Осень белого цвета

      Вьюга нагоняла вдохновение, однако рука к перу едва сумела притронуться. Осень белого цвета была мрачна и холодна. Измятые письма, рукописи, изуродованные алыми чернилами и поганым словом «запретить», валялись на полу.       Было так гадко, так мерзко на душе. Засохла река творчества, некогда гонимая восхищённым, любившим Александра народом; нынче же забыт был дивный гений в своём одиноком родовом поместье, закрытый от верных друзей, пьяных променадов и роскоши светских вечеров.       Сверкали чернилами бессмысленные словосочетания, всё никак не складывавшиеся в предложения. Хлестал снег за массивным окном, полотном укрывая голые ветви; бился в стекло голодный ветер, нагоняя липкий холод. Творился сущий беспорядок в комнате и в ранее светлой голове; растекалась грязь на листах бумаги, зачёрканных, обезображенных кляксами, разорванных.       Ускользал прочь весь энтузиазм, присущий ранее петербуржскому донжуану, ныне лишь ссыльному писаке, запертому среди густых лесов да крепчавших холодов.       Звякнул вдалеке колокольчик. Задрал Александр голову, глянул в окно, увидал повозку. Выскользнуло обгрызенное перо из натёртых пальцев, оставив очередную кляксу вместо аккуратной точки. Голые ступни коснулись пола — их не обволокли лозы холода. Заскрипели, застучали половицы; хлынул мороз в комнату, ударил в бледное лицо, засиявшее от улыбки, спустя долгое время прорезавшей уста.       Синхронный крик утонул в заснеженных рыжих волосах и выпирающих ключицах. Позабыл Александр о том, что находился нынче в одной лишь не застёгнутой до конца рубахе, позабыл обо всех приличиях, позабыл о лютом морозе. Лишь детский хохот слетал с губ, покуда тащил его, схваченного в охапку, обратно в комнату Иван, всё сильнее обвивавший обеими руками давнего друга под рёбрами.       Лишь коснулись холодные ступни одной из брошенных в порыве не то гнева, не то отчаяния рукописей — и завизжали поэты, всё никак не способные поверить в истинность происходящего. Сплелись их тела в объятиях, крепких до лёгкой боли, наполнилась комната смехом и нелепыми поцелуями, куда только способны были пасть губы — на лоб, щёки, нос, подбородок; посыпался на пол едва стряхиваемый с шубы снег. Противный холод всё-таки кольнул ноги, и Александр поднялся на цыпочки, обвил обеими руками шею друга, едва не повис на ней, с довольной улыбкой жмурясь от обрушившихся на него шальных прикосновений губ.       Молчали они, и лишь беззаботный смех да звуки скорых, небрежных, хаотичных поцелуев согревали застуженную комнату, уже давно не озаряемую желанным солнцем и искренней радостью.       Опомнились они, когда румяные колени ненароком дрогнули. Без лишних слов накинул Иван свою заиндевевшую шубу на плечи друга, так и стоявшего в одной рубашке, и только сейчас заметил, что ещё на дворе обронил шапку. Оглянулся он, вздохнул с разочарованием, опустился на корточки, подбирая первый попавшийся лист. То была страница, на которой красовался заголовок «Евгений Онегин».       — Я-то думаю, где наш Сашка Пушкин, — онемевшие от холода пальцы заскользили по рукописи, повторяя контуры портретов героев романа, — а он на полу валяется.       — Да брось, Ванька, — тот вырвал листок из чужих рук, принялся второпях собирать разбросанные стихотворения и небрежно скидывать их в шкаф, — всё равно печатать не дозволят.       — Рано решаешь судьбу своих творений, Саш.       — Так ты вон туда, — Александр указал взглядом на листы неподалёку от своего стола, — посмотри.       Иван покорно подполз туда — и в глаза ему тут же бросилась печать «Запретить». Цокнул он, запричитал, от кого отрекается государство, как жалеть потом будет власть о такой потере, но Пушкина волновало нынче совсем другое. Подцепили его пальцы за горлышко бутылку шампанского, плюхнулся он на кровать, возясь с пробкой и даже сейчас не укрыв свою наготу подолом шубы.       — Ну, рассказывай.       Пущин одним движением поставил перед кроватью стул, на который примостился.       — Поговаривают, близка кончина Александра Павловича.       — Ой, да к чёрту эту власть.       — Да погоди ты, я с добрыми вестями! — хихикнув, Иван чуть пихнул друга в плечо. — Где смерть Александра Павловича, там и Константин на троне, — тёплая улыбка растягивалась на лице Ивана, — где Константин на троне, там и Конституция.       Глаза Пушкина засверкали, он всё ёрзал в нетерпении.       — Ну, ну!       — А где Конституция, там и свобода слова, отмена цензуры и конец твоей ссылки.       Всё стало тихо вновь, но лишь на пару мгновений. Поразил холодные стены синхронный протяжный крик; бросился Александр в объятия вновь, всё тряся от безудержного прилива радости Ивана за плечи и вопя вместе с ним. С громким хлопком вылетела пробка, хлынуло шампанское; заляпала густая пена шубу и рубашки, из-за чего Иван ахнул, а Александр хохотнул.       Разливалось шампанское по первым попавшимся под руку стаканам, совсем не предназначенным для такого благородного алкоголя. Пробивало обоих на счастливые слёзы, покуда кричали они, накидывались друг другу на шею, невольно расплёскивая шампанское на оставшиеся на полу изуродованные красным клеймом рукописи, смеялись, вспоминая светлые лицейские дни, читали давно заученные наизусть стихотворные строки и охотно пили на брудершафт.