Их время — до весны

У Се спускался по длинной морене. Январское солнце било в глаза, несмотря на защитные очки, мелкие камушки чуть проскальзывали под ногой. Он думал о том, что вчера поленился нанести на карту пройденный маршрут, а значит, сегодня стоит вернуться пораньше, чтобы выполнить двухдневную работу не за счет сна. Он поднял руку, чтобы посмотреть на часы. Тут-то все и случилось. В сущности, ничего особенного не произошло. Участок льда в морене протаял и провалился под его весом, когда У Се наступил туда. Хрупнуло, треснуло, и У Се полетел вниз, машинально пытаясь за что-нибудь ухватиться. Он упал на твердый лед. Под мореной оказалась пещера, и даже не отойдя от боли в ноге и спине, У Се ахнул при виде открывшегося зрелища. Пробивавшиеся в дыру лучи солнца рассеивались по ледяным стенам, по сосулькам, свисавшим с длинных плоских камней, пронизывали до дна неглубокую речушку — скорее, ручей, образовавшийся из-за подтаивания ледника. Переливы света в воде и на льду дрожали и поблескивали. У Се будто очутился внутри жемчужной ракушки. Он приподнялся на локтях, оглядываясь и прикидывая, как отсюда выбираться. Ему повезло — падение обошлось без травм, не считая синяков, поэтому с возвращением на поверхность сложностей не предвиделось. Можно даже потратить чуть-чуть времени на осмотр этой "ракушки"… Наверху снова что-то треснуло — нагреваемые солнцем ледяные участки морены продолжали таять. От неожиданности У Се дернулся и заскользил по склону вниз, к речушке. Вот теперь он забеспокоился. Одно дело — подняться из пещеры наверх, и совсем другое — сделать это и продержаться до палатки, когда одежда насквозь пропитана ледяной водой. А сколько придется сушить ее у костра, никакие боги не скажут. Опять же, костер — это дополнительное тепло для и так неустойчивого ледяного языка. Нет, ему никак нельзя было падать. Но перчатки медленно соскальзывали с уступа, за который он уцепился в попытке удержаться на склоне. У Се отпустил одну руку, чтобы дотянуться до ножа, изогнулся. Пальцы другой руки соскользнули, и его потащило вниз со все увеличивающейся скоростью. У Се выругался, расставив ноги и пытаясь затормозить, но гладкие выступы не могли послужить опорой. Он приготовился окунуться в обжигающий холод талой воды, но тут его капюшон за что-то зацепился. От резкой остановки ворот куртки впился в горло У Се, но это было нестрашно. Главное, что падение остановилось. Он поднял руку, чтобы ощупать спасительный уступ и решить, что делать дальше, но внезапно его капюшон потянуло вверх. Это был не уступ. Кто-то помог ему. Невероятно — в этой пещере был еще кто-то. Кто? Может быть, она тянется далеко и выходит к какой-нибудь популярной спелеостоянке? Хотя У Се не слышал о такой в пределах ближайших двадцати километров. Откуда тогда здесь люди? Едва движение остановилось, У Се оттянул воротник от шеи и сел, переводя дыхание. Спаситель не задавал вопросов и вообще ничего не говорил. У Се закашлялся, торопливо растер горло. Ему не терпелось увидеть незнакомца и узнать, как тот здесь оказался. У Се обожал загадки. — Братец, — прохрипел он, почему-то уверенный, что незнакомец примерно его возраста, — спасибо, что помог. Можешь еще достать фляжку из рюкзака? Небольшой хорошо закрепленный на спине рюкзак стойко пережил все злоключения. У Се услышал, как звякнула пряжка, откинулся клапан. Потом в рюкзаке порылись и протянули ему походную фляжку. У Се было взял ее и замер на середине движения. Рука, сжимавшая фляжку, была… Он резко вскинул голову, поворачивая ее влево. Спина заныла сильнее от быстрого движения, но У Се было не до того. Он уставился в лицо напротив. Человек… Лицо определенно было человеческим и совершенно прозрачным, будто сделанным изо льда. — Кто ты? — спросил У Се шепотом — отчасти из-за непрошедшей боли в горле, а отчасти из-за какого-то невольного благоговения. — Чжан Цилин, — ответил человек. Он весь был ледяным и прозрачным — и лицо, и глаза, и национальная одежда, кажется, тибетская: сложно было различить из-за прозрачности материала, да У Се и не слишком хорошо в этом разбирался. Он попытался привстать — у него была сотня, нет, тысяча вопросов! — но охнул от боли. Все-таки спиной он приложился хорошо. Он отхлебнул из фляги горячий чай на травах и пожалел, что не добавил в него алкоголя. Строжайший запрет на алкоголь в экспедициях был непреклонным требованием Третьего дяди. Тот и так не переставал ругаться на то, что племянник нарушает все писаные и неписаные правила, уходя в горы в одиночку. У Се отвечал, что дядя в молодости сам занимался ровно тем же, и ничего не случилось. Услышав это, Третий дядя обычно начинал ругаться еще громче. Право на походы У Се все же выбил, а вот алкоголем пришлось пожертвовать. Был только медицинский спирт — внизу, в палатке, то есть все равно что на Южном плюсе. — Я могу еще чем-то