Аура Мракса

Тени в коридоре Хогвартса сгущались, как чернильные кляксы на старом пергаменте. Марта, запыхавшись, мчалась к классу зельеварения, сжимая в руке потрёпанный учебник. Её волосы цвета осенней листвы растрепались, а мантия Когтеврана скользила по каменному полу, словно крыло встревоженной совы. Она и не заметила фигуру в дальнем конце переулка — пока не врезалась в неё плечом. Она отшатнулась, извинения уже готовы были сорваться с губ, но слова застряли в горле. Перед ней стоял высокий юноша с бледным, словно высеченным из мрамора, лицом. Его глаза, холодные и мутные, как застывшее озеро под зимним небом, смотрели сквозь неё. Но странное сияние — золотисто-голубое, словно северное сияние, — дрожало вокруг его пальцев, сжимавших палочку из тёмного дерева с причудливыми узорами. — Когтевранка? — голос Оминиса прозвучал как лёд, разбивающийся о камень. Он не двигался, лишь слегка наклонил голову, будто нюхал воздух. — Ты либо слепа, либо глупа. Или и то, и другое. Марта сглотнула. — Извини, я… — начала она, но он перебил, резко ткнув палочкой в пол. — Не надо. Твои извинения — песчинки в песочных часах. Пустышки, которые всё равно просочатся вниз. — Уголок его губ дрогнул в саркастичной полуулыбке. — Ты даже не поинтересовалась, не ранила ли меня твоя оплошность. Типично для Когтеврана: умны, чтобы решать головоломки, но слишком глупы, чтобы видеть перед собой людей. Марта почувствовала, как жар разливается по щекам. Она попыталась разглядеть в его слепоте слабость, но Оминис стоял, словно скала, которую не сдвинуть ни ветром, ни стыдом. Его палочка дрогнула, и внезапно аура Марты вспыхнула ярче — он видел её, читал эмоции, как страницы открытой книги. — Говоришь так, будто знаешь всех когтевранцев, — выпалила она, неожиданно для себя. — Знаю, — отрезал он. — И знаю, что ты сейчас думаешь: «Бедный слепой мальчик, жертва своей семьи». Не трать силы. Мраксы не нуждаются в жалости. Даже те, кто… — он запнулся, пальцы судорожно сжали палочку, — …кто не оправдал их ожиданий. Тишина повисла между ними, густая, как туман в Запретном лесу. Где-то вдали эхом отозвались шаги, но Оминис не шелохнулся. Его аура сжалась, алые нити закрутились в спираль, словно змеи, готовые к удару. — Когда-нибудь слышала, как кричат под Круциатусом? — спросил он вдруг, голос стал тише, но острее. — Это не звук. Это… визг самой души. Марта замерла. Она не знала, что ответить — его слова повисли в воздухе, как проклятие. Оминис повернулся, мантия Слизерина взметнулась за ним, как крылья летучей мыши. — Ступай, — бросил он через плечо. — Пока твоя любопытная аура не затянула тебя туда, куда не стоит совать нос. Он растворился в тени, оставив после себя лишь запах старого пергамента и горький привкус боли. Марта стояла, всё ещё чувствуя на своей коже холод его магии — тёмной, но с трещиной, сквозь которую пробивался слабый лучик света.

