My body is a cage

— Могу ли я обнять тебя в последний раз? Она влюбилась в него не сразу, но быстро и сильно. Неотёсанность и грубость, которые оттолкнули её в самом начале, сыграли злую шутку и быстро стали привлекать. Особенно когда она поняла, что скрывается за ними на самом деле. Ум, уязвимость, которую он отказывался демонстрировать, но которая просачивалась с теми, кого он любил, страх быть отвергнутым, блеск в глазах и чёртово солнце в каштановых волосах, когда они убегали загород подальше ото всех. Нежность, как бы смешно это ни звучало сейчас. Он был для неё загадкой, не прикладывая к этому никаких усилий. Возможно, потому, что он был загадкой и сам для себя. И в те редкие моменты, когда он позволял ей заглянуть в его душу сквозь маленькую щёлочку слегка приоткрытой двери, ей казалось, что у неё есть привилегия, которая не дана больше никому на свете. Она пыталась насытиться этим, ей хотелось ухватиться за ручку двери и распахнуть её настежь, ворваться силой, и иногда ей казалось, что рано или поздно он позволит ей сделать это. Но он не позволял. Приоткрытая лишь на несколько минут дверь всегда захлопывалась перед её носом. И тогда она думала, что такая участь ждёт каждого, кто попытается подобраться к нему ближе. Каждого. Что ж, уже тогда она понимала, что ошибалась. У кого-то, у некоторых, особенных людей, всё-таки были такие привилегии. Однажды она согласилась потанцевать с одним из таких привилегированных людей. Он галантно подал ей руку, широко улыбаясь. Она чувствовала себя прекрасно, кругом веселились люди, которых она знала и ценила, весь вечер Джон смотрел в её сторону, улыбался, всматриваясь в неё блестящими пьяными глазами, касался длинными горячими пальцами, целовал мягкими губами. Она была счастлива. И когда Стюарт предложил ей потанцевать, согласиться на это было так естественно, словно дышать. Она хотела стать ближе к нему, потому что знала, как близок к нему Джон. Ей хотелось прикоснуться к чему-то, что пряталось в душе её возлюбленного. Стать ближе к этому, приблизиться, насколько позволят, поговорить с парнем, что так любезно протягивал ей руку. Они кружились в танце и смеялись. Он подхватывал её, когда ноги заплетались, улыбался и казался надёжным. Она представляла, что Джон вот-вот заметит их, что обрадуется и загорится, потому что его любимые люди близки, потому что они готовы разделить эту любовь к Джону и во многом солидарны. Тогда она тоже ошибалась. Она вообще много ошибалась. И часто. Подняв блестящий взгляд на Джона, она содрогнулась и сразу же отступила от Стюарта. Ледяной взгляд заставил её дыхание встрепенуться, а сердце уйти в пятки. Он смотрел на неё так, словно за пару минут возненавидел всё, что было с ней связано. Словно она стала чужой, никем, ничтожеством. Её никогда не били до этого вечера. Воспоминания об этом смешались и стали казаться призрачным сном. Особенно после того, как это повторилось. Она ушла, зная, что любит его. На дрожащих коленях и с горем на душе, со слезами, таящими на её щеках. Потому что в её мире существовали вещи, которые было невозможно простить. Она вновь ошибалась. Через три месяца уговоров, улыбок, ухаживаний и извинений её ноющее сердце дало слабину, и она вернулась к нему. Они проводили невероятные дни и ночи, полные страсти. Она горела от любого прикосновения его рук; по коже бежали мурашки от горячих поцелуев. Он зарывался острым носом в её волосы (он полюбил их больше, когда она перекрасилась в блондинку, как Брижит Бардо), шептал нежности и пошлости, блуждая беспокойными руками по её телу. Его запах оставался неизменным до последнего дня. Она любила его больше, чем могла себе это представить. Она