помочь? — спросил ледяной человек. Имя Чжан Цилин ему не очень подходило. То есть подходило прозрачным линиям, блеску на холодной поверхности и острым сгибам одежды — но не словам и не поступкам. У Се поморщился. — А можно, я буду звать тебя Сяоге? — спросил он, прежде чем понял, что слегка зарвался. Выбирать имя человеку, с которым едва обменялся парой фраз и который недавно спас тебя от падения в ледяную воду, было по меньшей мере невежливо. — Почему? — спросил Сяоге. — Тебе оно больше подходит. — У Се не был нахалом — хотя кое-кто, вроде бабули Хо, считал иначе. Он почти всегда чувствовал, где с тем или иным человеком проходит грань, дальше которой заходить не стоит. Сяоге, наверное, человеком не был, но У Се чувствовал, что до грани с ним еще очень далеко. — Хорошо, — сказал Сяоге. — Мне нравится. — И мне, — У Се расплылся в улыбке. — То есть… Мне нужно как-то выбраться отсюда. И да, я У Се. Если честно, он уже не так хотел выбраться. Новая загадка захватила его с головой. Кто такой этот Чжан Цилин? Откуда он здесь взялся? Почему он… такой? Наверху была палатка и очередное ущелье из сотни похожих, а здесь — здесь было чудо. — Почему ты так смотришь на меня? — спросил Сяоге, и У Се опомнился. — Знаешь, я понятия не имею, кто ты, как живешь и что вообще происходит, — теперь его улыбка была извиняющейся, — но если бы можно было… Ну, я вряд ли дойду до палатки с такими ушибами. У тебя здесь есть где остаться ненадолго? У меня лекарства с собой, но все равно надо бы полежать, если тебя это не стеснит, конечно, и вообще… Он развел руками в беспомощном жесте. — Я даже не знаю, есть ли у тебя кровать. Прости, что напрашиваюсь. Если что-то не так, скажи, и я… — У меня есть кровать, — сказал Сяоге. — Пойдем. У Се поднялся на ноги — то есть попытался подняться. Стоило опереться на правую, как она непроизвольно подогнулась, и он опять было поехал вниз. Но твердая рука Сяоге подхватила его под локоть. — Ты сильно ушибся. — Голос у него был прохладный и красивый. — Не нужно идти. Я помогу. У Се оказался у него на спине легко, как какая-нибудь пушинка. Ничего себе, подумал он. Вернусь — расскажу все Хэй Яньцзину, чтобы не выделывался своими способностями. — Тебе не тяжело? — спросил он на всякий случай. Сяоге покачал головой. У Се решил, что ему виднее, и занялся разглядыванием окружающих красот. Посмотреть здесь было на что. Освещенную лучами солнца ледяную пещеру вскоре сменили другие. Света здесь было мало, но откуда-то он все-таки исходил — слабый, то синий, то фиолетовый, то зеленый. С каждым пройденным участком потолок поднимался все выше, а ледяных сталактитов становилось все больше. Они свисали с уступов пучками игл; тянулись от верха до низа тонкими нитями; разбегались тонкими хрустальными узорами. А когда Сяоге сказал "пришли" и повернул в последний раз, У Се и вовсе лишился дара речи. Здесь смешивались несколько цветов — фиолетовый, зеленый, красный, желтый. Тысячи сосулек, наплывов и наростов свисали повсюду. Образованные водой горных ледников, они были чистейшими, прозрачными. Свет разбегался по ним, пересекался, рассыпал искры, отражался десятикратно и сверху, и снизу, и сбоку. Казалось, У Се попал в хрустальный дворец. — Слушай, — восхищенно сказал он, — у тебя здесь круче, чем в пещере Ваньнянь. — Где? — переспросил Сяоге, сгружая его на каменную лежанку. — Пещера Ваньнянь! — воскликнул У Се, садясь на лежанке. — Та, что в Нинъу! Которой три миллиона лет, ну! Он не мог себе представить спелеолога, пусть даже прозрачного и ледяного, который не знал бы о Ваньнянь. Но Сяоге лишь покачал головой. — Ну и ладно, — сказал У Се, не желая ставить нового друга в неудобное положение. — В общем, у тебя здесь все равно круче. — Тебе нравится? — спросил Сяоге как будто немного изумленно. У Се хлопнул глазами. — Конечно, нравится! Как это может не нравиться! Сяоге чуть улыбнулся, и У Се залип на этой ледяной улыбке. — Ой, — сказал он, отмерев, — у меня тут лекарства. И еда. И чай вот еще остался.. я не знаю, что ты тут ешь и что будешь из этого, но я могу… — Ничего, — сказал Сяоге. — Мне не нужна еда. — То есть как? Совсем? — ошеломленно уточнил У Се. — Слушай, ты должен рассказать мне про себя. То есть не должен, но если хочешь. Я очень хочу послушать. Только сначала мазь, ладно? И таблетки. Я сейчас. Он проглотил пару пилюль — для профилактики простуды и обезболивающее — и вытащил тюбик с мазью от ушибов. Разувшись, осмотрел ногу — как и думал, ничего страшного, просто легкая припухлость, — натер мазью, обулся обратно. Потом стянул куртку, свитер, футболку с длинным рукавом, на которой едва сдержал стон. В пещере было прохладно, но не слишком холодно, как будто чуть ниже нуля. У Се не чувствовал, что замерзает, но с лечением все равно стоило закончить побыстрее. — Извини, — почему-то обратиться за помощью к Сяоге уже казалось само собой