***

Класс зельеварения в Хогвартсе напоминал подземелье алхимика: низкие своды, пропитанные запахом серы и сушёных кореньев, тусклый свет фонарей, отражавшийся в медных котлах, и тишина, нарушаемая лишь бульканьем зелий. Профессор Шарп стоял у доски, словно тень с тростью — его чёрный камзол сливался с мраком стен, а шрам через бровь, оставленный когда-то проклятием, мерцал как молния. — Рябиновый отвар, — произнёс мракоборец, и голос его, грубый, как наждак, заставил вздрогнуть даже слизеринцев. — Кто не сможет остановить кровотечение с его помощью, до конца семестра будет чистить мои котлы от трупной слизи. Марта, сидевшая за соседним столом с когтевранцами, нервно перебирала ингредиенты. В углу, у самого окна, затянутого паутиной, Оминис Мракс медленно водил палочкой над столом. Его пальцы скользили по краям чаши, будто читая шрифт Брайля на чешуйках дракониевой печени. Золотисто-голубая аура дрожала вокруг его рук, рисуя контуры предметов, но рябиновые ягоды рассыпались из-под ножа, падая мимо котла. — Мракс, — Шарп остановился позади него, скрестив руки. — Вы перепутали тинктуру белены с экстрактом болиголова. — Я… — Оминис замер, палочка дрогнула. — Не оправдывайтесь. Слепота — не индульгенция для лени, — бросил профессор, но в голосе не было привычной едкости. Он двинулся дальше, словно давая понять: «Мраксы получают поблажки, но не уважение». Марта, стараясь не смотреть в их сторону, бросила в котёл щепотку толчёного жемчуга. Жидкость должна была стать бирюзовой, но вместо этого зашипела, выбросив клубы ядовито-зелёного пара. — Поздравляю, мисс Уолш, — Шарп возник за её спиной как призрак. — Вы только что создали идеальное средство для растворения внутренних органов. Слизеринцы захихикали. Оминис повернул голову в её сторону — он видел её провал, чувствовал запах гари. — Простите, профессор, я… — Не извиняйтесь, — перебил Шарп. — Глупость не требует извинений. Она требует исправления. Минус десять очков Когтеврану. Марта ощутила, как жар стыда подступает к вискам. Но прежде, чем она опустила взгляд, её глаза встретились с мутными зрачками Оминиса. Он ухмыльнулся, едва слышно произнеся: — Надеюсь, твой ум так же ярок, как твоя аура. В противном случае Шарп скармливает неудачников троллям. — А ты уверен, что родословная защитит тебя, когда твое зелье взорвётся? — выпалила она, забыв об осторожности. Тишина в классе стала гуще варева из крысиных хвостов. Оминис вскинул голову, его пальцы сжали палочку так, что костяшки побелели. Свечение вокруг нее заклубилась чёрным дымом, в котором мелькали алые искры. — Думаешь, я пользуюсь жалостью? — прошипел он. — Прекратите! — рявкнул Шарп, ударив тростью о пол. — Мракс, займитесь теорией. А вы, — он ткнул пальцем в Марту, — переделаете отвар. И если провалитесь — будете чистить котлы вместе. К концу урока руки Марты дрожали от усталости, а котёл Оминиса оставался пустым. Профессор, проходя мимо, бросил на его пергамент с идеальными схемами зелий короткий кивок — единственный знак одобрения. Когда класс опустел, Оминис вдруг задержался у двери, «глядя» сквозь Марту. — Рябина цветёт в мае, — сказал он неожиданно мягко. — Её ягоды впитывают лунный свет. Твое зелье кипело при полной луне — вот почему оно взорвалось. — Почему ты мне это говоришь? — спросила Марта, не понимая, издевается ли он. — Потому что Шарп никогда не простит второго провала, — он повернулся, мантия взметнулась. — А смерть от глупости — слишком скучный конец даже для когтевранки. Он ушёл, оставив её наедине с котлом, где медленно дымился, наконец-то бирюзовый, Рябиновый отвар. И с мыслью, что за колючками Мракса скрывается что-то… почти человеческое.

