесь он любил тренироваться в одиночестве, изрыгая огонь так сильно и так далеко, как никогда нельзя было в пределах резиденции Лин Куэй. Отныне это место будет заброшено. Из-под простыни безвольно падает мёртвая бледная рука в обмотке тренировочных бинтов. То ли Бихан просто не посчитал нужным снять их вместе с остальной одеждой, то ли в такой извращённой насмешке издевался над Томашем даже после его смерти. Потянувшись, чтобы поднять руку обратно на камень, Куай вдруг замечает что-то… странное. На бинтах как будто начертаны изнутри какие-то символы. Он быстро трёт глаза кулаком от непрекращающихся слёз, моргает, пытаясь в темноте разобрать надписи. Из-за заляпавших шёлк чёрных пятен крови прочесть всё дословно невозможно, но части фраз всё-таки проступают обрывочным смыслом: «… дабы обратиться воздухом, которым он дышит, тенью, что следует повсюду… благословением вечной связи…» — это всё, что удаётся рассмотреть. Слова, их сочетание кажется как будто знакомым. Однако, как Куай ни пытается ухватить нить воспоминания, та ускользает от него во тьму. В конце концов, он просто отмахивается. Уложив руку к телу, Куай Лян хочет было открыть брату лицо, дать попрощаться с миром так, как подобает безвременно умершим, — но протянувшиеся к простыне пальцы словно ударяются о физический невидимый барьер. Вновь взглянуть в распахнутые мёртвые глаза Куай Лян не готов, просто не может. Поэтому на волне отчаяния зовёт весь свой огонь. Опаляющее голубое пламя рождается от центра ладоней впервые в его жизни. Куай жжёт собственные руки до обугленных пятен черноты, потому что не может полностью обуздать стихию, и даже не знает, катятся по его лицу тут же застывающие слёзы от боли — или это скорбь по Томашу. Сначала сгорает плоть. Она лёгкая, её мало, поэтому освободить скелет от мяса почти не составляет труда. На кости уходит куда больше времени и сил. Куай Ляну приходится держать непрерывный ревущий поток пламени обожжёнными ладонями почти четверть часа, прежде чем твёрдый скелет всё-таки начинает понемногу рассыпаться на отдельные угольки. И то — чтобы выгореть совсем в пыль, им требуется ещё несколько минут под той же температурой. Когда в изнеможении Куай падает коленями в снег, с раскалённого камня перед ним ветер быстро подхватывает белые крупицы пепла, из ниоткуда поднявшейся метелью перемешивая его с воздухом; и теперь от младшего брата остаются лишь горькие воспоминания, привкус крови на губах и камнем вставшее в трахее невысказанное «прости».

*

Коллегия мастеров начинает заметно нервничать на исходе получаса после запланированного начала экзамена. Прислуга выстроилась по стенам церемониального зала и не смеет поднимать глаз, командиры суровее обычного стискивают челюсти так, что у каждого на лице желваки играют всё равно что сунутые под кожу огромные жуки. Отец так и вовсе ходит мрачнее грозовой горы с самого утра. Общее подавленное настроение и неудивительно: такое важное событие в жизни приёмного сына Грандмастера, по логике принц должен быть на виду, готовиться телом и душой, но вопреки ожиданиям в резиденции его и след простыл. Родные сыновья тоже отличились, один к одному, как назло. Недаром старые мастера говорят, что беда не ходит в одиночку. Куай Ляну всего несколько часов как позволили выйти из клети, и то лишь затем, чтобы успел привести себя в порядок и чуть-чуть подкрепиться перед началом церемонии. Наказание слишком лёгкое, но и проступок был несерьёзный. Хоть Бихан и отдал ему чёткий приказ, больше той ночью Куай к старшему брату не пришёл, потому что совершенно случайно — дозорные из регулярного патруля в этот раз были попались неумолимо строгие — загремел в штрафные клети на сутки за то, что ночью шатался за стенами поместья. Сидя во внутреннем