Слабое место

      Йоко не помнила, когда в последний раз нормально спала. Каждую ночь её вырывали из сна кошмары. Она просыпалась с дрожащими руками, с бешено колотящимся сердцем, с комом в горле. Она боялась снова заснуть. Боялась увидеть то, что преследовало её в темноте. Фай. Фай, которая отворачивается от неё. Фай, которая говорит, что устала ждать. Фай, которая уходит.       Йоко в панике просыпалась, хватаясь за грудь, задыхаясь, дрожа от холода. Всë тело было покрыто липким ледяным потом, а в ушах стояла оглушающая тишина, перебиваемая лишь рваным тяжелым дыханием.       Она включала ночник, садилась на кровати и закрывала лицо руками. Иногда просто сидела, иногда шла умываться, иногда хватала телефон и открывала их старые фотографии, чтобы убедиться — Фай ещё есть в её жизни. Но чем ближе была пресс-конференция, тем тяжелее становилось.       Йоко не помнила, когда в последний раз ела нормально. Еда в горле становилась комом, желудок сводило спазмом, стоило ей сделать хоть пару глотков воды или съесть пару ложек риса. Всë сразу же выходило обратно.       Сначала она пыталась справиться с этим. Уговаривала себя есть, говорила себе, что нужно держаться, что ей ещё работать. Но организм будто отторгал всё. Она физически не могла есть. Даже любимая еда теперь не радовала и не была съедена.       Каждое утро начиналось одинаково: она вставала с постели, ощущая слабость в ногах, идя к зеркалу, чтобы увидеть новое отражение. Джинсы спадали с талии, рубашки висели, как на вешалке. Когда она впервые заметила, что ремень пришлось затянуть на два отверстия туже, в груди что-то кольнуло. Она потеряла слишком много.       Порой Йоко проходила мимо витрин и случайно замечала своё отражение. Запавшие щеки, тёмные круги под глазами, тонкие запястья, которые казались хрупкими, как фарфор. Она всë больше походила на коллекционную маленькую хрустальную куколку, которая, казалось, могла рассыпаться от одного неосторожного прикосновения.       Она перестала носить короткие рукава. Слишком много синяков. Они появлялись сами собой — достаточно было случайно удариться об угол кровати или зацепиться за дверь, и на коже сразу проступали синие пятна, похожие на северное сияние. На съёмках визажисты каждый раз закрашивали их плотным слоем тонального крема, молча. Никто не спрашивал, никто не говорил вслух.       Йоко тоже молчала. Никто не должен был знать, что она распадалась на части и теряла себя с каждым днëм. Но тело не умело лгать. Оно выдавало всё: холодные пальцы, дрожащие губы, тёмные круги под глазами, которые никакая косметика не могла скрыть полностью.       И только ночью, когда все разговоры стихали, когда оставалась только она и её мысли, Йоко позволяла себе плакать.       И каждое утро стабильно начиналось с тошноты, с судорожных попыток привести себя в порядок, с трясущихся пальцев, которые не могли застегнуть пуговицы. Но хуже всего было утро перед конференцией.       Йоко знала, что должна сказать. Компания передала ей лист с подготовленным текстом. Чёрные буквы на белой бумаге были размыты от слёз, которые стояли в глазах Йо. Она перечитывала одни и те же слова снова и снова. Буквально каминг-аут. Рассказ о их с Фай личных отношениях. Этот лист казался обвинительным приговором по отношению к Фай, словно винили еë во всем, хотя она была абсолютно ни в чëм не виновата.       Йоко закрывала глаза и глубоко вдыхала. Нет. Нет. Нет. Но выбора не было. Она не могла говорить то, что хотела.       Она знала — если скажет правду, если скажет, как скучает, как любит её, как каждую ночь засыпает с мыслями о Фай — последствия будут катастрофическими. Еë уничтожат. Фай тоже пострадает.       Йоко судорожно вдохнула, прижала бумагу к груди и сжала её дрожащими пальцами. Потом снова убежала в ванную, опускаясь на колени перед унитазом.

