Он прошептал мне твоё имя...

      Обычно все караульные блюстители вытягивались по стойке «смирно», стоило лорд-капитану пройти мимо, взирая на свою начальницу со смесью благоговения.       Теперь на их высеченных словно из камня лицах то и дело мелькали тени страха, сомнения, нервозности. Бесспорно, среди них полно садистов и живодёров похлеще Иокасты, однако большинство из них — обычные люди, в основном пустотники, которым вовсе не сдалось выслушивать вопли владычицы династии, наблюдать за творимыми ей порядками.       Так впору Упрёк Жадности переименовать в Упрёк Милосердия…       Хотя прошло и достаточно времени, привыкание к аугминтированой руке давалось далеко не так просто, особенно при очередном приступе мигрени — холодный металл вдавливался в черепную коробку, оставляя на висках кровоподтёки порванной кожи.       Уняв пульсацию Лавиния больше интуитивно, рефлекторно стянула перчатку, чтобы в очередной раз взглядом засвидетельствовать отсутствие, как называл её Паскаль, ущербной плоти на месте пальцев руки. Спору нет, любой мало-мальски известный и богатый Вольный Торговец не скупится на дорогой имплант, чтобы тот выглядел витиевато, помпезно, и про потерю биологической конечности можно было за бокальчиком амасека рассказать побасёнку.       У Ксанатоу не было такого желания, а потому весьма грубую на вид, но эффективную механическую ладонь и пальцы, наживлённые на остатки, прозванные всё тем же Ханейманном «биомассы, что вы зовёте Храмом Души». Хирургеон маджорис исцелил её тело от ожогов после прохождения стены пламени, после бунта на корабле тогда, и сейчас, после возвращения из Комморры весьма ладно приделал аугмент на место потери. Женщину, впрочем, завораживал и притягивал не блеск металла и освященные механизмы, а оставленные шрамы сестрой низвергнутого до шальной ведьмы дракона в их схватке на вершине шпиля. Пять пальцев, три четверти ладони, небольшая кровопотеря и весьма несимпатичные шрамы — малая цена за возможность убить вторую виновницу её злоключений в городе падших эльдар и возможности его оставить позади.       Ей очень хотелось обречь Иремерисс на уготовленную для пленных друкхари участь, однако её братец мало того, что отказывался делиться камнем душ, так ещё и даже голову не забрал, бросил гнить у врат. От досады металл аугментации заскрипел в унисон вентилю её сейфа, где хранился найденный, подумать только, в канализации Футфола — дорогущий и элитный амасек, найти такую ещё одну бутылку шанс один на миллион. Сервы, наученные горьким опытом, заменили стаканы из непрочного стекла — в прошлый раз это стоило разлетевшейся кровавыми ошмётками головы одному из них в припадке ярости собственной госпожи, и в этот раз посуда выдержала крепкую хватку. От размышлений женщину отвлёк треск воск передатчика.       — Лорд-капитан на связи, — прочистив горло, Лавиния включила передачу.       — Лорд-капитан, позвольте доложить, — голос Иокасты звенел. — Леди Кибелла задержана блюстителями на месте преступления.       — Что? — на выдохе сорвались слова с вмиг обескровленных губ.       — Она при свидетелях расправилась с почтенным Хирургеоном маджорис, вину не отрицает.        Слуга, наблюдавший, как под тяжестью аугментированных пальцев кристаллофлекс с хрустом и треском выскользнул и со звоном разбился о рабочий стол владелицы корабля, непроизвольно опасливо сглотнул ставший в горле ком. Только реакция последовала совсем не та, которую сжавшийся в комок бедолага ожидал — следом за губами побелело и лицо Ксанатоу, зрачки сузились до маленьких точек, а тело зашлось в мелкой дрожи.       — Трона именем, кто угодно, но только не она…       — По уставу за убийство старшего офицера полагается казнь. Но, учитывая заслуги леди Кибеллы и её… особый статус, я не смею действовать без Вашего дозволения, — обычно в таких ситуациях голос Зауэрбэк отдавал нотками обиды — её трупными брикетами не корми дай мятежника казнить; в этом же разговоре голос блюстительница дрожал скорее от напряжения. — Леди Кибелла под стражей ожидает Вашего суда. Дайте мне знать, когда будете готовы разобрать её дело…       — Немедленно! Прямо сейчас! — своим воплем комиссарша оглушила и собеседницу, и несчастного слугу, растеряв в голосе всякую властность и гневность, — я… я немедленно выдвигаюсь на мостик!       Женщина уже метнулась к выходу, когда резко остановилась, развернулась и бросилась к вокс-передатчику, но выбрала иной канал связи.       — Вигдис! Вигдис, приём! — наконец-то дождавшись от мастерицы ответа, она спросила, — та работяга, что я отправила заделывать пробоину… где она?       — Молится в корабельной церкви, — спустя паузу, вероятно, вызванную уточнением информации, ответила мастер вокса. — Это её священное право, мы не можем его отнять…       — Ну тогда пусть молится за моё здоровье и славу династии, а вместо неё на ликвидацию пробоины пошлите сервитора.       — Как прикажите, Лорд-капитан, — в этот раз пауза в речи Вигдис возникла как раз из-за размышлений по поводу приказа, но идти поперёк воли владычицы не собиралась.       Комиссарша почти переступила порог собственного кабинета, как вернулась на развороте, бросившись к столу и нацепив перчатку на руку, смогла проследовать на мостик.              Следствие ещё не успело толком начаться, а Лавинии хотелось всё прекратить и залиться дешёвым пойлом до беспамятства. Пока Иокаста распиналась об обстоятельствах дела: после краткой беседы Хирургеон Маджорис одним лёгким действием был обезглавлен, а Усопник о жертве — Леттарде Фориусе, ткачиха кровавой паутины оставалась холодной и безучастной, вперев взгляд немигающих глаз с застывшим в них странным пустым выражением в свою Домин.       — Я в порядке. — С шрамированных губ слетел шёпот, служивший ответом на вопрос о самочувствии от её Домин, заданный далеко не из вежливости. — Это пустая церемония. В ней нет смысла.       — Кибелла, ты действительно его убила? — на этот вопрос ответ был настолько очевидным, что его можно было не задавать, и всё же владычица сделала это не из праздного любопытства.       — Да, — кажется, убийцу не волновала ни смерть хирургеона, ни возможность расплаты за это. — Это была я.       — Почему ты это сделала? — а вот этот вопрос имел смысл, тем более от её расспросов верная тень не станет уклоняться.       — Человек-без-сердца взял чужую ношу. Его долгом было исцелять, а не отправлять к Неумирающему тех, чей срок не пришёл. — Задумчивый тёмный взгляд пустотницы блуждал по мостику. — Он был… жесток. И не желал останавливаться.       Лавиния старалась придерживаться основ старой тактики — никогда не подавать признаков паники, хотя готова была проклясть на месте собственную сострадательность, перенятую подсудимой за время, что им довелось провести вместе.       — Неумирающий… не шептал его имени. Я сама решила оборвать его нить. — Культистка смерти опасно ходила по грани ереси, словно по острию собственного клинка.       — А я предупреждала, что этим всё и закончится. — Хладная торговка удручённо покачала головой, — но кто слушал скромную Джай?       — Её цвета изменились. Алый и золотой тонут в яростном багрянце, размытой синеве печали и мутной зелени сомнений. — Утверждение леди Кассии дополняло понимание Ксанатоу мотивы своей ручной убийцы, но вот озвучивание подобного факта она желала более инкогнито, без всей когорты лишних ушей. — Оттенки спорят друг с другом, сливаются в безумное полотно.       