дворе под солнцепёком, без воды и еды, Куай Лян куда больше страдал от душевных мук, нежели от недомогания тела. Ближе к вечеру, когда солнце в зените слепило ему глаза до блаженной темноты, он вроде бы видел, как на дальнем конце галереи Бихан о чём-то яростно спорил с отцом. Или, может, это был кто-то из наставников. Или там и вовсе никого не было, и Куаю показалось; но, зайдя в зал с испытательным рингом в центре, он заметил, что между Грандмастером и его первым наследником ощутимыми искрами пролегла гнетущая напряжённая атмосфера. Ожидание тревожно затягивается от минуты к минуте. Хоть Куай Лян и не выказывает это наружу, подражая невозмутимо усевшемуся в ложе коллегии Бихану, изнутри его жжёт виной. Они единственные — он и брат — во всём мире знают, что ждать появления Томаша бесполезно. Куай Ляну под силу весь этот фарс прекратить. Но он терпит мимолётные касания взгляда Бихана и молчит. Внезапно всё меняется — резко, неожиданно, сам воздух как будто напрягается и, умирая, стелется шлейфом тишины за тем, кто только что бесшумно вошёл в двери зала. Все присутствующие внутри затихают так же, поворачивают головы до хруста в позвонках, очень похожего на тот, с каким позвоночники ломаются вовсе. Куай Лян со своего места у дальней стены поднимает взгляд последним — сначала на Бихана, но, увидев, что тот на него не смотрит, обращается в центр ринга. Ему тут же отчаянно хочется протереть веки с силой, может, даже так, чтобы склеры лопнули от давления и вытекли на ладони. Потому что поверить в то, что он видит, куда хуже, чем потерять зрение. Хотя с первого взгляда и не скажешь, что в центре зала стоит Томаш, но это именно он. Не похожий сам на себя, поседевший набело, аж по взгляду режет, с выцветшими до серого серебра нахальными глазами и удивительно прямой спиной — названый брат и прежде не страдал изъянами, кроме худобы, но теперь прямо-таки светится безупречностью. В точно такой же ученической форме, какую носил в последний раз, до того, как Бихан изрезал её на куски и смыл внутрь всеядного подземного озера, Томаш кажется почему-то сильно крупнее: завязки креплений, наплечная перевязь и запáх жилета на груди разве что не лопаются, настолько одежда ему мала. Когда он почтительно кланяется, хлопнув кулаком в ладонь, Куай Лян ощущает небезосновательный страх, что ткань на спине у младшего сейчас разойдётся с оглушительным треском. Вместо этого под потолком зала разливается тягучий, бархатный голос: — Уважаемая коллегия, Грандмастер, возлюбленные братья, — Томаш не поворачивается на него, но по тону Куай Лян понимает, что обращаются и к нему тоже, — прошу извинить меня за опоздание. Грандмастер подскакивает на ноги, не дослушав: — Сейчас же объяснись, что случилось. — О, ничего особенно криминального, просто ночью прислуга так натопила мои покои, что жарко стало как в огне. Хоть подыхать ложись. Вот я и вышел развеяться. Томаш почти в открытую глумится, даже со спины заметно, как разве что зубы в улыбке не показывает — и то лишь потому, что это считается неприличным, демонстрирует неуважение к старшим; сделай он это сейчас, вкупе с опозданием на церемонию наречения его просто выставят за двери зала как не прошедшего экзамен. Во всей его фигуре, в том, как по стойке «смирно» он стоит с вальяжной расслабленностью, ощущается нечто чуждое. Так, наверное, и должно быть при виде ожившего трупа. — Тебя не было почти сутки. — Заблудился, — беспечно пожимает плечами Томаш, ничуть не впечатлённый грозным тоном Грандмастера. Куай Лян задаётся вопросом — неужели никто не видит настолько разительной перемены в его поведении? В его внешности? Того, как буквально за две ночи он отчего-то подрос и поправился в толщину за счёт явно округлившихся силой мышц? — Я же впервые