***

Совятня встретила их холодным ветром, пробивавшимся сквозь щели в каменных стенах. Лунный свет серебрил перья сов, дремавших на перекладинах, а под ногами хрустела солома, смешанная с обрывками пожелтевших писем. Марта, прижимая к груди конверт с маминым почерком, искала глазами свою сову — рыжую неясыть с надменным взглядом. Она не заметила Оминиса, пока не наступила ему на мантию. — Извини, я… — начала она, но замолчала, узнав алую ауру, клубящуюся вокруг его палочки. — Ты опять, — он не отстранился, лишь прищурил мутные глаза, будто пытаясь разглядеть её сквозь пелену тьмы. Его палочка дрогнула, и золотистые нити древней магии Марты вспыхнули ярче. — Твоя аура… как шторм в миниатюре. — А твоя — как паутина из шипов, — выпалила Марта, тут же пожалев о словах. Но Оминис усмехнулся. — Похоже, сплетни о Мраксах до тебя всё же дошли. — Он достал из кармана письмо с печатью в виде змеи, сжал его так, что бумага хрустнула. — Родители. Хотят женить на «достойной чистокровке». Видимо, мой бунт их не впечатлил. Марта молча развернула свой конверт. Запах яблочного пирога, заговорённого мамой, смешался с запахом совиного помёта. «Дорогая, как ты? Нашла друзей?» — гласило письмо. Она сжала губы — друзей у неё пока не было. Только любопытные взгляды тех, кто шептался о «позднем даре». — Мои пишут о помолвке, а твои… о пирогах? — Оминис нахмурился, его палочка скользнула по краю её письма, не касаясь. — Как мило. — Читаешь чужие письма? — Марта резко отдернула лист. — Я слышу, как дрожит бумага, когда её касаются пальцы. Ты нервничаешь. — Он сделал шаг ближе, свечение его палочки коснулось её руки — холодное, но не враждебное. — Почему Шарп не выгнал тебя после провала с отваром? — Потому что я переделала его! — она заерзала. Сова на балке заворчала. — Ты же сам подсказал… — И жалею об этом, — он резко отвернулся, но не ушёл. Его палочка выписала в воздухе змеевик из искр. — Ты странная. Раскрыла магический дар, но не имеешь ни капли амбиций. Или ты просто притворяешься? Марта вздохнула. Совятня вдруг показалась тесной, а его слепота — притворной. Словно он видел её насквозь. — Меня зовут Марта Уолш, — сказала она вдруг, нарушая тишину. — Полукровка. Родители думали, я сквиб. Пока в один прекрасный день не превратила кухонный нож в папоротник. Он замер. Палочка опустилась, свечение смягчилось, шипы распустились в дым. — Оминис, — ответил он после паузы. — Просто Оминис. Мраксы… — он махнул рукой, будто отгоняя призрак. — Ты знаешь, кто они. — Знаю, — она осторожно улыбнулась, хотя он этого не видел. — Но ты не похож на них. — Не обманывай себя, — он фыркнул, но уголок его губ дрогнул. — Моя семья сломала бы тебя за день. — А ты? — она не поняла, откуда взялась смелость. Он повернулся к ней «взглядом», аура его палочки обвила её запястье, как змея — не сжимая, лишь ощупывая. — Я… не уверен, — признался он тихо. Где-то наверху сова захлопала крыльями, и письмо о помолвке выскользнуло из его руки, упав в солому. Марта наклонилась, чтобы поднять его, но он резко одёрнул: — Оставь. Пусть сгниёт. Они стояли в лунном свете, разделённые сантиметрами и пропастью между мирами, из которых вышли. Оминис первый нарушил тишину: — Твоя аура… она похожа на звёзды в запретной секции библиотеки. Яркая, но… запутанная. — Это комплимент? — она подняла бровь. — Предупреждение, — он повернулся к выходу, мантия взметнулась. — Звёзды обжигают тех, кто подходит слишком близко. Но когда он уходил, Марта заметила, что он не стал стирать след её пальцев на своём письме. А она — что запомнила, как дрогнул его голос, когда он сказал «просто Оминис».