Представитель семьи покойника скрипящим весьма неприятно голосом дал краткую выжимку о своём подопечном. Усопший любил недуги, травмы, патологии и осложнения, а не любил пациентов, мешающих ему сосредоточиться на том, что их убивает; возможно, именно из-за этого храбрых друзей и родственников, способных выступить с обвинениями к члену свиты Лорд-Капитана. Леттард, со слов Усопника, служил исправно, ещё предшественнице и вообще, ни за что ни про что не был спасён, хотя спасал многих, и теперь его семейство требовало соразмерного воздаяния.       Весьма наивно с их стороны с учётом последних действий фон Валанциус…       — Человек-без-сердца не только врачевал. Он ещё и калечил. Пытал. Медленно убивал. И наблюдал. — Впервые за долгое время тонкие брови ткачихи хмуро наползли на переносицу. — Человек-без-сердца был подобен ксеносу из Тёмного Города, что повелевал плотью и нечестивыми воскрешениями. Их тронула одна порча надменности.       Пока лоснящийся надменностью и сочащийся презрением представитель усопшего, как это было принято называть солдатнёй в её первом полку, «прогнал длинную телегу» о рассуждениях Леттарда, дескать, есть ли обречённому прокажённому разница, терзает его болезнь или нож, мир и окружающая реальность растворилась в звоне бьющегося стекла и расплёскивающегося алкоголя, а фигуры вокруг непропорционально высокой на их фоне убийцы расплылись в грязно-серую массу. Впервые взгляд её маслянистых глаз перестал сканировать мостик и жадно, всецело сосредоточился на фигуре её объекта почитания и охранения. Не зря они провели тот ритуал связи, не зря Кибелла обладала псайкерскими способностями, пусть и не желала этого признавать — все будут ходить вокруг да около, боясь уязвить или задеть и прогневать лорда-капитана, а ей даже не надо говорить. Синергия работает как Астрономикон, и осознание того, что хочет ей сказать танцовщица, что думает о сложившейся ситуации, проявилось в сознании словно сама собой имеющаяся истина:       — Ты становишься такой же, Домин’Лавиния. Остановись, пока не поздно…       До скрипа зубы верхней и нижней челюсти впились друг в друга, по вискам потекла пульсирующая агония. Её не граничащая, а полноценно еретическая задумка с друкхари отражала суть гомункулов — через боль и страдания добиться эффективности, наплевав на этику и мораль.       — Моя ненаглядная Кибелла… там, где слепа была я, ты прозрела…       Их ментальная связь продлилась меньше мгновения, за которое маска продолжал разглагольствовать о рассуждениях Фориуса, что хирургеон спас тогда ещё будущую владычицу, прошедшую сквозь пламя, паранойя женщины давила на то, что в голосе усопника просквозил упрёк.       — Врачевал и познавал. — Маска надменно вздёрнул подбородок. — Сапоги идущих дорогой мудрости оставляют кровавые следы. Не Леттард придумал это правило.       — И кто же был жертвой этого следопыта? — сделав глубокую затяжку, поинтересовалась владычица протектората.       — Неважных людей. Простолюдинов. Обречённых, — её собеседник брезгливо стряхнул с рук воображаемые капли крови.       — Войны выигрывают не офицеры и не солдаты, а лишь их общее единение против врага; нельзя пренебрегать жизнями одних ради благополучия других. — Разительно отличающаяся речь от той, что ещё некоторое время назад Лавиния толкала перед работниками, не управившимся в срок, вызвала короткую, звенящую паузу среди собравшихся.       — Его методы были действенны. Чистоплотного целителя компетентному предпочтёт лишь тот, кто сам не лёг на стол врачевателя.       — Именно поэтому он сдох, а я здесь, на Троне флагмана. — Лишь благодаря расстоянию между ними, Ксанатоу не плюнула в усопника лхо. — Если бы он был комиссаром, его бы призвал к себе Император раньше срока из-за пары отверстий из лазганов собственных заботливых гвардейцев…       — Мы смиренно ожидаем Вашего вердикта, Лорд-Капитан, — мастер дисциплины весьма ловко и вовремя вклинилась в их спор, сняв напряжение и переведя судилище в нужное русло.       Докурив палочку и затушив окурок, вольная торговка провозгласила:       — Леди Кибелла не подлежит обычному правосудию. Она служит Императору смертью и не может быть осуждена за смерть.       — Это — воля Лорд-капитана, — лишь единственный голос прорезал воцарившуюся тишину. — Но усопший Леттард не назвал бы это правосудием.       — Меня нельзя судить, — будто спящая с открытыми глазами Кибелла хоть и шептала почти себе под нос, но слышал её едва ли не каждый присутствующий на мостике. — Нет суда, который вправе судить ткача Смерти.       — Кроме Его суда…       В этот раз челюсти схлопнулись с такой силой, что едва не посыпалась крошка и зубная эмаль — Визирь вылез, словно требующий не ксенофилить колдун эльдар из варп-разлома, ни мгновением раньше, ни позже, словно у него было сверхъестественное чутьё, уж больно проворно и без запинок он ходит с зашитыми глазами. Лорд-Капитан скосилась на делающего максимальный вид, что судилище безынтересно дознавателю священного ордоса; прознай Адептус Астра Телепатика и инквизиция с чёрных кораблей, и одним «а что это у вас на корабле такое количество несанкционированных псайкеров?» расспросом не обошлось бы…       — Сошла ты со стези. Заветы кровавой паутины обрекла на забвение, — скорбь словно въелась в морщинистое лицо. — Печальна участь — не твоя, но моя. Ибо вынужден направить я душу ученицы на Ту сторону раньше, чем уйду сам.       Только сейчас вольная торговка поняла, что проглядела и даже невольно стала зачинщицей конфликта интересов, схожего с ситуацией, при которой комиссара, не входящего в армейскую вертикаль, вдруг одаривают командными полномочиями. У него они и так широкие на случай, если внезапно кто-то из больших начальников сойдёт с ума. Но что делать, если на высокой руководящей должности растеряет последние остатки здравомыслия сам комиссар? Кто его расстреливать-то будет?       Так и тут. Убийца убийцы. Палач палача. Сторож сторожей. Пришёл, чтобы забрать не зрящую больше Завет. Зоркий комиссарский глаз прочёл истинность печали на лице старика — как у аквиллы две головы, так и рвалось естество его надвое от чувств: долга и отцовской заботы, пока он распинался про поразивший его ученицу недуг сомнения.       В чужих страхах живут чудовища…       — Мой наставник, лорд-комиссар Хольт, да хранит Император его душу, — она сложила руки на груди в аквиллу, не выпуская из зубов тлеющую палочку лхо, — говорил: «лучше сорок раз по разу, чем ни разу сорок раз»; я не желаю жить с сожалением о том, что даже не попыталась её спасти.       Недуг не телесный, но душевный, когда мольбы и псалмы оказались бессильны, мог исцелить лишь ментальный пастырь душ, обладатель тонко настроенного особого слуха. Заккари, второй слепец, зреющий их крепкую духовную связь, предупредил о сложности Синхронного Транса, но отказывать в ритуале не стал. Не смог и не посмел, после спасения его собственной истерзанной горечью утраты души…       Разум, полный сомнений — опасное место, в котором без труда можно потеряться.       — Я останусь в капелле, Лавиния, и буду нести молитвенное бдение, — объявила Аржента, — да поможет тебе Император вернуть заблудшую душу на путь истинный.       — Или пристрелишь нас, как Теодору, в случае чего… — Не озвучив своих мыслей вслух, Ксанатоу не стала подавлять собственную паранойю.       Когда-то, в покоях Кибеллы они так же опускались на колени друг на против друга, столь же синхронно, столь же выверенно ровно, только пол был залит кровавым узором-лабиринтом и не было так холодно.              Чужая душа — потёмки, реакция каждого разума — индивидуальна, скованное тело не постигнет мудрости. Жалкому человеку не дано узреть Смерть до конца срока — сие есть заблуждение живых. Лишь отчистивший мысли, освободивший душу из бренной клети индивид способен пройти туда и обратно. Быть может Лавиния и не была такой, но ради своей тени стала, вопреки наказам, угрозам и самому хитросплетению судьбы. В какой-то момент она возненавидела цифру «3», спасибо скорбной фаланге и культу Хищной Звезды за это. Три испытания, три шага и три воплощения излома верной ткачихи.       