полюбила его задолго до того, как его полюбил весь мир. Но ему было недостаточно мира. И недостаточно её. А ей было наплевать. Она смогла увидеть это только сейчас: ей было наплевать на мир, пока он оставался рядом с ней. Даже если душа его витала где-то далеко-далеко, ей было наплевать, пока его тело было рядом с ней. Хоть иногда. Её напугала лёгкость, с которой она бросила художественную карьеру ради того, чтобы родить ему сына. Если у неё и были сомнения, то… — Ты же понимаешь, что у нас нет выхода? Теперь мы должны пожениться, Син. То когда он сделал ей предложение, сомнения отпали сами собой. И формулировка этого предложения её нисколько не смутила. Он хотел, чтобы она стала его женой. Хотел стать её мужем. Было неприятно отпускать его на концерт The Beatles в день их свадьбы. Но она понимала, ради чего терпит это. Она знала, что никто не мог стоять на пути его величия, и знала, что после концерта он вернётся к ней. Было неприятно рожать без отца ребёнка под окнами роддома. Тогда он даже не был в городе, потому что они гастролировали, но она понимала, ради чего это всё происходит. Она знала, что никто не мог стоять на пути их величия, и знала, что он вернётся к ней и сыну. К их общему сыну. Она полюбила этого младенца, как только увидела его ручки. Было неприятно скрывать их брак и существование их ребёнка. Но она всё понимала. Она знала, что Брайан Эпстайн не стал бы делать это просто так. И если она не понимала некоторых вещей, это не значило, что они не имели смысла. Она вообще многого не понимала, а Джон понимал всё. Но он любил её, а она любила его. И он любил музыку гораздо больше, чем самого себя, так что этого знания было достаточно. Она готова была потерпеть и подождать, даже когда Мими бросала в неё косые взгляды и сводила её с ума изо дня в день, когда она жила у неё, чтобы та помогала ей с новорождённым Джулианом. Джулиан. Её сердце содрогнулось, когда Джон назвал так их сына. Вся нежность, на которую она была способна, сконцентрировалась на его лице и душе. Он никогда не говорил с ней о матери, он не говорил о матери ни с кем, кроме… Но она знала, что первые глубокие раны на его душе были вырезаны ножом с рыжей рукояткой. Она знала, что на его сердце кровоточили порезы: высеченные буквы имени его матери. И это было так важно, что он назвал их сына именем человека, которого любил больше всего на свете. Когда-то. Она верила, что каким-то образом это создаст у Джона и Джулиана особую связь, о которой она так мечтала. Она ошибалась. Джулиан становился похожим на него. С каждым днём она видела в его внешности всё больше схожих черт: миндалевидные глаза, острый нос, даже структуру волос. Иногда это пугало её. Потому что со временем ей стало казаться, что его холодность связана с тем, как сильно они были похожи. Она вспоминала те моменты, когда Джон морщился, смотря в зеркало. Она помнила его лицо, когда он видел себя по телевизору. Её идеи об особенной связи Джона и Джулиана провалились с треском. Но это не значило, что Джулиан был лишён отцовской любви. О, нет, он получал её сполна с самого рождения. Но не от Джона. Какими-то мистическими обстоятельствами особая связь всё-таки образовалась. С его добродушным и вечно улыбчивым товарищем по группе, с которым они познакомились ещё до Синтии. Пол обожал этого ребёнка. А Джулиан обожал Пола. Его глаза блестели каждый раз, когда Пол приезжал в Кенвуд проведать их. Синтия не понимала природу этой связи, но была благодарна ему каждый раз, когда видела горящие глаза своего сына и искреннее счастье на его лице, пока он взахлёб рассказывал о своих днях в подготовительном классе, а Пол искренне и внимательно