***

Прошлое время отложилось на них, как пыль на старых фолиантах. Месяцы их стычек — острых, как шипы розы, но всё чаще смягчавшихся полуулыбками, — соткали странное соревнование. Марта научилась читать его ауру: алые всполохи гнева, сизые волны усталости, а иногда — мерцание, похожее на искру любопытства. Оминис же, казалось, «видел» её даже сквозь стены — всегда оказывался рядом, когда она спотыкалась о ступени или роняла книги. Библиотека Хогвартса дышала тишиной, прерываемой лишь шелестом страниц и скрипом перьев. Марта пряталась в дальнем углу, заваленном трактатами о забытых видах магии. Перед ней лежала книга с потёртым тиснением: «Древние артефакты и их носители». Она лихорадочно листала страницы, пытаясь найти хоть намёк на свои способности. Почему я? Почему так поздно? — вопросы жгли сильнее, чем пламя в камине. За соседним столом, скрытый за баррикадой из фолиантов по истории чистокровных родов, сидел Оминис. Его палочка лежала на пергаменте, рисуя невидимые строки — он записывал эссе о гоблинском восстании, но мысли блуждали. Аура Марты, словно северное сияние в кромешной тьме, дёргала его внимание, как нить. — Ты копаешься в запрещённом разделе, Уолш, — произнёс он внезапно, не поднимая головы. Марта вздрогнула, чуть не опрокинув чернильницу. — Я… просто изучаю историю магии, — солгала она, прижимая книгу к груди. Оминис усмехнулся. Его палочка поднялась, и золотистый след древней магии Марты потянулся к нему, как маяк. — Врешь хуже, чем слизеринец на допросе у директора. Твоя аура вспыхивает, когда ты нервничаешь. Он встал, двигаясь бесшумно, как призрак, и остановился в шаге от её стола. Его пальцы скользнули по корешкам книг, будто читая названия через вибрацию страниц. — «Артефакты древности», — прошептал он, касаясь одного из фолиантов. — Ищешь себя в пыльных легендах? — Это не твое дело, — она попыталась звучать твёрдо, но голос дрогнул. — О, но это стало моим делом, — он наклонился, его дыхание едва коснулось её щеки. — С тех пор, как ты вторглась в мою тишину. Марта замерла. Его аура, обычно колючая, теперь вибрировала странным гулом — будто рояль, по струнам которого пробежался ветер. — Почему ты всегда здесь? — спросила она, отводя взгляд. — Слизеринцы обычно избегают библиотек. — Потому что здесь тише, чем в моей голове, — ответил он неожиданно откровенно и тут же пожалел, сжав губы. Он отступил, но Марта поймала его рукав. — Подожди. Ты… ты можешь чувствовать древнюю магию? Видел уже что-то подобное? Оминис замер. Его палочка дрогнула, и вдруг аура Марты развернулась перед ним, как карта: золотые спирали, переплетённые с изумрудными нитями, — магия, которой не было в учебниках. — Нет, — прошептал он. — Это… красиво. Как шторм в стеклянном шаре. Они замолчали. Где-то упала книга, эхо грохота прокатилось по залу, но здесь, в их углу, время замедлилось. — Знаешь, в древности Мраксы гнобили даже таких, как ты, — сказал он вдруг, голос стал жёстким. — Считали подобное происхождение угрозой чистоте крови. — А ты? — она не отпускала его рукав. — Я… — он повернул лицо к окну, где лунный свет вырисовывал силуэты башен. — Ненавижу всё, что они любят. Марта отпустила его. Её пальцы дрожали, но не от страха. — Спасибо. За то, что не доложил профессорам об этом. — она кивнула на стопку запрещенной литературы. Оминис фыркнул, уже возвращаясь к своему столу: — Не благодари. Если тебя выгонят, мне придётся страдать от скуки в одиночестве. Марта, листая страницы, поймала себя на мысли, что ищет теперь не только ответы о магии — но и украдкой наблюдает за тем, как его палочка рисует в воздухе узоры, похожие на звёзды.