разумеющимся, — ты не поможешь мне намазать спину? Изгибаться больно. Сяоге кивнул, растер мазь в ладонях. У Се заметил, что они помутнели. — А ты потом сможешь отмыть? — спросил он. Казалось, этот лед ничто не должно было пятнать. Сяоге снова кивнул. Похоже, он не очень любил слова. Сел позади — У Се повернулся, чтобы им было удобнее, — и положил ладони на спину. У Се заорал и подпрыгнул, кажется, на пару дюймов. Повернувшись, он увидел, что Сяоге стоит в шаге от лежанки и смотрит на свои руки. Лед не только помутнел, но и потрескался. — Что с тобой? — У Се бросился к нему, схватил за руки, чтобы посмотреть, в чем дело. И снова взвыл от обжигающей боли. Сквозь застелившую глаза пелену он видел, что Сяоге трясет руками. — Прости, прости… — повторил У Се, опасаясь снова приблизиться. — Что происходит? — Кажется, мы не можем прикасаться друг к другу, — растерянно сказал Сяоге. — Но ты же нес меня сюда! — Мы не оказывались кожей к коже. У Се закусил губу, вспоминая. Действительно, все это время они контактировали только через одежду. — Тогда нам нужно просто проследить, чтобы наши руки не соприкасались, — сказал он. — Не волнуйся, я смогу намазать спину сам. — Нет, просто дай мне что-нибудь, чем можно взять мазь, — возразил Сяоге. У Се был только рад. Он достал пластиковую ложечку-лопатку, будто нарочно сделанную для зачерпывания и растирания. — Вот. — Так ты не уйдешь? — спросил Сяоге, распределяя мазь по его спине. — Куда? — удивился У Се, тем временем растирая антиожоговую мазь по ладоням. — Или… ты не хочешь, чтобы я остался, потому что я причиняю тебе боль? — Нет. Я думал, ты захочешь уйти, потому что это я причиняю боль. — Этого мало для того, чтобы я ушел, — похвастался У Се. — Ты интересный. Я не хочу уходить. Я хочу услышать о тебе все. — Это не так уж много. — Сяоге вернул ему ложку. — Ты сможешь сам одеться? — Да, — сказал У Се, готовясь сжать зубы и стойко перетерпеть боль. Он не хотел создавать Сяоге еще больше проблем. Тот отошел и принялся мыть руки под небольшим ручейком, что лился откуда-то сверху. Наверняка это было место еще одной протечки тающего ледника. У Се, открыв рот, наблюдал, как свежий лед затягивает трещины на ладонях и убирает муть. Вскоре руки Сяоге приняли прежний вид. — Ты фантастический, — искренне сказал У Се. — Тебе больше не больно? Сяоге покачал головой. — А тебе? — Нет. Но я зверски хочу есть. А ты совсем-совсем… никогда? Он уже ждал этого качания головой. — Тогда я поем, хорошо? — сказал он, вынимая банку консервированной свинины и оставшийся чай. — А ты можешь мне рассказать о себе. Что захочешь, ладно? Он забыл о еде после пары фраз. …Юная и красивая Байма в национальном наряде; целая поляна красных цветов; яркое лазурное небо над Хан-Тенгри; маленький, едва научившийся ходить Сяоге, которого тогда звали не Сяоге и не Чжан Цилином, а как-то совсем иначе, — все это У Се видел перед собой будто наяву. А потом Байма умерла — но не умерла. Ее сковал ледяной плен. Сяоге не знал, было это болезнью, проклятьем или чем-либо еще — но он очень хотел вернуть ее. В древнем храме он поклялся, что займет ее место, когда придет час, — и когда вернулся домой, Байма была в порядке. — И что? — холодея, спросил У Се. Он знал о древних богах достаточно, чтобы не верить ни одному их слову. — Час пришел через три дня, — сказал Сяоге. — Мама умерла — по-настоящему, а я… Его лицо вдруг исказилось, словно воспоминания оказались слишком тяжелыми. У Се бросился к нему. — Осторожно! — Сяоге выставил ладонь. — Я помню. — У Се сел рядом и обнял его сбоку, следя за тем, чтобы не коснуться ледяной кожи. Сяоге был твердым — все-таки лед, подумал У Се, — но наклонялся к нему доверчиво, и У Се хотелось прижать его сильнее. Но вдруг лед треснет? — Тебе было больно, да? — Очень. Это была самая сильная физическая боль в моей жизни. У Се погладил его по плечу — сильному, прямому и такому хрупкому плечу. — А что потом? — Не знаю. — В смысле? — У С отодвинулся, взял Сяоге за плечи. — Чего ты не знаешь? — Почти ничего. Я прихожу в себя в этой пещере, живу здесь, выхожу наверх на прогулки. Наверху интересно. Иногда там встречаются животные или даже люди. Но я к ним не подхожу… наверное. — Наверное? — что-то не понравилось У Се в звучании этого слова. — Да… Я не помню. Когда приходит Праздник весны, я ухожу. И возвращаюсь осенью, с первым снегом, ничего не помня о предыдущей зиме. В памяти всегда остаются только те дни, когда я был обычным человеком, до смерти мамы. Остальное будто стирается. — Но куда ты уходишь? — У Се почти кричал. Сяоге улыбнулся. — Куда исчезает лед весной, У Се? Кажется, он в первый раз назвал его по имени. но У Се было не до того. — Ты исчезаешь? Но как же… куда? — тут до него дошло еще одно. — С началом Праздника весны? Но до него осталось всего две недели! — Верно, — кивнул Сяоге. — Хорошо, что ты провалился