***

      Зал был забит журналистами. Камеры, вспышки, вопросы, шёпот. Йоко села за стол, перед ней лежал тот самый лист. Что-то внутри неё звонко разбилось, когда она увидела его.       Рядом сидела директор, внимательно наблюдая за каждым её движением. Она должна была взять лист, открыть рот и сказать всё, что от неё ждут. Но когда она подняла взгляд, слёзы уже жгли глаза. Она посмотрела в зал и на мгновение представила, что Фай где-то там. Что Фай сейчас смотрит. Слушает. Ждёт.       Её горло словно сдавили крепкими руками. Йоко тряхнула головой, сжала лист ещё крепче, заставила себя сделать глубокий вдох. Но губы не двигались. Руки дрожали.       Слёзы, которые она так старательно сдерживала, вдруг сорвались из глаз прежде, чем она начала говорить.       — Йоко, — тихо шепнула директор.       Она слышала, но не могла себя контролировать. Она закрыла рот рукой, плечи вздрогнули, слёзы полились по щекам. Зал замер. Вспышки стали ослепительными. Ей нужно было собраться и она собралась. Йоко — профессионал.       Она знала, что камеры были направлены на неё. Что каждое её слово будет разбираться на цитаты, обсуждаться, анализироваться. Но хуже всего было то, что Фай явно увидит это. И услышит всё. Йоко смахнула слёзы, глубоко вдохнула и, наконец, заговорила:       — С тех пор, как Фай захотела расторгнуть контракт… — её голос дрогнул, но она заставила себя говорить дальше. — Фанаты хотели, чтобы я ушла и была с Фай.       Она подняла глаза, но не видела лиц. Только вспышки камер. Только размытые силуэты.       — Но в каком положении? — голос стал твёрже. — Что именно я должна была делать?       Она не ждала ответа. Его не было.       — Да, у меня есть талант, — Йоко посмотрела в зал, сжимая бумагу в руках, пальцы побелели от напряжения. — Но если бы никто не давал мне таких возможностей… Стали бы мы вообще встречаться таким образом?       Она замерла на секунду. Внутри всё горело. Это не слова Йоко.       — Раньше у меня тоже не было таких возможностей. Тогда вы были благодарны компании за то, что она предоставила нам шанс встретиться таким образом.       Её голос стал тише. Йоко чувствовала, что больше не может сдерживать слёзы, но продолжала:       — Все совершают ошибки.       Ошибки. Как будто их история — это просто ошибка. Но Йоко знала — это было самым правильным в её жизни.       — И сейчас Фай успешно идёт своим путём, — она сделала паузу, закрывая глаза. — Я горжусь ею.       Снова пересохло в горле.       — Я никогда не желала ей зла, — эти слова вышли совсем тихими, как будто предназначались только для неё. — Просто сегодня мы идём разными путями, каждый по-своему, — Йоко выдохнула, сжимая в руках листок с подготовленной речью как будто тот мог её защитить.       Как будто за этими словами можно было спрятаться. Но не было ни укрытия, ни защиты. Была только она. И то, что она сейчас теряла.       — Мои сегодняшние слова не предназначены для того, чтобы кого-то обидеть, — продолжила она, глядя в зал, но видя перед собой только одно лицо. Фай. — Не нападайте ни на кого, даже если они будут плохо отзываться обо мне.       