Не хочу, но буду

      Сандей настолько зажат в своих взглядах на любовь и секс, что иногда это умиляет, а иногда прямо бесит.       В мире хорошего мальчика Сандея минетов не существует. Каждый раз он закатывает глаза и ничегошеньки не хочет слышать. «Нет», «не буду», «не смей», — отвечает он Галлахеру и отворачивается, прикрывая лицо крылышками.       Почему? Потому что это грязно, считает Сандей. Как можно нечистую плоть в рот совать, фу. Принимать нечистую плоть Галлахера в свою нежную пернатую задницу ему это тем не менее не мешает. «Ты же в презервативе, это совсем другое», — совершенно искренне отвечает Сандей. Возразить на это Галлахеру нечего, остаётся только тихо беситься и вымещать накопившуюся досаду на кошмарах мира Грёз.       Больше всего его выводят из себя даже не дурацкие наивные принципы. Бесит, что Сандей запрещает сделать себе приятно. Галлахер готов вылизывать его от макушки до пят и целовать каждое пёрышко, так бы и съел целиком, как нежную сахарную зефирку. Но — не дают. Целоваться — пожалуйста. Раздвигать ягодицы и умолять вставить — да хоть каждый день. Отдаваться на всех поверхностях особняка — сколько угодно. Позволить себе отсосать — фу, мерзость, как можно.       Такие стены ломаются только силой. И Галлахер уже проделывал это раньше. Просто в один прекрасный день взял Сандея за плечи, вжал спиною в стену и поцеловал. И неприступный ледяной глава клана Дубов растаял на его губах, как снежинка.        — Галлахер! — зовёт Сандей.       В его голосе слышны гнев и лёгкая паника. Сандей мотает головой из стороны в сторону, но повязка на его глазах очень плотная. Он мечется, словно птица в клетке, но лапки строптивой птички надёжно привязаны к стулу. Запястья сведены за спиной, колени широко расставлены. Прекрасное, возбуждающее зрелище. Стол для пиршества накрыт, и Галлахер облизывает губы в предвкушении.        — Тебе точно понравится, птенчик, — заявляет он и опускается на колени меж раздвинутых ног Сандея.        — Что это за шутки? Зачем ты это делаешь? Зачем…       Сандей прерывается на полуслове, задохнувшись от возмущения, потому что Галлахер расстёгивает пряжку его ремня и тянет брюки вниз вместе с трусами.        — Не смей! Не надо, Галлахер, переста-ань…       Возмущение немедленно превращается в мольбу, стоит только Галлахеру дотронуться до члена и провести языком от головки до основания. Член Сандея твердеет мгновенно, хоть полотенце вешай. А разговоров-то было, разговоров… Но все язвительные комментарии Галлахер пока оставляет при себе. Его язык занят вылизыванием головки члена Сандея. Пернатый чистоплотен донельзя, приятно пахнет и хорош на вкус — во всех местах. И очень быстро теряет способность связно говорить. Только всхлипывает, жалобно так, с надрывом:        — Пере… Пре… Не на… Га-ала…       — Что? Мне прекратить? Не слышу.        — По-пожалуйста… — лепечет Сандей.       Галлахер вбирает в рот головку члена и начинает сосать, и все слова тонут в высоком протяжном стоне. На языке появляется горечь смазки. Вряд ли птенчик долго продержится в первый раз, понимает Галлахер, поэтому сразу берёт быстрый темп, помогая рукой. Не то чтобы он был мастером отсосов, но Сандею многого и не надо. «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста», — стонет Сандей между всхлипами и ахами и двигает бёдрами навстречу, толкаясь ему в рот.       Галлахер не мучает его — не затягивает с ласками и позволяет кончить. Жаль, что он не может видеть лица Сандея, а только слышит его последние сорванные вскрики. Это очень красиво: в момент оргазма крылышки на затылке раскрываются, и можно увидеть, что их не одна пара, а целых три. Ничего, ещё насмотрится. Ведь самое главное уже сделано: очередная стена дурацких правил, которую воздвиг вокруг себя Сандей, пала и обращена в руины. А посмаковать можно и в следующий раз. Времени у них предостаточно.       Спрятав в крылышках раскрасневшееся лицо, Сандей громко дышит, откинув голову на спинку стула. Первым делом Галлахер сдёргивает с него повязку и целует в губы, щедро делясь его собственной спермой. Сандей протестующе мычит сквозь поцелуй, но приходится глотать. Пусть привыкает к вкусу. Ему так идут эти белёсые разводы на искусанных губах, что Галлахеру хочется выебать его немедленно, даже не развязывая.        — Видишь, от чего ты отказывался всё это время, — ухмыляется он. — Хорошо же было, а, птенчик?       Сандей молчит, машинально облизывая губы.        — Хорошо, — наконец тихо говорит он. — Но больше так не делай. Не связывай меня. Могут возникнуть ненужные вопросы, почему у меня стёрты запястья.        — Ты же везде в перчатках ходишь. Голые запястья вижу только я.        — И сестра.        — То есть твои стёртые колени её не смущают, а вот запястья — это ужас-ужас?        — Это ты ужас, — хмурится Сандей. — Даже не думай заявляться ко мне ночью, на порог не пущу.        — А завтра? — хмыкает Галлахер.        — Если будешь вести себя пристойно.       Он не умеет вести себя пристойно, и Сандею это прекрасно известно. Хороший мальчик Сандей любит плохих мальчиков, просто пока не может себе в этом признаться. Вокруг него ещё много подобных стен, которые нужно сломать. И Галлахер над этим старательно работает.