сейчас. У Се машинально угукнул. Он понял, что хотел сказать Сяоге; но прямо сейчас у него были проблемы поважнее. — Мы должны что-то придумать, — сказал он, вскакивая. — Человечество изобрело массу технологий для сохранения льда. Холодильники, морозилки, камеры криозаморозки. Если я пообещаю дяде никогда больше не ходить в горы в одиночку, я смогу купить любую камеру, самую современную, самую навороченную… — Зачем? — перебил Сяоге. У Се моргнул. — Что зачем? — Зачем тебе это? Почему ты хочешь потратить много денег и доставить себе массу хлопот — из-за меня? У Се замолчал. Этот вопрос до сих пор не приходил ему в голову. — Потому что я не хочу, чтобы ты меня забыл, — сказал он. — Мы знакомы всего пару часов, но я… я уже не хочу тебя терять. Ты удивительный, Сяоге. — Потому что ледяной? — спросил Сяоге. У Се негромко рассмеялся. — Это поначалу. — Он зевнул. — Черт, лекарство начало действовать. Так не вовремя. У меня еще столько вопросов было… Я посплю тут, ладно? Ты же, — он встревоженно вгляделся в лицо Сяоге, — ты же никуда не исчезнешь, правда? Сяоге уже привычно кивнул. — А еще лучше, тоже ложись, — предложил У Се. — Мы тут оба поместимся. Или спать тебе тоже не надо? — Необязательно, — Сяоге улыбнулся. — Но мы можем нечаянно задеть друг друга. — А мы осторожно. — У Се улегся на ближнем краю, спиной к центру каменного ложа. Сяоге легко перемахнул через него и устроился по другую сторону. У Се показалось, что он слегка рисуется. Впрочем, он на месте Сяоге поступил бы так же. — У тебя очень красивая улыбка, — сказал он перед тем, как заснуть. *** Утром ладонь Сяоге обнаружилась у него на груди. У Се хотел обнять ее своей, но вовремя вспомнил, чем это обернется. — Доброе утро, — сказал Сяоге за спиной. По лицу У Се расползлась улыбка. — Как ты узнал, что я проснулся? — Услышал. Твое сердце. — Ого! — удивился У Се. — У тебя невероятный слух! А твое сердце — как оно стучит? — Никак, — все тем же ровным тоном ответил Сяоге. — У меня его нет. Просто лед. — Нет, — сказал У Се шепотом, почему-то не в силах говорить в полный голос. — Оно у тебя есть, Сяоге. Я чувствую. Ладонь Сяоге прижалась к его груди чуть крепче. Если бы боль от прикосновения испытывал один У Се, он бы согласился потерпеть ради возможности сжать руку Сяоге. Но тому тоже было бы больно, а на это У Се согласиться не мог. — А ты часто выходишь наверх? — В морозные дни — постоянно. Но чем сильнее греет солнце, тем реже. А что? — Хочу прогуляться с тобой. — Когда? — Сяоге приподнялся на локте, будто хотел увидеть его лицо. — Не знаю. Когда тебе будет не слишком жарко. — Но… — казалось, Сяоге колеблется. — Разве ты не уйдешь сегодня? У Се повернулся к нему. — А ты хочешь, чтобы я ушел? — Нет! — почти выкрикнул Сяоге. — Но тебя же, наверное, ждут? — Черт! — У Се хлопнул себя по лбу. — Точно! Я же должен позвонить дяде! Слушай, Сяоге, а ты сможешь вечером сходить в мою палатку и принести кое-какие вещи? Я бы сам, но боюсь навернуться на склоне со своей ногой. — Конечно. Я могу принести тебе всю палатку, — тут же отозвался Сяоге. У Се не показалось — он действительно старался показать себя в лучшем свете, и это заставляло У Се улыбаться от избытка тепло в груди. — Ты правда хочешь остаться? — Да, — твердо сказал У Се. — Я хочу остаться, я хочу провести с тобой эти две недели и придумать что-то такое, чтобы тебе не пришлось больше уходить. Если что, я умный. Я учусь на архитектурном, а в свободное время решаю сложные археологические головоломки. Я обязательно что-нибудь придумаю. Может быть, Сяоге ему и не поверил, но У Се знал, что говорит правду. Он не сводил с Сяоге глаз все это время и заскучал в те четыре часа, пока Сяоге спускался за его вещами — палатку У Се все же убедительно попросил оставить на месте. Никогда раньше с У Се не случалось подобного, и конечно, теперь он не собирался без боя терять единственного за все его двадцать лет человека, рядом с которым чувствовал себя счастливым. То, что Сяоге вряд ли можно было назвать человеком, для У Се значения не имело. Пауэр-банков в его снаряжении было не один и не два. Возможность достучаться до цивилизации в горах была порой жизненно важной. Правда, вышки стояли не везде, и шанс остаться без связи здесь все еще был велик — но технические достижения год за годом уменьшали его. У Се зарядил свой телефон, скроил гримасу при виде количества пропущенных вызовов и сообщений, быстро разобрался с ними, смахнув большую часть не глядя, и набрал номер дяди. — Это надолго, — сказал он Сяоге, извиняясь. Тот понятливо кивнул и сел у небольшого водопада, разглядывая разноцветные струи. У Се уставился на него, хотя делать этого сейчас не стоило — для разговора с дядей ему требовалась полная сосредоточенность. Но переливы света так красиво играли на ледяных губах и скулах, что У Се, как дурак, не мог не смотреть. — Где тебя черти