Потому что сейчас всё, что она могла сделать — это принять это.       — С этого момента я больше не буду упоминать Фай, — голос дрогнул. — Из уважения к ней.       Йоко сжимала кончиками пальцев бумагу, но буквы на ней расплывались сквозь слёзы. Она не могла это сказать. Но должна. Вдох. Выдох.       — И сегодня я в последний раз говорю о ней… — её голос дрогнул, но она заставила себя продолжить. — В последний раз я видела Фай на благотворительном видео.       На её языке застыли тысячи других слов, которые хотелось сказать. Она хотела рассказать, как скучает. Как каждый вечер лежит в кровати, сжимая телефон в руках, перечитывая старые сообщения. Как боится засыпать, потому что в кошмарах видит, как Фай отворачивается от неё. Как просыпается по утрам и её первым порывом становится написать ей, но пальцы замирают над экраном. Потому что нельзя. Она проглотила ком в горле и продолжила:       — Фай сказала мне, что мы расстались по-хорошему, что мы движемся вперёд и что больше не будем упоминать друг друга, — трясущимися пальцами Йоко вцепилась в бумагу, как в спасательный круг.       Но слова на ней не спасали. Они тонули вместе с ней.       — И я согласилась. Нам не стоит упоминать друг друга… Потому что иногда слова могут завести слишком далеко, — она зажмурилась на секунду, сдерживая новый поток слёз.       Слова могут завести слишком далеко. Но и их отсутствие тоже, хотя Йоко изо всех сил надеялась, что молчание могло помочь, но… Не помогло, чëрт возьми. Она вспомнила, как Фай однажды сказала ей: «Я никогда никого не бросаю первой». Эти слова тогда казались Йоко чем-то несокрушимым. Но теперь…       — Я признаю, что мне действительно нравилась Фай, — её голос задрожал, и последняя защита рухнула.       Она закрыла рот ладонью, пытаясь сдержать всхлип, но было поздно. Слёзы покатились по щекам, капая на бумагу и на рукава пиджака. Зал был оглушающе тихим. Только вспышки камер продолжали ослеплять её.       — Потому что это правда… — прошептала она.       Она не знала, слышали ли её вообще. Но это больше не имело значения. Ей пришлось рассказть всë. Вывернуть то самое личное, что предназначалось только для них с Фай.       — Но теперь всё кончено.       Это было самое болезненное из всех слов, что она говорила. Она сглотнула, разрываясь между желанием вытереть слёзы и невозможностью двигаться.       — Я отступила. Я уклонилась от ответа, были ли мы вместе или нет… Потому что не могла ответить.       Сердце колотилось так сильно, что казалось, его слышал весь зал. Еë снова начало тошнить от слëз и этого жуткого напряжения.       — Люди всегда нападали на меня, когда я говорила, что мы похожи на Пи-Нонг… — голос Йоко стал слабым, совсем тихим. — Когда я чувствовала к Фай нечто большее, чем просто Пи-Нонг… Я всё равно не говорила, кем мы были. Я избегала этого, — Йо сжала бумагу. — Но сейчас мои чувства изменились.       Она все своей душой хотела бы сказать «я люблю её». Но не сказала. Эти слова сожгли бы всё вокруг.       — Фай по-прежнему та, кого я глубоко люблю и очень уважаю.