Три, три и три, и получится дырка…       Повёл её через все эти фантасмагоричные потёмки души тени её дух старца Вени’Заккари через три воплощения сомнения — Палача, Неприкаянного дитя и Судии.       Три порока её сломанного клинка — утративший твёрдость Завета: чудовище, алчущее убийств, направленных не верой, а тёмными желаниями; беспомощный ребёнок, погрязший в думах о потерянном прошлом, парализованный сожалениям; обездоленное создание, запутавшееся в понимании учения, не знающее места своего в мире. И каждый не смог удержать рвущуюся сквозь замутнения Домин — слова Истинной Веры, нежность Милосердного Слова, и логика Целостного Осмысления.       Три карты Его Таро — Бог-Император, Звезда и Вольный Торговец.       Игра в карты с Джай показала, что это не стезя Ксанатоу. А уж когда против тебя играет Он сам, да ещё и на троне её же Флагмана.       — Я знаю тебя, Домин. Знаю твоё сердце. И истовую веру, живущую в нём. Знаю твою готовность служить мне и принимаю её. Дух твой взвешен и одобрен, — промолвил Неумирающий опустившейся на колено пред ним Домин, замолчав в ожидании её слов.       Она не жрец экклезиархии, но речи её наполнены были страстью и пылкостью, и потревожила она покой Его лишь с одной целью — отыскать и спасти свою тень. Ответом ей послужили танцующие дымки на скелетных пальцах, словно марионетки на ниточках кукольника. И из темноты соткалась подле трона Его тень Домин, скованная чёрными цепями, погруженная в сон.       Настал черёд предлагать плату — ведь ничто не дарит Смерть без платы.       Ибо Он — есть смерть.       — Бери мою жизнь, ибо лишь тени не отбрасывают теней; как не может существовать любой предмет без тени, так и я не могу жить без неё в вечной темноте!       Ответом ей послужил громогласный и упокаивающий смех Неумирающего — Домин и так принадлежала ему по патенту, скреплённому капелькой его собственной крови, залогу службы и оберега каждого ткача Кровавой Паутины. Величественный скелет склонился над владычицей династии и вонзил свой скелетный палец в самое сердце, не оставив ни рубца, ни пятнышка.       Жизнь следует уплатить жизнью. Имя, отпечатавшееся в памяти навсегда. Даже не будь таковой цена, она бы не посмела бы перечить Ему Самому, хоть и был это сотканный из образов восприятия больной пустотницы образ. Потому что их души скреплены были связью, формирующей и влияющие друг на друга. И её влияние на образ было не менее весомым…       Кровавый обет был дан, цепи сброшены, а Кибелла осталась тиха и недвижна, не ведая смысла покидать чертог Смерти.       — Я ждала тебя, скучала по тебе и пришла, чтобы забрать к себе… — лишь тихий шёпот из обветренных губ вырвал вторую ткачиху из оцепенения.       — Я тоже ждала и скучала, — наконец-то веки, не перекрытые стяжками, открылись и убийца смогла говорить, — забери меня себе, и я буду твоя…       Только у бредущей обратно вольной торговки шестерёнки в голове стали раскручиваться — Палач вершит приговор и завершает насильно начатое не им; Потерянное дитя утратило корни и опору свои, но таит скрытое до поры обещание обрести их однажды; Судия вынесет суждение, взвесит и отделит повинное от невинного.       Очередной проблеск порицательной дисциплины.       И лёжа в каменном гробу, из которого комиссарша восстала и начала своё путешествие по чужому подсознательному, она ощущала не только фантасмагоричность всего увиденного, но и необыкновенное тепло близкого тела…              Первым делом по возвращению в реальный мир, а после и в собственный кабинет Лавиния желала надраться до потери сознания, хорошенько проблеваться, и так повторять либо до беспамятства, либо до смерти, лишь бы забыть всё то, что ей довелось увидеть и пережить. А потом она натянула себя, точно струну, собралась с силами и связалась по воксу с Данроком, потребовав отменить указ о создании сервиторов-друкхари, и в случае, если она вдруг заикнётся о чём-то подобном ещё раз, просто напомнить ей посещение астропатической капеллы.       — Кибелла, как ты себя чувствуешь? — поинтересовалась она, всё же наполняя стакан амасеком, — помнишь, как… мы встретили… Смерть?       — Я помню… как оступилась, — за последний час ставшая буквально тенью своей владычица Кибелла отвела взгляд. — Как сомнения в истинности Завета Паутины сбили меня с ног. Смерть шептала моё имя. Ибо ткач без стези подобен небу без звёзд — тонет во мраке собственной души.       Острые лезвия на перчатке коснулись аугментированной ладони вольной торговки, не царапая металлом металл.       — Но ты напомнила мне, кто я есть. И что позор моей слабости следует избыть.       — Тебе пришлось несладко в Комморре. — сказать, что в груди фон Валанциус защемило от стыда — не сказать ничего, с момента их возвращения она даже не поинтересовалась у пустотницы её самочувствием после ужасных забав гомункула. — Как ты себя чувствуешь дома, на корабле?       — Мне… стыдно. За то, что я говорила. За то, как вела себя. За сомнения. — Ей было трудно понять, от чего действительно дрожит голос ткачихи — от только что пережитого транса или от болезненных воспоминаний, гораздо болезненных, чем членовредительские приборы, оставившие на её теле россыпь шрамов, — теперь, когда я вижу вновь звёзды в иллюминаторах, чувствую биение корабельного сердца, дышу терпким воздухом палуб… мой разум прояснился.       — Это меньшее, что я могу для тебя сделать, — механическая ладонь чуть крепче сжала биологическую и запечатала прикосновение на щеке, чуть выше шрама. — Будь со мной рядом…       — Я здесь, Домин’Лавиния, — едва заметно улыбнувшись, водянистый взгляд из-под ресниц Кибеллы заметно потеплел.       — Мне не хватало тебя тогда…       Убийца приникла к вольной торговке, отдаваясь поцелую без остатка.       — Все мои мысли лишь о тебе, Домин’Лавиния.       — Значит, я один из тех образов, да? — в голосе комиссарши, срывающимся с губ в перерывах между поцелуями белоснежной шеи, не слышался гнев или злость, лишь тонкий укол упрёка и усмешки, — одно из тел в клетке палача, одна из бедолаг, несущих нечто?       Тень владычицы династии успела лишь бросить опаляющий сердце взгляд, возмутиться на вдохе, когда усевшаяся на стол женщина обвила любовницу за поясницу ногами, прижав к себе. Руки пустотницы не привыкли к тяжести нагрузок, но их ряд проведённых ночей в одной постели закалил мышцы и укрепил кости, без труда позволив поднять объект страсти.       — Единства души мы достигли, теперь бы мне хотелось достичь единства тел…       Всё бы это закончилось как обычно, на мажорной ноте, если бы не напряженные до предела чувства убийцы — кто-то, хоть и тихо, неуверенно, скованный вежливостью и рядом правил осторожно ступал внутрь покоев. Одно дело остаться наедине, открыв друг другу своё естество — и другое показать даже намёк на свои отношения. Особенно для Кибеллы, в памяти, как в паутинке запутавшася мошка билось воспоминание об их первом светском рауте под взглядоми бессчётного количества офицеров. Ткачиха невольно расцепила руки, отпрянула, отшатнулась от любовницы и вжалась в стену столь быстро, что приземлившаяся на крышку стола Лавиния не удержалась, закачалась, размахивая руками и громко охая, едва не закончила свой жизненный путь свёрнутой шеей при падении вниз головой об пол.       Когда до него оставались считанные сантиметры, крепкая хватка тени Домин столь же резко и резво подхватила её, словно та собралась нести объект своего воздыхания под венец.       — Вот это… реакция, — только и смогла выдохнуть Ксанатоу.       — Я — твой щит. Я — слуга Неумирающего.       Тонкий, сдавленный, почти на уровне ультразвука писк вырвал убийцу из пелены вновь затягивающей страсти, но в этот раз она всё же усадила владычицу династии на крышку стола и после этого попыталась вжаться в пузатый сейф с неё саму ростом в безуспешной попытке стать незамеченной.       И без того испещрённое алыми гроздьями вен лицо Кассии теперь налилось румянцем, а взгляд, вероятно, всех трёх глаз пытался что-то найти в полу; Абеляр же не выглядел столь смущённым, хотя лёгкая обескураженность застыла на морщинистом лице.       — Лорд-капитан, — вытянувшись по стойке «смирно», верный сенешаль тоном отличника, заучившего пример, обратился к своей начальнице, — Вы сообщили, что к Вам можно обратиться позже, касательно аудиенции. В Вас произошли разительные перемены, пусть это и звучит грубо…       — Грубо?! — возмущению лорд-капитана не было предела. — Я приношу свои глубочайшие извинения, леди Кассия, что сейчас скажу вульгарнейушую грубость: знаешь, мой дорогой Абеляр, почему я такая злая была? Потому что у меня секса с момента похищения не было!       Белоснежные лица и будущей владычицы дома Орселлио и ткачихи кровавой паутины стали пунцовыми от смущения и стыда, хоть и у каждой по-своему; щетинистый подбородок флотского поджался в лёгком удивлении.       — А я, между прочим, живой человек и ничто человеческое мне не чуждо!       — Домин’Лавиния, молю! — Кибелла пыталась скрыть своё смущение ладонями, но выходило это из рук вон плохо.       — А как же тот порыв в Ваш кабинет господина ван Калокса? — Версериан едва сдерживался, дабы не дать волю собственному возмущению.       Алые губы пустотницы в миг стали похожи на нить пульса на медицинском приборе, а недобрый взгляд, тщетно скрываемый за растопыренными пальцами, под которым мог поплатиться адамантий, вперился в женщину, к которой та ещё несколько мгновений назад воспылала страстью.       — Попрошу отставить гнусные инсинуации! Мы состоим с господином ван Калоксом в тех же отношениях, что и Вы состояли с покойной Леди Теодорой…       Реакция не заставила себя ждать, на которую и рассчитывала Лавиния — теперь пришёл черед смущаться, причём совсем не как начитавшаяся куртуазных романов девица, уже флотского офицера.       — Лорд-капитан!..       — Вот и я о том же! Полагаю, вопрос исчерпан?       — Полагаю, полностью и всецело! За сим разрешите откланяться!       — Император хранит! — сложив аквилу на груди, хозяйка кабинета проводила незваных гостей, смерив их негодующим взглядом.       Руки у Кибеллы оказались холодными, даже в перчатках, хоть и с когтистыми нашивками, способными остудить раздражение и гнев.       — Домин’Лавиния… не тая, скажи — не делишь ли ты душу свою ещё с кем-либо? — Её взгляд обволакивал и прожигал точно плазма.       — Транс, наша связь даёт нам единство, гармонию душ. Скажи, был ли там кто-то ещё кроме нас и Императора? — прижимая руку к щеке, поинтересовалась Ксанатоу.       Её тень сменила гнев на милость, ибо не было там лишних фрагментов, инородных тел. Три карты, три знамения, три личности.       — Мне кажется, ему было больнее на сердце, чем от пощёчины аугментированной рукой. Но в моей душе есть место лишь тебе…       — Идём же. — Ткачиха кончиком пальца провела от кромки доспеха к шее своей возлюбленной. — Я жажду остаться наедине с тобой. Быть… откровенной с тобой. Как никогда…       — Это желание взаимно…       Окрик застрял в глотке комиссарши — та хотела обругать всех тайных слушателей и наблюдателей, наслаждающихся чужими утехами, однако обмякла и разомлела на слишком длинных для обычного человека руках второй ткачихи. Пусть смотрят, пусть ублажают себя своими тщетными, бессильными фантазиями, хек с ними.       Только Неумирающему дозволено наблюдать за опутанными негой после страсти телами…