носят? — громыхнуло в трубке, и У Се схватился за нее покрепче. — Дядя, ты же знаешь, что здесь не всегда есть связь. — Там, где ты находишься, она есть. Что случилось? — кажется, Третий дядя был действительно зол. Требовалось срочно его умаслить. — Я провалился в подземную пещеру, получил пару синяков и не смог вовремя зарядить телефон, — почти не соврал он. — Но признаю, ты был прав, дядя, — горы не для одиночек. Обещаю, что теперь всегда буду брать напарника. И, возможно, проводника. — Куда ты опять вляпался, У Се? — непреклонным тоном спросил дядя. У Се закатил глаза. Грубая лесть не прокатила. Но оставалось еще любопытство. — Под мореной оказалась такая пещера, что Ваньнянь отдыхает. Но она не так глубоко, и я не знаю, что здесь происходит летом. Дядя, поверь моему опыту и интуиции — этот шедевр природы необходимо спасти! Туристы окупят его за несколько лет. Нужна мощная холодильная установка и, я полагаю, одна хорошая криокамера. Дядя, когда ты все увидишь, ты ахнешь! — У Се, — иногда Третий дядя становился рассудительным и невозмутимым; это был плохой признак, — я пришел к выводу, что твои экспедиции следует прекратить. Изучение архитектуры других городов и стран принесет тебе гораздо больше пользы, чем блуждания по горам. Это твоя последняя зима на горных склонах. Я принял решение. — Но дядя! — взвыл У Се. — Мне действительно очень нужна криокамера! Почему ты упрямишься именно сейчас? Разве не я твой любимый племянник? Разве… Он уставился на трубку, пищащую гудками отбоя. Потом сбросил сигнал и набрал еще один номер. — Сяо Хуа, — начал он, забыв поздороваться, — у меня срочное и очень важное дело, а дядя… Угу. Угу. Он угукал еще минуты две, а потом зло сжал выключенный телефон в кулаке. — Не получилось? — спросил Сяоге. — Дядя предупредил, чтобы Сяо Хуа не имел со мной никаких дел. И все остальные тоже. Кажется, на этот раз он действительно разозлился. — Ничего. Ты ведь даже не знаешь, сработала бы твоя идея или нет. — Ты меня еще не знаешь. — У Се обвел пещеру взглядом. — Если не вышло одно, нужно пробовать другое. Никогда нельзя сдаваться. Ты же дошел до древнего бога, чтобы заключить договор. Я тоже никогда не отступаю. И если что — у меня всегда все получается. И это тоже получится, обещаю. Он присел, чтобы осмотреть каменный пол. — Конечно, с криокамерой удобнее; но мы обойдемся и без нее. Нужно сложить из камней саркофаг и наполнить колотым льдом. Я изолирую его снаружи всем, что подойдет. Можно позже спуститься в городок у подножия, там точно найдутся изолирующие материалы. Они недорогие, денег у меня хватит. Как только ты почувствуешь, что начинаешь таять, заберешься в саркофаг. Если заснешь, я буду следить за температурой и количеством льда. А если нет, мы даже сможем разговаривать! — Он широко улыбнулся. — Здорово же? — Зачем тебе все это? — снова спросил Сяоге. Казалось, он не может поверить, что У Се действительно готов провести рядом с ним целое лето, потратить месяцы времени… У Се и сам бы не поверил, но сейчас чувствовал: если он уйдет, никогда не простит себе этого. Сяоге был тем, кто ему нужен. Они сложили саркофаг в три дня. Камнями занимался по большей части Сяоге — процентов на девяносто пять, если быть честным. Зато у У Се отлично получалось колоть лед, ссыпая позвякивающую массу в бездонное каменное чрево. Все это время У Се мстительно сбрасывал звонки от дяди, Сяо Хуа, Ван Панцзы и остальных. Не хотят помогать — не надо, но это не значит, что он будет общаться с ними как ни в чем не бывало. У него не было нехватки общения — у него был Сяоге. Тот говорил совсем немного. По вечерам, когда мерцающего света в пещере оставалось совсем мало, и У Се кутался в куртку и спальник, они вели долгие разговоры. Говорил в основном У Се — в конце концов, в его распоряжении был целый мир и пять лет приключений в горах, а у Сяоге — одна горная долина и семнадцать лет жизни в ней — до ледяного плена. Но У Се все равно расспрашивал его о мельчайших деталях их быта, о том, как выглядела Байма, какими фонариками они украшали дом на праздники и сколько их было, как назывались цветы, что росли перед домом и вдоль тропинок, по которым ходил юный Сяоге. Все эти подробности казались У Се совершенно прекрасными и бесценными, он впитывал их в себя, будто солнечные лучи, прятал, и они грели его изнутри. — У тебя обязательно будет еще и другая жизнь, — говорил он. — Я что-нибудь придумаю. — Мы ведь не можем даже прикасаться друг к другу, — однажды сказал Сяоге. — Я что-нибудь придумаю, — повторил У Се. В его устах это не выглядело успокаивающей пустышкой; казалось, он знает, о чем говорит. Сяоге смотрел на него с надеждой в блестящих глазах; У Се улыбался ему. — Давай прогуляемся, — предложил он, когда ночь выдалась особенно холодной, и ручьи в пещере почти перестали звучать. — Тебе ведь не жарко сегодня? Сяоге покачал головой. У