Перед рассветом

      Дождь барабанил по крыше. В комнате было прохладно, и пахло сыростью. Виной тому стало незакрытое окно. Хозяину помещения явно стоило быть более внимательным, но он и внимание — вещи несочетаемые. Хиджиката даже не удивился тому, что Гинтоки забыл закрыть окно, он просто выбрался из-под одеяла и сделал это сам.       Было темно. Маленькая стрелка часов застыла напротив цифры шесть. Еще час Хиджиката мог спать спокойно, но его разбудила естественная нужда, а когда он вернулся обратно в спальню, то на мгновение ложиться обратно передумал. Он вообще не должен был оставаться в Йородзуе на ночь, однако, находился он именно там. Вчера вечером все пошло не по плану: вдруг хлынул дождь, и Гинтоки уговорил Хиджикату остаться. Тоширо проиграл своему нежеланию промокнуть и отсутствию зонта. Хотя, на самом деле, проиграл он не этому, а собственной слабости, породившей желание уснуть и проснуться рядом с Гинтоки.       Теперь, когда наваждение прошлого вечера давно кануло в небытие, Хиджиката стоял у футона и думал о том, что все это как-то неправильно. Он убедил себя в том, что не должен до утра оставаться с Гинтоки еще тогда, когда их ночные встречи, посвященные приятному времяпрепровождению, только начинали входить в привычку. Если бы у Хиджикаты спросили, почему он так считает, он бы не нашел внятных аргументов. Однако он был уверен в том, что прав. Подозревал, будто сон в одной постели с Гинтоки может сломать в нем что-то нерушимое и фундаментальное, перевернув все его взгляды на жизнь с ног на голову. А еще Тоширо просто казалось, что спать рядом с кем-то глупо. Это жарко и неудобно, и совсем не трогательно, чтобы там не фантазировало его подсознание.       Хиджиката бросил взгляд в угол комнаты, где просматривалась черная куча смятой ткани. Он отругал себя за то, что не удосужился аккуратно сложить форму. То, что мысли тогда были заняты чем-то другим, оправданием не являлось. Среди мятой одежды Тоширо кое-как удалось найти белье и носки, дальше ему следовало надеть брюки, рубашку, жилетку и наконец китель, но… он обернулся и снова посмотрел в сторону футона и Гинтоки, спящего на нем. Не зайдя дальше белья и носков, Хиджиката вернулся в постель. Он не понимал, зачем сделал это, но решил, что сном лучше не пренебрегать, даже если до рассвета остается всего час.       Однако уснуть у Тоширо не получилось. Он лежал на боку, слушал шум дождя и невольно рассматривал профиль Гинтоки. Тот спал крепко, его грудь размеренно вздымалась, длинные ресницы иногда подрагивали. Признаться честно, спящий Гинтоки раздражал Хиджикату куда меньше, чем бодрствующий. И только дорожка слюны, стекающая на подушку из уголка приоткрытых губ, напоминала об истинной сущности Гинтоки.       Хиджиката потянулся пальцем к его лицу и вытер ниточку слюны. Фу, ну и мерзость. Хотя Тоширо почему-то ни капли брезгливости не испытал, он лишь пытался убедить себя в том, что ему неприятно.       Мокрый палец логично было бы вытереть о простынь или одеяло, но Хиджиката провел им по обнаженному плечу Гинтоки. После этого руку он не убрал, что-то запретило ему так сделать. Вместо этого Тоширо полностью опустил ладонь на чужую кожу и медленно провел ей от плеча до локтя.       Гинтоки был теплым, даже горячим, и мягким, несмотря на рельеф мышц. Его кожа казалась слишком гладкой и бархатистой, ее портили только линии шрамов, иногда попадающиеся на пути. Хотя как портили, шрамы просто были неотъемлемой частью Гинтоки, такой же, как кучерявые волосы и глаза необычного вишневого цвета. Хиджиката никогда не считал, что шрамы Гинтоки — это что-то плохое. Наоборот, они свидетельствовали о его мужестве и самоотверженности, но и о безрассудстве тоже.       Хиджиката крепче сжал ладонью чужую руку и невольно улыбнулся. Ему хотелось и дальше трогать Гинтоки. Тоширо вдруг вспомнил о том, что среди детей Эдо теперь стали популярны странные шутки, именуемые игрушкой-антистрессом. Он никогда бы не узнал об этом, если бы Сого не отобрал у какого-то несчастного ребенка мягкий кусок резины в форме лапки. Окита швырнул эту ерунду Хиджикате в лицо, сказав, что оно от нервов помогает. Смысл лапки-антистресса, впрочем, так и остался для Тоширо загадкой, но вот рука Гинтоки определенно точно избавляла его от стресса, когда он ее трогал. Хотя аналогия максимально нелепая.       Хиджиката переместил ладонь на грудь Гинтоки, плавно очертил пальцами линии ключиц, потом спустился ниже, коснулся кубиков пресса, а после вновь скользнул рукой наверх, остановив ее чуть левее центра груди, там, где билось сердце. В этих прикосновениях не было никакого подтекста, но они успокаивали. На душе стало радостно. Но было будто мы недостаточно. Хиджиката придвинулся к Гинтоки вплотную, сполз ниже и дотронулся губами до чужого плеча. Сначала просто коснулся, затем невесомо поцеловал. Его переполняла нежность, прежде неведомая.       Гинтоки был рядом: живой, настоящий, мягкий и теплый. Он тихо дышал, его сердце билось, и от этого было слишком хорошо. Хиджиката улыбнулся, продолжая прижиматься губами к чужой коже. Гинтоки спал крепко и, не боясь его разбудить, Тоширо закинул свою ногу на его ноги. Улыбка стала еще шире.       