слушал, задавая наводящие вопросы. Он приезжал даже тогда, когда Джон пропадал. Иногда он не появлялся в Кенвуде по несколько дней, иногда она знала, где он ночевал (Пол звонил ей каждый раз, когда Джон оставался у него, и это было довольно часто), а иногда не знала. Он приезжал и тогда, когда Джон был дома. Физически. Джон слонялся по безжизненным коридорам, как привидение, в длинном халате и с пультом в руке. Он часами сидел на крыльце, смотря в никуда потерянным взглядом. Когда машина Пола шуршала по гравию, дом Леннонов оживал, а все Ленноны, включая Синтию, воодушевлялись. Джулиан бежал к нему, сломя голову, а Пол подхватывал его на руки и нежно прижимал к себе, улыбаясь Синтии и кивая Джону через маленькое плечо её сына. Он выслушивал все новости от ребёнка, уделял ему всё своё внимание (и иногда Синтия замечала раздражительность в движениях Джона в такие моменты), а потом запирался с Джоном на чердаке, пока они не напишут что-то стоящее для нового (и очередного) альбома. Он обязательно оставался на ужин и помогал Синтии накрыть на стол. Она ценила его. Даже если что-то понимала, она ценила его. Он не был виноват ни в чём. Однажды она не удержалась и спросила его. Они сидели в гостиной: Пол держал Джулиана на коленях и слушал увлекательный рассказ об их кошке, а она сидела в кресле напротив них, сложив руки в замок. Джон не объявлялся уже три дня. — Почему ты так привязан к моему ребёнку? — вырвалось у неё прежде, чем она успела подумать. Мысль соскочила с губ, как голубь с оконной рамы: шумно и неожиданно. Пол не смутился. Вопрос не показался ему странным. Он пожал плечами, словно это самая очевидная вещь на свете, и просто сказал: — Он же вылитый Джон. И Синтия рассмеялась, не в силах удержаться из-за иронии всей ситуации. Причина, по которой Джон был холоден к собственному ребёнку, стала причиной, по которой Пол так сильно полюбил его. Наверное, он начал изменять ей ещё в Гамбурге. Может быть, это случилось раньше. В любом случае, со временем он стал проявлять гораздо меньше осторожности в том, чтобы скрывать это. Со временем ему стало плевать, заметит она или нет, даже если это приносило жгучую боль. По началу. Но он никогда раньше не задерживался. Он всегда возвращался. Если не к ней, то к Джулиану. И этого было достаточно. Боже, даже тогда этого всё ещё было достаточно. Он никогда раньше не задерживался с ними надолго. А потом Синтия пустила в их дом странную миниатюрную азиатку с растрёпанными волосами. Она позвонила в звонок и попросила воспользоваться телефоном. Что, если бы Синтия не впустила её? Могло ли это изменить хоть что-нибудь?… Но она впустила. Показала телефон и получила благодарную улыбку в ответ. И пожелание хорошего дня, когда она уходила. Синтия заметила забытые кольца не сразу. Только через несколько дней, когда Джон сказал, что какая-то женщина, заходившая к ним на днях, забыла у них свои вещи, и он собирается встретиться с ней, чтобы вернуть их. Что в ней такого, чего нет у меня? Этот вопрос крутился в голове Синтии постоянно. На протяжении многих недель. Она всегда представляла себе длинноногую блондинку (он же так их любил!) с очаровательной улыбкой и густыми ресницами. Понимающую и нежную, остроумную и стойкую. Но она никогда не представляла себе низкорослую брюнетку с длинными пугающими волосами, которые напоминали Синтии грозовую тучу, нависшую над их семьёй. Что в ней было такого, чего не было у неё? Стойкость? Сила духа? Творчество? Навязчивость, чёрт возьми? Возможность понять его? Способность присутствовать везде и сразу? Не отлипать от него ни на минуту? Держать его руку, даже когда он пытается играть на гитаре? Громко орать в