Се подумал, что тот мог скрыть правду ради того, чтобы прогуляться с ним. Но за все эти дни Сяоге ни разу даже не попытался прятать от У Се что-либо из своих мыслей или воспоминаний. Казалось, он абсолютно прозрачен — как лед. — Часто ты видел людей? — спросил У Се, пока они неспешно спускались по склону под черным звездным небом. — В этом году — редко. — А раньше? Я знаю, что ты не помнишь, но, может быть, какие-то перемены в пещере? Что-то, что говорило бы — там был кто-то, кроме тебя. Сяоге покачал головой. — Люди, как правило, не любят холод. — Да, — согласился У Се. — Я тоже его не люблю. Но я люблю тебя. — Что? — Сяоге остановился. — Подожди, У Се. Даже я понимаю, что это невозможно. Почему ты это говоришь? — Но я правда тебя люблю. — У Се не собирался признаваться — не сейчас, — но сказать о любви было так же естественно, как признать красоту льда или заметить, что погода пасмурна. Это не требовало никаких усилий. Это просто было. — Ты ведь понимаешь, что для любви не нужны причины? Она появляется внутри, и ты знаешь, что это такое. Я хочу смотреть на твое лицо до конца дней. Разговаривать с тобой. Гулять. Рисовать тебя снова и снова. Как это, по-твоему, называется? — Не надо, — голос Сяоге треснул, словно упавшая сосулька. — Тебе будет больно, когда я исчезну. Тебе будет больно, когда я вернусь и не смогу вспомнить тебя. Не делай этого, У Се. Пожалуйста. Тебе будет больно. — Тогда не забывай меня. — У Се уже держал его за плечи, готовый на самые отчаянные меры. Он понимал, что Сяоге прав, что если его затея не удастся, все будет так, как тот и говорит; но Сяоге стоял перед ним, настоящий, живой, самый лучший для У Се, и думать о потере было больно уже сейчас; боль забиралась под кожу, в кости и мешала вдохнуть. — Не забывай. Он наклонился вперед и крепко прижался к губам Сяоге. Казалось, он прижимается к раскаленному железу. Боль была невыносимой, но У Се все же выдержал несколько секунд, прежде чем отшатнуться. Слезы лились ручьем, а к губам было страшно прикоснуться. Запоздало он сообразил, что Сяоге не оттолкнул его и даже, кажется, подался навстречу. Значит, он тоже хотел этого. — Ты… как?.. — спросил У Се, стараясь не двигать губами. — Больно, — выдохнул Сяоге. Ледяные слезы градом катились по щекам и падали на плотный наст с гулким стуком. Но У Се видел, что его помутневшие губы едва заметно улыбаются. — А как — я теперь — буду есть? — вслух подумал он, выталкивая по слову-другому за раз и не произнося половину букв. Сяоге так же осторожно засмеялся. Утром его губы выглядели гораздо лучше за счет поливания ледяной водой, но приглядевшись, У Се обнаружил то, отчего у него похолодели руки. Комок мутно-белого тумана заполнил прозрачную трахею. — Сяоге, почему у тебя туман — здесь? — спросил он, указывая место на своем горле. Может, это обычное явление и он зря встревожился? — Здесь? — переспросил Сяоге, в свою очередь прикладывая пальцы к горлу. — Не знаю, я ничего не чувствую. Как это выглядит? У Се описал проблему. — Раньше такого не было? — спросил он с надеждой. Любые перемены могли быть к лучшему. — Я не помню, — сказал Сяоге. К концу недели туманный комок сполз еще ниже и обосновался в районе левого легкого. Сяоге по-прежнему ничего не ощущал. У Се ощущал легкую тревогу и легкую надежду. Осталось пять дней, сообразил У Се следующим утром, стоя на берегу речушки, в которую чуть не свалился в далеком далеке, неделю с лишним назад. Сейчас речушка пополнела. Талые воды питали ее. Пещера облезала, лед истончался. Наступала весна. Но с Сяоге ничего не происходило. Так и должно быть или это У Се что-то изменил в привычном ходе событий? Он был бы рад, если бы это было так. Припасы подходили к концу, но это У Се не беспокоило: уж сбросить мешок сухпайков с вертолета Сяо Хуа не откажется, что бы там дядя не запрещал. У Се представил, как знакомит Сяоге со своими друзьями, с родными; как восхищенно орет Панцзы, как загораются любопытством глаза Сяо Хуа, как злится, но в конце концов смиряется дядя, убедившись, что племянник умеет любить. Дядя вечно ворчал, что У Се волнует только учеба и горы. Но теперь у него появилось то, что было важнее и лекций, и экспедиций. Пусть дядя только попробует высказать недовольство… У Се встряхнул головой. О чем он думает? У них осталось пять дней, а потом в лучшем случае саркофаг, а в худшем… У Се прикрыл глаза, задышал медленнее, выравнивая дыхание. Он не имеет права показывать Сяоге свои сомнения. Он пообещал, что все будет хорошо, и обязан сдержать слово. Пятый день они провели в пещере Сяоге, по очереди складывая слова из выпавших каждому сосулек. Снаружи вовсю сияло солнце, ручьи журчали, отражаясь от ледяных стен, — казалось, весь мир журчит и радуется приходу тепла. У Се тоже всегда радовался этим дням. Сейчас ему впервые в жизни хотелось, чтобы весна никогда не наступала. Но