в жизни оказался за стеной поместья. Ну… впервые после сами знаете чего. Этот выпад незамеченным уже не остаётся; отец перекидывается взглядами с ведущим магом разума и прочими мастерами, но в итоге возвращает внимание приёмному сыну, решив, видимо, разобраться в туманных высказываниях позже: — А с волосами что? — Заигрался с огнём. Пришлось подрезать. Он отвечает без запинки, гладко, так что не придраться. Вновь склоняет голову, когда Грандмастер повелительно указывает на выход: — Десять минут на подготовку. Не успеешь — коллегия сочтёт экзамен проваленным. Провожает Томаша могильное молчание и прикованные к его спине десятки пар глаз. До своей смерти он непременно смутился бы такому вниманию. Сейчас самое дикое и странное в нём — не его пепельные волосы и не контур мышц; нет. Томаш по какой-то причине излучает неприкрытую, саму в себе жадную сексуальность, буквально искрится обещанием для любого, кто только осмелится предположить в себе интерес к младшему принцу Лин Куэй. Мужчина ли, женщина, неважно. Куай Лян слышит, как престарелая оружейница чуть позади него судорожно, тяжело вздыхает, и улавливает краем глаза нервно мнущегося от возбуждения молодого лейтенанта слева от себя. Сам он не чувствует ног, которые на автомате несут его следом за Томашем. Его, в отличии от всех остальных, ведёт не плотское желание, после вчерашней ночи уж точно нет. Его ведёт долг. Помочь Томашу подготовиться должен кто-то из братьев — во-первых, это традиция для правящей семьи, старшие всегда наставляли своих младших родичей перед боем, во-вторых, Бихан в любом случае отказался бы, предложи ему эту традицию исполнить, так что Куай и не пытался. Он пообещал Томашу проводить его на аттестацию сразу, как узнал, что коллегия одобрила его участие. Старший об этом до последнего не знал. Сейчас Бихан сидит в коллегии по правую руку от отца, поэтому столкнуться с ожившим трупом придётся в одиночку. — Ты ждёшь разрешения войти, или что? — весёлый голос Томаша цепляет его на крючья на самом пороге оружейной, подтягивает внутрь на шаг, чтобы дверь захлопнулась. Он теперь как в ловушке, хотя вокруг него полно орудий защиты, выбирай не хочу. Ничего, что могло бы принадлежать названому брату, здесь нет, но тварь в его обличии настырно лазит по стойкам и ящикам, тянет носом, пробуя на нюх каждый металл, пока не извлекает на свет керамбит. Копия один в один до последней царапинки — ведь настоящий где-то в подземной пучине глубоко в недрах горы — лезвие сверкает на пальце трупа в привычном смертельном танце. — Отомри, Лян-гэ, — мёртвый Томаш оборачивается на него с улыбкой. — А то так и задохнуться недолго. От манеры мертвеца сладко протягивать те слова, что двойным дном царапали Куай Ляну мозг, опрокидывая глубже и глубже в неизбывную вину, откровенно тошнит. Не потому, что ему противно, а от страха. — Я… — собственный голос кажется чуждым, будто это Куай Ляну сожгли дотла голосовые связки. — Я не хотел этого. — Я знаю, брат. И глубоко ценю это. Просто уже сыт по горло тем, как ты мне затылок прожигаешь взглядом, того гляди, дырка появится. Тебе нечего бояться, клянусь — я не держу на тебя зла, — Томаш подходит — больше крадётся, — и миролюбиво ловит его за плечо пальцами. На ощупь они горячее, чем огонь. — Даже наоборот, очень тебе благодарен. Не отведи ты меня на встречу со старшим братом, я бы и дальше оставался слабым восторженным придурком, без прошлого и без будущего. Уже второй раз мимолётное упоминание о прошлом больно цапает по вниманию. Куай Лян напрягается: — Ты… вспомнил, что случилось? Оживший труп Томаша предпочитает не отвечать. Только чарующе скалит зубы в ухмылке, склоняет голову к плечу так, что где-то на середине движения его шея, будь он жив, точно сломалась бы. Куай