***

Большой зал сиял, как ледяной дворец из сказки: гирлянды из хрустальных сосулек мерцали под потолком, магические снежинки танцевали в воздухе, а аромат имбирного печенья и глинтвейна смешивался с холодком декабрьской ночи. Марта стояла у колонны, сжимая в руках бокал с алкогольным напитком. Её платье — тёмно-синее, расшитое серебряными нитями, словно звёздное небо — вызывало восхищённые взгляды, но её глаза искали только одного человека. Оминис Мракс, облачённый в чёрный фрак с зелёными атласными лентами Слизерина, прислонился к стене у рояля. Его слепые глаза были закрыты, будто он слушал музыку сквозь шум толпы. Палочка в его руке рисовала в воздухе едва заметные узоры, отслеживая ауры вокруг. Когда волна золотистого света — её света — коснулась его магии, уголок его губ дрогнул. Первый вальс они пропустили. Марта наблюдала, как слизеринки в масках из павлиньих перьев кружились с кавалерами, а Оминис «следил» за тем, как её аура вспыхивала каждый раз, когда мимо проходил кто-то в мантии Когтеврана. — Марта! — гриффиндорец с рыжими вихрами схватил её за руку. — Танцуешь? Она кивнула автоматически, позволив увлечь себя в вихрь мелодии. Но даже в объятиях партнёра её взгляд возвращался к Оминису. Тот отхлебнул огненного виски, лицо оставалось каменным, но палочка в его руке дёрнулась, когда гриффиндорец слишком низко опустил ладонь на её талию. — Уолш, — его голос прозвучал у неё за спиной, как только музыка смолкла. — Ты танцуешь, как гиппогриф на ходулях. Она обернулась. Он стоял так близко, что чувствовался запах его одеколона — древесный, с горьковатой ноткой полыни. — А ты критикуешь, как профессор Бинс на лекции, — парировала она, но сердце бешено застучало. — Исправлюсь, — он протянул руку, ладонь вверх, как будто предлагал не танец, а дуэль. — Если позволишь. Её пальцы легли на его. Холод. Пульсация древней магии. Музыка заиграла снова — медленнее, глубже. Оминис вёл её не как аристократ, а как маг, читающий заклинание: каждый шаг, каждый поворот был точным, почти болезненно осознанным. Его слепота не мешала — он чувствовал ауру Марты, её дыхание, дрожь в кончиках пальцев. — Ты… не похож на тех, кто танцует на балах, — прошептала она, когда он притянул её ближе, чем позволяли приличия. — Я не танцую, — он наклонил голову, губы едва не коснулись её уха. — Я исследую. Его рука скользнула по её спине, и Марта поняла, что он «видит» платье — не глазами, а магией: каждую складку, каждую серебряную нить. А когда он случайно задел кожу у декольте, аура её вспыхнула алым. — Боишься? — спросил он, и в голосе впервые прозвучала неуверенность. — Нет, — солгала она. Бокал огневиски сделал своё: их танец стал опасным, границы приличий таяли, как снежинки на ладони. Когда музыка стихла, они всё ещё стояли, сплетённые как корни старого дерева. — Марта! — кто-то из когтевранцев потянул её за рукав. — Следующий танец мой? Она отшатнулась, будто обожжённая. — Я… я не могу. Прости. Она бежала через зал, не слыша шепота за спиной. Оминис остался на паркете, его рука судорожно сжимала пустой бокал. «Почему?» — вопрос висел в воздухе, но задать его было некому. Балкон окутал её холодом. Снег падал за стены Хогвартса, а где-то внизу, в Запретном лесу, выли оборотни. Марта прижала ладони к лицу — щёки горели. — Побег — не лучший способ избежать разговора, — голос Оминиса прозвучал из темноты. Он вышел из тени, скинув фрак. Белая рубашка сливалась со снегом, делая его похожим на призрака. — Зачем ты пришел? — она не обернулась. — Потому что твоя аура сейчас… как разбитое зеркало. Они замолчали. Где-то внутри гремела музыка, но здесь, в тишине, слышалось только дыхание. — Ты знаешь, что я не вижу тебя, — сказал он вдруг. — Но сегодня… сегодня я почти смог. Марта обернулась. Его палочка дрожала, рисуя в воздухе контур её силуэта — дрожащий, несовершенный, но её. — Почему «почти»? — Потому что ты ушла, — он сделал шаг вперёд. — И я понял, что хочу увидеть больше. Снежинка упала на девичьи ресницы. Оминис поднял руку, пальцы едва коснулись её лица, стирая каплю. Аура их магий сплелась — золото и кроваво-красное — в единый вихрь. Где-то внутри начался финальный вальс, но они уже не слышали музыки.

