Возьми моё сердце, возьми мою кровь

Синьора откидывает голову на подушки. Платина волос бликует в тусклом свете настольной лампы, локоны скользят по идеально выправленным простыням. С бордовых губ срывается мягкий, едва слышимый полустон-полувыдох; Синьора не из тех, кто позволит этим эмоциям вырваться наружу. Гнев и высокомерие гораздо более привычны, вложены в неё как кусочки смальты на храмовых фресках в соборах Снежной. Ничего, кроме них и искреннего равнодушия, показывать не хочется — но Розалина улыбается уголками губ, едва ли не мурча как кошка, самой себе противореча. Холодный язык скользит по внутренней стороне бедра, тёмный и влажный, проводит раздвоенным кончиком по кремово-белой коже. Капитано мало походит на кота — всегда собранный и знающий, что нужно сделать, как нужно сделать, — и всё равно почти что ластится к рукам. Он прикрывает глаза, когда её обожжённые, но всё ещё изящные пальцы зарываются в его темные волосы, требовательно тянут за пряди. Она всегда такая — упрямая, придирчивая, капризная, — всё должно быть под её контролем. Или иллюзией контроля. Капитано скользит ладонями по её талии, очерчивает мягкие изгибы. Синьора совсем не ледяная, но и совсем не его любит — так, как стоило бы это делать истосковавшемуся сердцу. Капитано об этом знает; ему хватает того, что она распростёрта перед ним словно холст, что готов быть запятнанным розовеющими метками укусов и сизыми следами слишком сильно впившихся в кожу когтей. Это будет потом, не сейчас, под аккомпанемент резких вдохов и приглушённых стонов — сейчас же Предвестница милостиво дозволяет ему быть медленным, нежным, словно морскими волнами отталкиваться от заветного берега и возвращаться обратно. Знакомое ноющее чувство похоронено где-то в глубине горящего сердца, там, где пятьсот лет назад умерла Розалина, там, где руки Предвестника столь сильно напоминают его. От этого сладко и тошно, муторно и маняще, хочется оттолкнуть — и притянуть ближе, дать впиться в плоть, разорвать грудную клетку, достать бьющийся как пойманная птица жизнетворный орган - и раздавить в потемневших от проклятия пальцах. Вечность мучений разлита по коже Капитано уродливыми синеющими пятнами, пульсирует под случайным прикосновением. Синьора не может не думать о том, что Ростам мог выглядеть так же. С губ срывается мягкий стон, как только бархатное касание языка заставляет её поддаться чувству предвкушения. Синьора забывается на секунду, теряет контроль: холодная, неприступная, на одно всего лишь мгновение — уязвимая, готовая рассыпаться огненными бабочками под умелыми руками. Она возвращается к привычному образу с поразительной лёгкостью, привлекая искалеченное бездной лицо Капитано ближе к раздвинутым бёдрам, тянет за локоны, впивается в кожу кончиками бордовых ногтей. Она не может понять, почему он так нежен и ласков, когда всё, чего ей хочется - заставить его растерять опостылевший образ, заставить его перестать выворачивать её душу наизнанку, не ведая, что он творит. "Прекрати играть со мной, чёрт подери", — думает Синьора. "Пожалуйста, не дай мне забыть", — думает Розалина. Чужое — ему чуждое, но не ей — имя едва не срывается с губ, вовремя пойманное на границе голосовых связок, подменённое тихим стоном. Синьора податливо выгибает спину под мягким движением тяжёлой руки — раздражающе мягким, будто она сделана из стекла, хрупкой девичьей фигуркой распластана перед ним. Той девушки, носившей венки васильков, смеющейся заливисто и счастливо, больше нет. Остался обгоревший осколок, треснувший в сердцевине, злобный и брошенный, и Синьора цепляется за этот образ точно так же, как цепляется за исполосованную шрамами спину Капитано. Он входит осторожно, зная, что со своей недюжинной силой может ненароком причинить боль — и Синьоре хочется выругаться, рвануться навстречу - не хрустальная, не разобьётся. Разбиваться уже нечему. Забыть, забыть, забыть. С каждым толчком дыхание сбивается всё сильнее. Забыть его руки, забыть его взгляд. С каждой новой царапиной на спине его голос становится всё более хриплым и рокочущим. Это не его голос, это не его слова, это не он и никогда им не будет. С каждым заглушенным стоном Розалина проваливается в бездну, пока Синьора выкарабкивается на поверхность, ломая ногти и свою душу. Сигаретный дым наполняет комнату, когда дверь позади Предвестницы закрывается с лёгким щелчком. Капитано послушно уходит в ночь — молча, не задавая вопросов и не видя, как выученная усмешка сползает с её губ точно смазанная помада. Огонёк саморазрушительного комфорта тлеет в пальцах, забытый за навязчивыми мыслями. — Какая же ты дура, — Синьора выдыхает дым, закрывая глаза. Розалина горько усмехается.