микрофон? Синтия не знала. Она понятия не имела. Но в ней явно было что-то, чего не было у неё самой. Что-то, что заставило его в одночасье отказаться от семьи, друзей, прошлой жизни, от всего. И когда он полюбил брюнеток? Эти мысли роились в её голове, бились о стенки черепа, как теннисный мячик. Раскалывали рассудок на куски, и в конце концов довели её до изнеможения. Ведь в итоге это было не важно, не так ли? Было не важно, что в ней такого. Было важно, что он, наконец, уйдёт. От Джулиана. От неё. И если Синтия могла принять, что по какой-то неведомой причине не заслуживала его любви, то она не могла принять, что её не заслуживал Джулиан. И даже при всех этих обстоятельствах она всё ещё была способна на проявление собственной любви. Даже если это казалось унижением. Даже если ей пришлось попросить его обнять её в последний раз. Прикоснуться к нему, ощутить тепло его тела, услышать звук дыхания. Зарыться пальцами в его мягкие волосы и вдохнуть их запах. — Нет. Прости, но это исключено. Она была рада, что Джулиан в школе. Она была почти благодарна Джону, что он выбрал именно это время для окончательного отъезда из Кенвуда. — Могу я узнать, почему? — спросила она монотонным голосом, пялясь куда-то в стену мимо него. Она заметила едва уловимое шевеление его кадыка, прежде чем он ответил. — Потому что моё тело больше мне не принадлежит. И я не могу распоряжаться им, как мог раньше. Чушь. Лицемерие ответа разозлило её, её, женщину, почти не способную на это разрушающее душу чувство. Почему он так отчаянно пытался показать всем свою одержимость? К чему была вся эта демонстрация их страстной и всепоглощающей любви? Почему, чёрт возьми, они не отрывались друг от друга ни на секунду? Кому и что они пытались доказать? К чему был весь этот спектакль? У этого заявления о теле было двойное дно, и Синтия уловила это. Моё тело принадлежит ей, сказал Джон своей всё ещё нынешней жене. И добавил: раньше я распоряжался им, как хотел, спал, с кем хотел, потому что моё тело никогда не принадлежало тебе. И душа. Коленки Синтии затряслись от ярости, которая внезапно захватила всё её естество. А потом её осенило. Внезапное осознание пробралось в голову и заставило её шумно выдохнуть. За одну маленькую, но самую важную в жизни секунду, она поняла самую суть всего. Это не её вина. — Это не моя вина, — сказала Синтия, смотря теперь прямо в его глаза за стёклами круглых очков. В её голосе читалась уверенность и почти радость от внезапного озарения. Казалось, Джон смягчился. Но это было не так, и она знала это. Он всегда любил поиграть. — Конечно, это не твоя вина, — ответил он, не понимая, что она имела в виду. — Это просто случилось. Думаю, это судьба. Уголки её губ непроизвольно дрогнули. Он не понял, и впервые в жизни она ощутила власть в своих огрубевших от бесконечных домашних дел руках. — Нет, Джонни, — ответила она, мило улыбаясь. Видеть, как он вздрогнул от этого прозвища, почти доставляло ей радость. Нездоровую, но радость. Никто не называл его так. Никто, кроме одного-единственного человека на этой чёртовой планете. Насладившись его замешательством, она продолжила: — Это не моя вина, что он не хочет тебя. Её улыбка стала шире, а воздух вокруг них вдруг замер. Ей показалось, что он задержал дыхание. Его губы предательски дрогнули, и будь она проклята, если шевелящийся кадык не означал ком в его горле. — Что ты сказала? — тупо спросил он на выдохе. Его голос наполнился ядом, к которому она давно уже привыкла. Она знала, что он слышал, что она сказала. Она знала это наверняка. И в этот раз она не ошибалась. Взгляд, который он устремил в неё, почти пошатнул её уверенность и смелость. Он был хуже, чем