в ужасе пытается отступить; когда его не пускают, пригвождая к месту обеими руками за плечи, молит совсем уж беспомощно: — Как бы то ни было, прошу, не причиняй Бихану вреда. Мы разберёмся со всем этим. Томаш — или то, что старательно его изображает, — притягивает его к себе за лицо, и приходится чуть наклониться под этим движением, чтобы не повредить позвоночник, потому что силу Куай Лян ощущает недюжинную. Их губы соприкасаются с влажным чмоком. Гибкий юркий язык раскалывает упрямо сжатый рот Куай Ляна, жалит ядовитой лаской. Поцелуй отдаёт горечью, даже когда младший отодвигается, и Куай Лян замечает протянувшиеся между ними мерзко пахнущие струны чего-то белого. Гадость… Нет, это не просто какая-то гадость. Это его собственная сперма, которую Томаш так и не смог проглотить, когда… Куая начинает по новой мутить, желудок вздрагивает под рёбрами, но брат ласково ему улыбается, облизывает губы сам и заталкивает пальцами липкие горькие нити Куай Ляну в рот. — Ты на вкус как долгожданная смерть, Лян-гэ, — его мёртвые глаза сверкают явным желанием продолжить, Куай Лян же готов бороться не на жизнь, а на смерть, лишь бы только не пустить эту неведомую тварь снова ближе; его спасает подошедший с той стороны двери арбитр, который объявил минутную готовность до аттестации. Мертвец покидает оружейную без слов, только кидает на прощанье обещающий взгляд. От мысли, что лучше вскрыть себе живот ближайшим клинком, чем выяснять безграничность обещаний неизвестной твари, Куай отмахивается. Он рысит по резиденции к выходу, внутренне смирившись с тем, что пройдёт рядом с церемониальным залом — мог бы по дуге, но так быстрее. Ему просто нужно исчезнуть. Убежать так далеко от отца, от Бихана, от придавившего тяжестью вины преступления, чтобы его поскорее забыли. Чтобы и он смог забыть. Почти уже пробежав мимо, краем глаза в приоткрытую дверь зала Куай Лян видит — сизые клубы, мелькающее в них сильное стройное тело, вспышка белизны волос и безумный оскал. Он останавливается, как вкопанный. А потом срывается снова в бег, но теперь не за стены резиденции, а вглубь неё, в малую библиотеку. Теперь в голове всё сложилось воедино, будто с лёгшим в общую картину недостающим кусочком паззла разрозненные детали вдруг обрели смысл: дым, шёлковые ленты на запястьях со смутно знакомым текстом заклинания, возрождение… Это эненра. Редкий и опасный дух, наследие стародавних времён, когда Преисподняя ещё не охранялась так тщательно, как сейчас, и жаждущие крови демоны расползались из её недр по всему Земному царству. Нужные свитки попадаются ему сразу, прямо перед глазами всё это время были — вот почему Томаш их нашёл первым. Куай Лян вчитывается в прогоревшие от времени штрихи иероглифов. Чтобы иметь возможность противостоять Нижнему миру, маги древности разработали ритуал призыва, крайне рискованный, с большим процентом неточности, которая стоила зазря потерянных жизней как минимум пяти дюжинам добровольцев. Но в итоге довели его до ума, насколько это возможно в контексте смертельных ритуалов в принципе. Одна жертва в обмен на сотни жизней и возможность использовать адский дух в своих целях — справедливая цена, которую в те времена многие платили с готовностью. Эненра, которую словно щипцами протаскивали через врата ада в Земное царство, не могла существовать в своём изначальном виде дольше пары минут. Ей требовался подготовленный особым образом сосуд: тело, которое раньше было человеческим, но после смерти было обращено дымом и пеплом. Избранных заговорённых жертв сжигали в большом костре. Сосудом для духа в основном становились женщины — только они обладали достаточной силой сознания, чтобы даже после превращения в демоническую сущность помнить себя и контролировать жажду крови; все