Люблю. Люблю. Люблю.

      Йоко знала, что Фай поймёт. Знала, что Фай слышит каждое её слово. Знала, что ей больно, но по-другому было нельзя.       — Все уважают решения друг друга, — закончила Йо, сглатывая новый ком в горле.       Конец. Йоко снова закрыла лицо ладонями. И дала себе разрешение плакать, пока очередь говорить перешла к директору.       Зал был наполнен чужими взглядами. Но Йоко чувствовала, что перед ней пустота. Что-то внутри неё сломалось. Потому что впервые за долгое время ей пришлось сказать то, во что она не верила. Ни на одну чертову каплю.       Йоко закрыла лицо ладонями и сжалась в кресле, пытаясь справиться с дыханием. Она не могла остановиться плакать.       Полтора часа. Полтора часа она то плакала, то вытирала слёзы, то пряталась за ладонями, то вытирала сопли смятой бумажной салфеткой. Вокруг неë было множество людей, но она была одна.       Одна, брошенная на съедение волкам с жадными горящими глазами.

***

      Фай смотрела в экран телефона, не веря своим глазам. Йоко. Йоко, говорящая такие слова. Йоко, срывающаяся на слёзы прямо перед сотнями камер. Йоко, опустившая голову, чтобы никто не видел её заплаканное лицо. Йоко, чьё тело дрожало от сдерживаемых эмоций.       Фай чувствовала, как внутри всё сжималось. Она знала, что это не её слова. Знала, что еë Йо никогда так не думала и не могла сказать такое. Каждое слово, которое звучало на пресс-конференции, было написано не Йоко. Но даже зная это, было всë равно больно.       Нет, Фай не злилась. Она просто не могла. Злилась на компанию, возможно, на себя, но не на Йо. Ни за что и никогда.       Они все знали, что единственное слабое и уязвимое место непробиваемой Фай — Йоко. Они играли на этом грязно, пользовались в своих целях, наплевав на всë.       Она слышала, как это было сказано. Она слышала дрожь в голосе Йо. Слышала, как Йоко задыхалась между предложениями, как срывалась на всхлипы, как едва держалась. И видела её лицо. Заплаканное, потерянное. Такое родное. Такое растерянное.       Фай почувствовала, как грудь сжала тупая боль. Она закрыла глаза, пытаясь дышать ровно. Но это не помогло. Потому что перед её глазами стояло то, что она не могла забыть. Малышка Йоко. Йоко, которой сейчас было так же больно, как и ей.       Что с ней сделали? Как ей позволили дойти до такого состояния? Она похудела, она только и делала, что плакала и работала. Ей уже явно требовалась профессиональная помощь, чтобы не навредить себе ещë больше и не потонуть в этом жутком болоте окончательно.       Фай не знала, сколько времени смотрела видео, но когда очнулась, поняла, что руки дрожали, а горло сдавило тисками. Благо, сейчас все разбежались из зала и был перерыв между всей суетой по подготовке к предстоящему фанмиту.       Фай вышла из зала, быстрыми шагами направляясь к менеджеру. П’Ай стояла у зеркала, обсуждая что-то с ассистентом, но когда увидела выражение лица Фай, тут же замолчала. Фай подошла ближе, сжала кулаки, заставляя себя дышать ровно. Она хотела сказать что-то спокойное. Сказать, что всё в порядке, но вместо этого с губ слетело:       — Я не могу… — голос предательски сорвался.       П’Ай даже не успела ничего сказать, как Фай резко всхлипнула. И тут же всё рухнуло. Она закрыла лицо руками, пытаясь сдержать слёзы, но лишь разрыдалась, как маленькая девочка.       П’Ай молчала, но через секунду уже притянула Фай к себе, крепко обнимая её. Фай уткнулась лицом в её плечо и разрыдалась окончательно.       — Почему? Почему они заставили её… — она говорила сквозь слёзы, судорожно хватая воздух губами. — Почему ей приходится проходить через это?       П’Ай гладила её по спине, не говоря ни слова, но ей и не нужно было. Она знала. Знала всё без слов. Знала, сколько боли стояло за этим. Фай плакала, не сдерживаясь. Она никогда не позволяла себе так срываться, но сейчас просто не могла иначе. Это стало последней чертовой каплей.       Перед глазами было только одно. Вернее сказать — одна. Йоко. Йоко, которая когда-то улыбалась ей и смотрела самым тёплым взглядом на свете. Йоко, которая теперь плакала перед всем миром. Йоко, которая осталась там одна.       Фай сжала кулаки, пытаясь прийти в себя. Пальцы судорожно хватались за ткань толстовки П’Ай. П’Ай молчала, поглаживая Фай по спине, давая выплакаться и позволяя побыть слабой. Но когда рыдания Фай начали стихать, она наконец заговорила:       — Ты не одна, Фай, — голос был тихим, но твёрдым.       Фай всхлипнула, крепче сжав ладонями ткань толстовки П’Ай.       — Мы обязательно что-нибудь придумаем.       Фай подняла на неё покрасневшие глаза.       — Как? — её голос был хриплым, надломленным. — Они не отпустят еë. Они сделают всё, чтобы она осталась там. Мы не можем действовать жëстко, потому что… Потому что Йо там и всë отразится на ней.       П’Ай смотрела на неё внимательно. А потом мягко убрала прилипшие пряди волос с её влажного лица, заправляя за уши.       — Фай, ты знаешь, что я не стану обещать то, чего не могу сделать, — спокойно сказала она. — Но я обещаю, что мы найдём выход. Помнишь, что мы предполагали, что это будет? Знали, что они будут действовать так. Они все знают, что тебя не сломить, ты не боишься ничего, но одно слабое место у тебя есть… Они этим пользуются, — П’Ай мягко пожала руки Фай.       Фай молчала. Она не знала, во что верить. Но она знала одно — она не могла оставить Йоко там. Она снова сглотнула подступившие слёзы, но П’Ай лишь чуть крепче сжала её плечи и попыталась ободряюще улыбнуться.       — Всё получится, — повторила она. — Мы справимся.       В этих словах было столько уверенности, что Фай вдруг почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Надежда. Крохотная, но настоящая. Она глубоко вздохнула, вытирая слёзы тыльной стороной ладони.       — Хорошо, — прошептала она, кивнув. — Хорошо.       Она снова посмотрела на П’Ай. И впервые за этот день её глаза не были полны отчаяния. Потому что теперь она знала. Она не остановится. Они не остановятся.       Они обязательно что-нибудь придумают.