в тот вечер, когда она согласилась потанцевать с давно ушедшим Стюартом Сатклиффом. Он напугал её, потому что выглядел устрашающе. И в какой-то момент Синтии показалось, что Джон сорвётся с места и ударит её. Впервые за много лет. Они стояли в прихожей, солнечный свет пробивался сквозь окна и стеклянные витражи входной двери. За окном приятно шумел пригород, пели птицы, играли дети; где-то вдалеке гремела дорога. На полу стояли последние сумки, которые он собрал уже давно. Последние вещи, которые он решил забрать из этого дома. Он ненавидел этот дом. А она ненавидела его. И любила его. В конце концов ей больше нечего было терять с ним, поняла она. И это вновь придало ей смелости. — Это не моя вина, — повторила она вновь, — что он не смог разделить с тобой эту любовь. Думаю, это судьба. Грудь Джона бешено поднималась и опускалась под лёгкой курткой. Он облизал губы, словно старался сохранить самообладание. Конечно, ведь бросаться на неё с кулаками перед разводом — не самое разумное решение для чёртового битла. Она тихо усмехнулась. Он сделал ещё один глубокий вдох и приподнял подбородок, вдруг улыбнувшись. Она знала его. Даже если он это отрицал, она, чёрт возьми, выучила все его выражения лица и язык его беспокойного и порочного тела. Поэтому она знала, что он не ударит её. Он готовился раздавить её словами. Очередной колкостью Джона Леннона. Холодность его тона ощущалась почти физически. По коже бежал мороз, но она научилась скрывать это. — Это никак не связано с ним. Вообще ничего не связано с ним, и никогда не было; я просто больше тебя не хочу. Слова ударили больнее, чем она могла этого ожидать. Хоть она и знала, что загнанный в угол Джон защищался бы до последнего вздоха, стараясь ударить посильнее, в ту минуту ей показалось, что она была не готова. В подтверждение её мыслей, он продолжил: — Мне жаль, что ты довела себя до состояния, когда выдумываешь безрассудные, невозможные обстоятельства вместо того, чтобы просто принять правду. Нет. Она была готова. Самодовольное выражение лица её мужа после того, как он сказал ей все эти слова, подтолкнули её снова взять себя в руки и ответить: — Тогда как ты понял, о ком именно мы говорим? Горло Джона перехватило. Она видела и слышала это, упиваясь собственной победой, как бы горько ни было на её душе. Она получала удовольствие от того, что, наконец, смогла снести эту чёртову дверь с петель. Теперь она видела всё совершенно ясно. И даже смогла осознать, откуда росли ноги у всего этого спектакля под названием «Я бы продал душу за эту надоедливую азиатку». Всё это разыгрывалось не для Синтии. И не для мира. Джон всегда видел зрителем совсем другого человека. Джон видел в нём зрителя вообще всегда, поняла она. Вот, почему её так удивляло, что он рисуется перед ним. Он рисовался перед ним с самого первого дня её с ними знакомства. Стоило понять всё в тот же чёртов день, когда Джон решил представить Синтию своим друзьям. Воспоминания проносились в голове ускоренной прокруткой. Джон ненавидел рисоваться и тех, кто рисуется. Но всегда прощал это ему. Прощал рвение поразить и очаровать весь мир. Потому что сам попался. Потому что в этом плане он не отличался ни от кого, кому не посчастливилось столкнуться с очаровательной улыбкой и сверкающими ореховыми глазами. Синтия и сама была очарована. Как и все в этом чёртовом мире, кроме, наверное, Мими. Джон ненавидел рисоваться и тех, кто рисуется. И рисовался перед ним. Кружил вокруг, как журавль в брачный период. В то время, как Пол вёл так себя почти со всем миром, но сохранял дистанцию со всеми. С отцом и братом. С девушками. С невестой. С Джоном. С Джулианом. — Это не… — успел