Наверное, именно так ощущалась противоположность одиночества. Близость с другим человеком, но не сексуальная, и даже не физическая, пусть в ее основе и лежали прикосновения, а какая-то совершенно иная. Духовная, быть может. Наверное, так себя чувствуют люди, у которых есть семья: им всегда хорошо и спокойно, прямо как Хиджикате сейчас.       Но…       Тоширо не сразу задался вопросом о том, что он вообще делает, но все же задался. Мысли про то, что он поступает плохо и неправильно, очень быстро заполонили его голову. Чем бы Хиджиката сейчас не занимался, он не имел на это права. Трепетные чувства к Гинтоки не должны были зарождаться в его душе ни при каких обстоятельствах. Только вот они уже зародились. Хиджиката подозревал, что роет себе могилу таким образом, но отстраниться не смог. Но, справедливости ради, он и не пытался.       До рассвета оставался всего час или уже меньше. В семь утра сработает будильник, и все закончится, но, пока ничего не закончилось, Тоширо разрешил себе поддаться сиюминутной слабости и просто полежать вот так, обнимая Гинтоки. Пока рассвет не наступил делать можно все, что угодно.       Но это первый и последний раз. Такое обещание дал себе Хиджиката. От одного раза ничего не будет, но потом придется прекратить. Кажется, когда-то очень давно он точно так же рассуждал про сигареты.       Тоширо аккуратно погладил грудь Гинтоки, вырисовывая на ней причудливые узоры кончиками пальцев. Если бы он только мог, он бы забрал сердце Гинтоки себе, а свое отдал бы ему взамен. Однако он не мог, только не в этой жизни, не в этом мире, где такие люди, как они, не имеют права на эмоциональную близость и свое собственное подобие такой странной, но родной семьи. Не имеют не потому, что нельзя, и даже не потому, что они оба мужчины, а потому… Почему, кстати?       Хиджиката так и не нашел ответа на этот вопрос, но он знал, что нельзя. Осознание этого разбивало сердце, но, пока будильник не сработал и утро не наступило, его сердце оставалось целым.       Тоширо так и не понял, как это произошло. В какой-то момент Гинтоки зашевелился, но, кажется, не проснулся. Он перевернулся на бок, одна его рука оказалась под головой Хиджикаты, другой он крепко прижал его к себе за плечи, их ноги переплелись между собой.       Первой реакцией Хиджикаты стало желание оттолкнуть и выпутаться из объятий, но оно прошло так же быстро, как и появилось. Пальцы Гинтоки нырнули в его волосы. Щека Тоширо теперь касалась его груди, отчего биение сердца ощущалось еще более явно и звучало громче. Между сердцем Гинтоки и Хиджикатой будто не осталось препятствия в виде ребер и кожи. У Тоширо сложилось впечатление, что он напрямую дотрагивается до него, держит сердце Гинтоки в своих руках, сжимая бережно и осторожно, словно оно — это самое ценное сокровище.       Дождь продолжал барабанить по крыше, воздух в комнате по-прежнему оставался сырым и прохладным, но Тоширо было тепло и до невозможности уютно. Гинтоки не сделал ничего особенного, он всего лишь обнял Хиджикату, но он этих объятий под мягким одеялом сделалось слишком комфортно. Хиджиката не припоминал, чтобы он хоть раз в жизни испытывал нечто подобное. Незаметно для себя Тоширо расслабился и закрыл глаза. Он уснул под размеренный стук чужого сердца.       Разбудить Хиджикату должен был звон будильника, но разбудил его поцелуй. Не в губы, в кончик носа. Тоширо лениво распахнул глаза от того, что ему стало щекотно.       — Доброе утро, — сказал Гинтоки, улыбнувшись.       Голова Хиджикаты все еще покоилась на чужой руке. От дождя не осталось и следа. Солнце светило ярко, его лучи проникали в комнату, озаряя все вокруг. Но… разве в семь утра должно быть так светло? Тоширо перевел взгляд на часы и резко подскочил на постели.       Одиннадцать утра!       — Черт! Твою мать! Мне надо на работу! Почему ты меня не разбудил?!       Хиджиката бросился к куче своей одежды и принялся одеваться со скоростью света, даже не удосужившись принять душ или хотя бы просто умыться и причесаться. Он опаздывал уже на два часа. Согласно уставу Шинсенгуми, ему следовало совершить сэппуку.       — Прости-прости, — добродушно усмехнулся Гинтоки, — но ты так сладко спал, что я не удержался и отключил будильник.       Тоширо, конечно, был польщен тем, что Гинтоки позаботился о качестве его сна, но по-хорошему стоило бы ударить его кулаком по лицу за такую заботу. Впрочем, у Хиджикаты не было на это времени. Он ушел, не попрощавшись. Не столько потому, что опаздывал, сколько потому, что хотел спастись от неловкого молчания и необходимости объяснять свои действия. Он хотел верить в то, что Гинтоки ничего не помнит, но что-то Хиджикате подсказывало, что тот запомнил абсолютно все.       Чувствовал ли Хиджиката себя плохо от этого? Скорее да, чем нет. И все же он ни о чем не сожалел. Он пообещал себе, что больше никогда не будет мило обниматься с Гинтоки в постели, предаваясь неуместной нежности, но он подозревал, что нарушит это обещание. Он был не против его нарушить. Но только в выходной день! А теперь Хиджиката спешил на работу, думая правда не о ней, а о том, что в его жизни никогда не было ничего лучше близости с Гинтоки и чувств к нему, таких трепетных и настоящих.