***

Лунный свет, пробивавшийся сквозь снежные тучи, окутал балкон серебристой дымкой. Пальцы Оминиса всё ещё дрожали там, где касались её кожи, а аура Марты пульсировала вокруг них, сплетаясь с его магией в единый вихрь. Они стояли так близко, что дыхание смешивалось с морозным воздухом, превращаясь в облачко невысказанных слов. — Марта… — его голос прозвучал хрипло, как будто он годами не произносил её имя. Она не ответила. Её рука сама потянулась к его лицу, к шраму у виска — следу давнего проклятия. Он вздрогнул, но не отстранился. Палочка выскользнула из его пальцев, упав на каменные плиты с тихим звоном. Их губы почти соприкоснулись, когда дверь на балкон с грохотом распахнулась. — Ой, мы не помешали? — хихикнула пара из Пуффендуя, заплетаясь в поцелуе. Марта отпрянула, словно обожжённая. Оминис резко наклонился, подбирая палочку, его аура вспыхнула алым — смесь ярости и стыда. — Мы уже уходим, — прошептала она, не глядя на него. Он кивнул, лицо снова стало маской аристократической холодности. Всю дорогу до башни Когтеврана они молчали. Только когда Марта остановилась у вращающейся лестницы, Оминис нерешительно коснулся её локтя: — Спокойной ночи, Уолш. — Спокойной ночи, Мракс. Его пальцы сжали её руку на мгновение дольше, чем следовало, прежде чем он растворился в тени коридора. В гостиной Слизерина уже потушили огни, но Оминис не ложился. Он сидел на подоконнике, стиснув кулаки, пока Себастьян Сэллоу, его лучший друг, развалившись на диване, не прервал тишину: — Видал я, как ты за ней наблюдал. Слепой Мракс влюбился? — он бросил в него подушку. — Только не говори, что это из-за её особой «ауры». — Заткнись, Сэллоу, — Оминис швырнул подушку обратно, но уголок его губ дёрнулся. — О, он улыбается! — засмеялся Себастьян. — Ладно, признайся: она тебя поцеловала? — Нет, — буркнул Оминис, глядя в чёрное стекло, где лишь его отражение знало правду. В комнате Когтеврана Марта уткнулась лицом в подушку, пытаясь заглушить стук сердца. Платье всё ещё пахло его одеколоном — полынь и что-то опасное. — Ты вся красная, как феникс после возрождения, — фыркнула Саманта Дейл, её голос доносился из-за ширмы. — Что, Мракс наконец перестал цепляться за свою змеиную гордыню? — Ничего не было, — пробормотала Марта, но подруга засмеялась. — Да? А почему тогда ты пялилась на дверь, будто ждала, что он ворвётся с шампанским и признанием в любви? Марта натянула одеяло на голову, но даже в темноте видела его лицо — бледное, со слепым взглядом, который видел её глубже, чем все зрячие. Оминис провёл пальцами по шраму. Где-то за стенами Хогвартса завывал ветер, но в его ушах звенела лишь её фраза: «Ты не похож на них». — Глупая, — прошептал он в ночь, зная, что завтра снова будет искать её ауру в толпе, как пьяный ищет последний глоток вина. А Марта, засыпая, прижала к груди книгу, которую он когда-то «случайно» оставил на её столе. На обложке змея обвивала перо — символ Мраксов. Но внутри были закладки на страницах о древней магии.