сказать побледневший Джон, прежде чем раздался звонок в дверь. Глаза Джона вдруг округлились. Его взгляд стал почти умоляющим. Синтия никого не ждала. Но, судя по выражению лица Джона, он знал, кто пришёл. Она повернулась к двери и открыла её. Пол стоял на пороге, смутившись. При виде Синтии его лицо расцвело в той самой печально известной очаровательной улыбке, ореховые глаза сверкнули приветливым блеском. Он брюнет, подумала вдруг она. — Привет, — смущённо сказал он. — Я… эээ… машина уже ждёт. Прости, я не знал, что ты здесь. Почему он выглядел так, словно оправдывался за что-то? Наверное, ему было стыдно, потому что он уважал Синтию. Он знал, в какой ситуации она находится, и он не знал, что Джон способен попросить кого-то из друзей заехать за ним, пока она дома, в такой решающий момент. Не знал? — Джон попросил меня помочь ему, — добавил Пол. Джон сделал шаг вперёд, чтобы появиться в поле его зрения. Их взгляды встретились, и Пол кивнул ему привычным жестом, переминаясь с ноги на ногу. Отчаяние и беспокойство блестели во взгляде Джона. Он никогда не смотрел так на неё саму, он никогда не смотрел так на ту азиатку, по крайней мере пока. Он не смотрел так ни на кого, кроме Пола. В ту самую секунду, как Джон понял, что Синтия раскусила его, Пол заявился у них на пороге, подтверждая все её слова. Возможно, это действительно была судьба. Взгляд Джона переместился на неё. Она распознала мольбу в его глазах. В горле пересохло от одной только мысли о том, что он мог подумать, словно она смогла бы предать его таким подлым способом. Он действительно думал, что она собирается выложить все чёртовы карты на стол? Знал ли он её хоть когда-нибудь? Хотел ли узнать? Она любила его. Она ненавидела его. Она знала его. Всё стало слишком очевидно, и он тоже понял, что она это поняла; его горло вновь перехватило. — Ничего, Пол. Я понимаю. Просто подожди немного снаружи, да? — ответила она, обращаясь к их гостю с нежной и почти искренней улыбкой на лице. Что-то в её взгляде заставило Пола на секунду нахмуриться. Словно он пытался разобраться, что у неё на душе. Когда он поцеловал её в щёку, его волосы пощекотали её висок. От него приятно пахло, и в ту секунду ей вдруг захотелось обнять его и разрыдаться у него на плече. Потому что он бы понял. Он, наверное, испытывал что-то похожее. Но всё же приехал, чтобы забрать Джона чёрт знает куда. — Поцелуй Джулса от меня, — сказал ей Пол, неловко прощаясь. На мгновение он сжал её дрожащие пальцы. — Джон, я на улице. Он захватил сумки её мужа и вышел из дома, закрыв за собой дверь. — Я поживу у него какое-то время, пока всё не… решится. — сказал Джон, смотря куда-то мимо Синтии. Словно он был в прострации. Она сжала челюсть и проглотила ком в горле, который был вызван появлением Пола. Как когда ты долго держишься, чтобы не заплакать, но начинаешь рыдать при виде близкого человека. Она слышала треск своего разбитого сердца. И всё равно почувствовала укол вины за все её прямолинейные слова, стоило лишь увидеть такого Джона. И стоя перед ним в прихожей их общего дома, она не могла не задаться вопросом: когда это закончится? Уйдут ли эти чувства? Сможет ли она отпустить это хоть когда-то? Сможет ли отпустить его? — Джулиан действительно любит тебя, — сказала она, смотря на то, как он пытается избежать зрительного контакта. — Я знаю. Жаль, что я этого не заслужил. Синтия лишь фыркнула. Его инфантильность всегда поражала её. — Но я тоже люблю его, — добавил он через мгновение. — Теперь уходи, — сказала она, словно он собирался задержаться. Она не смогла не позволить себе эту маленькую шалость напоследок. — Твои сумки уже любезно вынесли и погрузили в машину.