такое было не по силам провернуть даже Сяо Хуа. Четвертый день выдался теплым, но пасмурным. В блокноте У Се оставалось не так много листов, и он делил их на четыре сектора каждый, рисуя для Сяоге города, животных и людей. Сяоге подолгу изучал каждое изображение. — Очень красивый человек, — сказа он, указывая на портрет Сяо Хуа. — Да, это мой дальний родственник, — объяснил У Се. — Когда мы были детьми, я думал, что он девочка. Даже пообещал жениться. — И что? — спросил Сяоге. У Се видел его маленькую ревность. — Мы выросли. У него ответственность, бизнес и некто по имени Хэй Яньцзин. А я встретил тебя, — он потянулся, чтобы погладить Сяоге по волосам. Это было почти совсем не больно. На третий день обоих захватило уныние. Они почти не разговаривали. У Се бродил по ответвлениям основной пещеры, замечая интересные образования и композиции. Сяоге, кажется, весь день проторчал у любимого водопада, который опять сиял всеми цветами радуги — это означало, что день солнечный. Когда они легли спать, У Се крепко обхватил Сяоге со спины. Оба молчали и не двигались. Сердце У Се билось за двоих, быстро и ровно; ни один не видел, что туман в груди Сяоге пульсирует в такт ему. За два дня до праздника на У Се напала жажда деятельности. Он вновь проверил саркофаг, лед внутри и изоляцию снаружи, специально отлитую ледяную крышку — У Се решил, что крышка должна быть прозрачной, чтобы он всегда мог видеть Сяоге; хотя разглядеть лед сквозь лед было проблематично. Он проверял все, что могло прийти в голову. Сяоге не останавливал его, только вздыхал иногда. Воздух стал настолько теплым, что дыхание Сяоге взлетало в нем морозным облачком. Накануне Чуньцзе они просто сидели рядом на краю их лежанки, время от времени о чем-то разговаривая. — Я ведь и правда тебя люблю, — сказал У Се. — Не думай, что это любопытство, блажь, временное помешательство или что там еще. Я умею отличать одно от другого. Если у нас ничего не получится, на следующую зиму я снова найду тебя. И снова сделаю так, чтобы ты меня любил. — Найди, — сказал Сяоге. — Вдруг я что-нибудь вспомню. Вдруг я смогу тебя не забыть. Я очень постараюсь. У Се надел перчатки, чтобы иметь возможность держать его за руку. Холод все равно чувствовался, но не больше, чем в крепкий мороз. Утро Чуньцзе встретило их ярким светом. Наверное, снаружи растаял большой снежный пласт и уплыл в долину ручьями. Было еще рано, солнце наверху только поднималось. — Как ты? — спросил У Се. — Все в порядке. — Сяоге оглядел себя. — Пока не таю. — Хорошо, — сказал У Се. — Если что-то случится, то это случится сегодня. — Сейчас, — сказал Сяоге непривычно напряженным тоном. У Се глянул на него. Сяоге смотрел в сторону выхода, и его лицо было… У Се сказал бы, что оно было испуганным. А потом он заметил свет. Со стороны речушки, по их обычному пути к их пещере приближался невообразимо яркий свет. Не было слышно ни шагов, ни голосов; только прозрачный лед вспыхивал золотом, пронизанный невидимыми мощными лучами, которые с каждым мгновением становились все ярче. — Я вспомнил, — отчаянно-слабым голосом сказал Сяоге. — Древний бог, чей храм я обнаружил в горах… Это Солнце. Сердце У Се сначала остановилось, потом оборвалось. Тут была бессильна вся финансовая мощь Сяо Хуа, вся взрывчатка Ван Панцзы, вся сила Хэй Яньцзина, и сам У Се был не более чем пылинкой в этих лучах. Никто не мог противостоять Солнцу. Сияние стало еще ярче, глаза слезились. У Се выдернул из кармана очки, надел. Свет чуть-чуть приглушился, но слезы продолжали катиться. У Се прищурился. — Я вспомнил. Он приходит каждый год, — сказал Сяоге. Свет стал таким ярким, что гудел в ушах. — Он убивает меня, с этого и начинается Праздник весны. У Се уже видел человека, вылепленного из света. Лучи простирались от него во все стороны, вся пещера горела огнем, будто жидкий металл. Сяоге казался сделанным из золотого прозрачного льда. Человек поднял руку, и несколько лучей уплотнились в его ладони, превращаясь в солнечное копье. С возгласом недовольства он замахнулся и с силой бросил копье в Сяоге. У Се ни о чем не думал. Он просто шагнул вперед, оттолкнув Сяоге. Копье вошло в грудь, как сгусток раскаленного металла. У Се попытался вдохнуть, но не смог. *** Потолок был скучным, белым — никакого сравнения с многоцветными сталактитами пещеры. У Се пошевелился, от шеи до пояса вспыхнуло огнем, он передумал двигаться и снова закрыл глаза. Когда он пришел в себя в следующий раз, болело меньше. У Се чувствовал трубочки, торчащие из носа и из локтевого сгиба. Потолок был прежним, скучным. Потом на нем нарисовалось лицо Сяо Хуа. — О! — обрадовался У Се и снова провалился в бессознанку. На третий раз он решил удержаться в этом мире во что бы то ни стало. У него было много вопросов. На один из них Сяо Хуа ответил сразу. — Дядя тебя убьет, — сказал он. — Вот поправишься, и убьет. И