***

Недели молчаливого отдаления превратили их встречи в ритуал холодной вежливости. На уроках они обменивались кивками, точными как удар метронома, а в библиотеке разделяли столы целыми галактиками невысказанных слов. Даже слизеринцы шептались за спиной Оминиса: «Мракс и полукровка — что-то треснуло». Саманта язвила, что Марта «разлюбила змею», но в её глазах читалось беспокойство. Поздний вечер опустился на Хогвартс, как тяжёлый занавес. Марта брела по коридору седьмого этажа, где тени от факелов плясали на стенах, словно призраки прошлого. Она несла книгу по древним рунам — подарок, который так и не решилась отдать. — Ну, посмотрите, кто тут! — из-за угла вышли трое слизеринцев, их мантии шелестели, как крылья воронья. Старший, Корвин Нотт, щёлкнул палочкой, выбив книгу из её рук. — Полукровка на пятом курсе. Думаешь, твоя магия сделает тебя чище? — Оставьте меня, — Марта попятилась, спина упёрлась в холодный камень. — А если нет? — Нотт приблизился, его дыхание пахло мятной жвачкой и злобой. — Может, устроим экзамен? Проверим, насколько ты достойна Хогвартса… Он взмахнул палочкой, но зелёная искра замерла в воздухе, будто упёрлась в невидимую стену. — Трогать её — значит трогать Мраксов, — голос Оминиса прозвучал из тьмы, и хулиганы замерли, как грызуны перед змеёй. Он вышел в полосу света, его палочка была направлена на Нотта, а аура пылала кроваво-чёрным. — Вы действительно хотите узнать, какие проклятия я знаю? Слизеринцы отступили, бормоча извинения. Корвин бросил на Марту взгляд, полный ненависти, но исчез за поворотом. — Ты… ты мог бы их всерьёз ранить? — прошептала Марта, подбирая книгу. — Нет, — Оминис опустил палочку. Его аура сменилась на пепельно-серую. — Но они этого не знают. Тишина повисла между ними, густая, как варево в котле Шарпа. Марта дрожала, но не от страха — от близости, которая снова жгла, как незажившая рана. — Почему ты избегал меня? — вырвалось у неё. — Потому что боялся, — он сделал шаг вперёд, тень скрыла его лицо. — Боялся, что стану для тебя тем, кем был мой отец для матери. Тем, кто ломает. Марта встряхнула головой, серебряные серёжки-совы звякнули. — Ты не он. Ты даже не похож на него. — А если похож? — он схватил её запястье, но нежно, как будто боялся раздавить бабочку. — Я чувствую их магию в себе. Тёмную, гнилую. Она шепчет, чтобы я заставил тебя страдать… просто чтобы посмотреть, сможешь ли ты выдержать. — Но ты не слушаешь, — она прикрыла его руку своей. — Потому что ты сильнее их. Оминис засмеялся — горько, как полынь. — Силён? Меня сломали в десять лет. Ты видела эти шрамы. — Видела, — она коснулась его щеки, где бледная линия пересекала скулу. — И вижу, что ты смог собрать себя обратно. Он дрогнул, затем внезапно прижал лоб к её плечу, будто не в силах держать тяжесть правды. — Я не хочу терять тебя, — его голос прозвучал приглушённо, словно сквозь воду. — Но и не знаю, как… быть рядом. Марта обняла его, пальцы вцепились в чёрную ткань мантии. — Тогда научимся вместе — как с зельями. Он рассмеялся по-настоящему, и аура его вспыхнула золотым — впервые за многие недели. — Твои зелья всё равно лучше. Когда они расстались у дверей Когтеврана, Саманта, поджидавшая Марту, подняла бровь: — Наконец-то помирились? — Нет, — улыбнулась Марта, глядя на исчезающий в темноте силуэт. — Просто нашли общий язык. А Оминис, возвращаясь в подземелья Слизерина, впервые за долгое время не слышал шёпота тёмной магии. Лишь эхо её слов: «Ты собрал себя обратно». И этого хватило, чтобы уснуть без кошмаров.