задокументированные случаи симбиоза эненры и мужского тела заканчивались крайне плохо. К тому же, там были взрослые благородные мужчины, с надёжной историей и чистыми помыслами, а вот Томаш сейчас… Каждый из этих критериев опровергал в противоположность. Война с Преисподней завершилась успешно, оружие для неё с тех пор пылилось в самых древних оружейных и на полках библиотек. Эненры остались лишь страшной былью. Их не призывали подобным образом уже больше трёх тысячелетий. — Смотрю, ты всё так же торчишь в библиотеке, — от неожиданно раздавшегося за спиной голоса Куай Лян чуть не подпрыгивает так, что свиток выпадает у него из рук. Томаш, проследив полёт бумаги, осуждающе цокает языком. — Странный выбор для элементального воина твоего ранга. Огонь даётся тебе куда лучше. Куай пялится на него. Сам не верит, но произнести страшную правду нужно — будто каким-то чудом она, как заклинание, развеет Томаша в воздухе. Или вернёт его к жизни. — Ты — эненра. — Ой, ну надо же! Сто баллов тебе за сообразительность, брат, и ещё пятёрочку накину за скорость поиска информации. Она, как ты можешь понять по оценке, ни к чёрту. Чудес, Куай Лян это знает, не бывает. — Что случилось там, на горе? — Когда ты меня сжёг? — язвительный тон Томаша забивается в нос вонючей гарью. — О, ну, для начала — ты меня сжёг. Как наверняка тебе уже поведали свитки, это было последнее действие, необходимое для того, чтобы из глубин Нижнего мира открылись врата. Знаешь, когда в тот день я выписывал слова ритуала на свои кистевые бинты, я не до конца понимал, что это такое. Разобрал что-то там про любовь, преданность и про вечную связь — и мне, малолетнему недоумку, который ни в зуб ногой в древних протонаречиях мандаринского, за глаза хватило, чтобы додумать, будто это безобидный заговор типа любовного приворота. Попытка не пытка, так, кажется, говорят? После того, что вы оба со мной сделали, я бы поспорил. Особенно в те моменты, когда ты своими стараниями навязывал мне нежеланное удовольствие, спасибо, кстати, большое. Никогда не забуду. Так вот заговор на любовь на самом деле оказался призывом адского духа в несколько сложных этапов, которые мы, сами того не зная, выполнили досконально. Ирония, жестокая ты... Подумать только, если бы возлюбленный Бихан решил утопить мой труп по кускам в подземном озере, спас бы вас обоих от грядущей опасности. Но он не захотел марать руки, и вот мы здесь. Так, что потом? Ах да, я вернулся в лучшем теле и обрёл ясное сознание. Земные заклинания для контроля памяти — курам на смех, если честно. Поэтому теперь я знаю, кто на самом деле убил мою мать и сестру. — Если всё так, как написано в свитках времён Враждующих Царств, то, — ненадолго запнувшись, словно следующие слова решат, жить ему или умереть прямо сейчас, Куай Лян всё-таки договаривает, — ты теперь подчиняешься мне до конца моей жизни? — К сожалению, это правда. Я хотел было убить Бихана, но твоим приказом мне запрещено причинять ему вред. Когда уже на середине аттестации додумался убить тебя, чтобы освободиться, то оказалось, что опцию защиты от подобного стариканы в своё время тоже предусмотрели — от твоей жизни теперь зависит и моё нахождение в этом мире. Не то чтобы я как-то ценил последнее, но из Преисподней вряд ли представится возможность уничтожить нашего драгоценного старшего брата. Отсюда удобнее, — эненра задорно скалится, облизывает тупые зубы с такой силой, что на языке всё равно проступают капли чёрной тухлой крови. — И, клянусь, когда я найду эту возможность, вас двоих — моих дорогих братьев, мою любовь и моё проклятие — заберу с собой с превеликим удовольствием. Куай Лян слышит в голосе Томаша откровенную угрозу, жаркое обещание — и больше не рискует поворачиваться к нему спиной.