отправит в Европу. Про Европу У Се не понравилось. Пусть лучше убивают, в первый раз, что ли. — Расскажи ему уже, — посоветовал неизменный Хэй Яньцзин. — Видишь же, он сейчас лопнет от любопытства, и все старания врачей пойдут насмарку. — Это было бы справедливым исходом дела. — Сяо Хуа умел быть той еще язвой. — Нечего тут рассказывать. Мы нашли тебя в ледяной пещере — кстати, как ты отыскал такую красоту? от туристов отбоя не будет — с дырой в груди. Хэй-е говорит — как от огнемета. Доставили в больницу. Вбухали ты не представляешь какую уйму денег на лучших врачей, лучшие лекарства, лучшее все. Так что ты теперь всем должен. Полтора раза по гроб жизни. — Не пугай, — сказал Хэй Яньцзин. — Немного меньше. — Кто тебя так? — Сяо Хуа наклонился к нему. — Ты не поверишь, — хрипло сказал У Се. — Солнце. Такой древний божок. — Не то чтобы я сомневался в твоих способностях, — Хэй Яньцзин стоял в изножье высоким черным столбиком, — но чем ты ему так насолил? В голове У Се вдруг словно открылась книга со страницами недавнего прошлого. Он в ужасе распахнул глаза. — Сяоге? Где Сяоге? Вы его видели?! — Кого? — переспросил Сяо Хуа. — Сяоге! Ледяной человек! Вы не могли его не видеть! Сяо Хуа? Лао Хэй? — он беспомощно переводил взгляд с одного на другого. Хэй Яньцзин тоже посмотрел на Сяо Хуа. Тот поджал губы. — Ладно, веди. Человек, вошедший в палату следом за Хэй Яньцзином, был одет не только в джинсы, тяжелые ботинки и короткую куртку. На нем были и плотные перчатки, и толстовка, закрывавшая горло, и капюшон поверх бейсболки — а еще темная маска и черные очки. У Се узнал его мгновенно, по встрепенувшемуся навстречу сердцу. — Что за маскировка? — спросил он у Сяо Хуа. — Полупрозрачный человек на улицах Берна — не самое привычное зрелище. А уж чего стоило ввезти его в страну! Но пришлось повозиться — твое сердце отказывалось работать без его присутствия. — Берн? — переспросил ошеломленный У Се. — Я же сказал — не расплатишься. Но У Се уже отвлекся на другой, более важный вопрос. — Полупрозрачный? — он посмотрел на Сяоге. — Что значит "полу-"? Тот стянул перчатки. Руки под ними были словно из тумана — не лед и не кожа. У Се уставился на них. — А коснуться можно? — шепотом спросил он. Сяоге кивнул и дотронулся до тыльной стороны его ладони. Было холодно, но вполне терпимо. — Рассказывайте, — потребовал У Се, не сводя глаз с Сяоге. — Он позвонил мне с твоего телефона и сказал, что ты тяжело ранен. Когда мы прилетели и нашли вас, он зажимал твою рану и был примерно такого цвета, — Сяо Хуа указал на ладонь Сяоге. — Оказывается, он тебя охлаждал. Врачи сказали, иначе ты бы умер от болевого шока в первые минуты. У Се слабо сжал ладонь Сяоге. Он был так бесконечно ему благодарен. Он так бесконечно любил его. — Потом было много медицинских манипуляций — по счетам посмотришь, — ну и за твоим Сяоге пришлось понаблюдать. В первый раз вижу такую форму жизни. — Результат сделки с древним богом, — сказал У Се. — Не зря я им никогда не доверял. Сяоге, ты снимешь еще что-нибудь? Хэй Яньцзин явно с трудом удерживался от комментариев. Сяоге стащил очки, маску и бейсболку. Он был как акварельный набросок — неяркий, тающий в воздухе, с едва намеченными красками. Сквозь него все еще можно было разглядеть темные панели аппаратов и светящиеся цифры на дисплеях. Он был невозможно красив. — Так что вы выяснили? — не сводя с него глаз, спросил У Се. Он не сомневался, что Сяо Хуа что-то выяснил. — Кровь, — сказал Сяо Хуа. — В него попала твоя кровь. И запустила процесс… кристаллизации? Не знаю, как правильно это назвать, поскольку это первый известный случай такого рода. Немного похоже на образование жемчужины в мантии моллюска, но лишь отдаленно. — Туман был первой попыткой, — добавил Сяоге. — Он пытался сформироваться в сердце, но раздражителя было недостаточно. — Надо было не только целоваться, — сказал У Се. Сяоге фыркнул. Раньше он так не делал. — У тебя бывают другие идеи, кроме самоубийственных? — Нет, — ответил за него Сяо Хуа. — У нашего У Се других идей не бывает. Поживешь — убедишься. Пойдемте, ему надо отдыхать. У Се сжал пальцы крепче. — Вы идите, — сказал он. — А Сяоге нужно еще ненадолго задержаться. Взгляд Сяо Хуа будто дописал еще пару нолей к счету. Но он не стал спорить, вышел следом за Хэй Яньцзином. — Что? — спросил Сяоге. — Ничего. — У Се потянул его ладонь к губам. — Ты теперь не исчезнешь? — Нет. — А что с древним богом? — Ушел. У него жесткое расписание. Мы и так пошли у него не по плану. — Не люблю планы, — сказал У Се. — В жизни ценны случайности. Провалившийся ледник, например. — Теперь будешь проваливаться только вместе со мной, — серьезно сказал Сяоге. — Я согласен, — ответил У Се торжественным голосом. — Где поставить подпись? Рука Сяоге у губ была очень холодной, а взгляд очень теплым. У Се это нравилось. Ему все нравилось в его Сяоге.