***

Марта сидела на подоконнике в башне Когтеврана, обхватив колени. Лунный свет лился сквозь витраж, окрашивая её руки в синеву. Она думала о нём — о слепом мальчике, чьи слова жгли, как пепел после пожара. «Он видит меня иначе, чем все», шептало сердце. Но страх грыз душу: а что, если его интерес — лишь любопытство к её магии? Или хуже — если он, как Мраксы, захочет эту магию сломать? Она прижала ладонь к груди, будто пытаясь унять дрожь. «Он спас меня. Но спас бы, если бы не аура? Если бы я была обычной?» Оминис стоял у чёрного озера, слушая, как волны бьются о камни. Его палочка, привычно рисовавшая узоры в воздухе, вдруг замерла. «Она пахнет дождём и чернилами», думал он. Её аура, та самая древняя магия, вилась вокруг него даже здесь, вдали от неё. Он боялся этой близости. Боялся, что его тень — наследство Мраксов — поглотит её свет. «Если я дотронусь до неё, не оставлю ли шрамов?» Он сжал палочку так, что дерево впилось в ладонь. «Я слеп. Но она… она заставляет меня видеть цвета, которых нет» Записка дрожала в руке Оминиса, как осенний лист. «Завтра на закате. Холм у руин». Он надел чёрный джемпер, который Ноктуа когда-то подарила ему — «чтобы не сливался с тьмой», — и трижды перечитывал её слова, словно мог их увидеть. Марта пришла раньше. Холм, усыпанный вереском, дышал тишиной. Она гладила стебли травы, пытаясь унять дрожь в пальцах. «Скажи. Просто скажи». Он появился, как всегда, бесшумно. Его палочка светилась слабым золотом, отмечая путь. — Ты пришла, — голос его звучал хрипло, будто он долго молчал. — Ты тоже. Они сели на каменную плиту, заросшую мхом. Говорили о пустом: о том, как Шарп взорвал очередной котёл, о том, что осень слишком дождлива. Слова висели в воздухе, как паутина, пока Оминис не произнёс: — На балу… я хотел поцеловать тебя. — Знаю, — она посмотрела на его профиль, освещённый закатом. — Я тоже хотела. Тишина. Где-то вдали кричала сова. — Почему ты спас меня от тех слизеринцев? — спросила Марта, ломая стебель вереска. — Потому что… — он повернулся к ней, «глядя» сквозь силуэт. — Когда тебя нет рядом, я слышу голоса. Родителей. Братьев. Но твой свет — он заглушает их. Она вдохнула резко, как будто он дотронулся до открытой раны. — Я боюсь, — призналась она. — Боюсь, что ты разобьёшься о мою магию. — А я — что ты исчезнешь, когда узнаешь, какой я внутри. Он протянул руку, пальцы дрожали. Марта накрыла их своими. — Я уже знаю. Ты — тот, кто рисует звёзды в моей душе. Он прикоснулся к её щеке, медленно, будто боялся, что она рассыплется. Его пальцы запомнили каждый изгиб — дугу брови, мягкость кожи у виска. Марта закрыла глаза, хотя он не видел этого. — Ты… как рассвет, — прошептал он. — Даже в темноте. Их губы встретились так нежно, что сначала она подумала — это ветер коснулся её. Но потом тепло разлилось по жилам, как зелье живого огня. Он целовал её, словно читал заклинание, которое учил всю жизнь. Его палочка выпала из руки, но им было всё равно — они парили, не замечая земли под ногами. Её пальцы вцепились в его джемпер, его руки обвили её талию, прижимая ближе, как будто боялись, что пространство снова разлучит их. В этом поцелуе не было спешки — только долгие месяцы ожидания, страха, надежды. Когда они разомкнулись, лоб Оминиса прижался к её. — Я… не видел этого в своих пророчествах на Прорицании, — он засмеялся тихо, смущённо. — А я не верила, что способна на такое, — она прижала его ладонь к своей груди. Закат угас, но звёзды зажглись — тысячи огней, которые Оминис не видел, но чувствовал через её ауру. И это было лучше, чем любое зрение.