Безумие

      Чэн Сяоши резко открыл глаза, обнаруживая себя на стуле в ярко освещённом помещении. Стены казались знакомыми, но в то же время было странное ощущение нереальности происходящего: это был чердак его фотостудии, место, куда он сам заходил очень редко, а если и заходил, то вряд ли стал бы пользоваться освещением, и, что не менее удивительно, он точно не стал бы пользоваться стулом.       На чердаке фотостудии никогда не было стульев.       Что же происходит?!       Он попытался оглядеться, хотел повернуться, но с ужасом осознал, что его руки и ноги привязаны к ножкам и спинке стула.       Что за черт?!       Последнее, что он помнил – это конец рабочего дня. Все шло, как обычно, в фотостудию приходили и уходили люди, фотографии прибавлялись и убавлялись, а его улыбка, однако, не сходила с лица, озаряя своим теплом и гостеприимством каждого посетителя.       Когда время рабочего дня подходило к самому концу, дверь снова отворилась, и Чэн Сяоши выдал привычное приветствие:       – Добро пожаловать! Вы на проявку фотографий или хотите сделать снимок для документов?       Не поднимая глаз, он продолжал копаться в стопке бумаг неизвестного ему назначения. Какие-то счета, документы, прочая информация, в которой он плохо разбирался. Ему действительно не хватало помощника, партнера, с кем он мог бы разделить тяготы повседневной жизни.       Вошедший человек какое-то время молчал, рассматривая фотостудию, столы, диваны, кресла, комнатные растения в горшках и большое окно в солнечной комнате, словно он видел все впервые. Однако это не так.       – Привет… – тихо произнес поздний посетитель.       Его голос, такой глубокий, спокойный и в некоторой степени привлекательный, заставил Чэн Сяоши отложить кипу бумаг, подняв слегка уставшие глаза.       Перед стойкой, на небольшом расстоянии от него, стоял парень, визуально ниже его ростом, приятной, привлекательной наружности, первое впечатление наталкивало на то, что его можно было счесть за модель. Его волосы были необычного для здешней местности цвета – белые, как свежевыпавший редкий снег, а глаза отливали голубым. Они смотрели прямо на него, не оставляя шанса отвернуться с тех пор, как их взгляды встретились.       – Я пришел за…       Это была их первая встреча. Для Чэн Сяоши…       – Не хотите чаю…       Что же было дальше? Что он сказал? Что сказал я? Ни черта не помню!       Чэн Сяоши снова попытался высвободить руки, но это привело лишь к тому, что на запястьях образовались следы от жгучего трения. Его ноги не сдвинулись с места, а ладони вспотели от волнения и страха. Он точно не мог сделать это с самим собой, даже будучи без сознания. Ему кто-то помог.       Пока он пытался справиться с нарастающей паникой, на лестнице наконец послышались шаги, направляющиеся прямо к нему. Ему было не важно, кто там идет, все, о чем он мог думать – это скорейшее спасение. Его рот хотел было открыться, чтобы издать крики о помощи, однако тело охватила внезапная дрожь от осознания: его рот был… перевязан клейкой лентой…       С широко открытыми глазами он наблюдал за тем, как тот самый парень, с которым он встретился буквально этим же вечером, наступил на последнюю ступень. Он действительно был привлекательным, но что же он делал здесь, на чердаке его фотостудии, прямо сейчас?       Словно зная, о чем мог думать Чэн Сяоши в этот момент, парень медленно подошёл к нему и, казавшись все таким же спокойным, начал свою речь, не отрывая глаз от его лица:       – Чэн Сяоши.       Он знает, как меня зовут?! Что происходит?!       – Я понимаю, что ты не знаешь меня. Я – Лу Гуан. Твой… друг. Однако есть кое-что еще, что я понял за всё это время, о чем хотел бы тебе сказать. За время, что я пытался тебя спасти.       Мысли и вопросы роились в его голове, а их количество увеличивалось так быстро, что вскоре голова Чэн Сяоши закружилась. Он не мог найти ни одного логического объяснения происходящему.       – Ты… – в глазах Лу Гуана начало плескаться безумие, – можешь принадлежать только мне. Я не собираюсь отдавать тебя ни другим людям, ни времени, ни самой смерти. Прости за такой необычный прием, но у меня нет другого выбора. Вскоре ты всё забудешь, так что не волнуйся.       “Я уже испробовал всё, что возможно. Это последний шанс. Я не могу упустить его. Прости меня, Чэн Сяоши… Но я люблю тебя. Возможно, слишком сильно.”       Вскоре Чэн Сяоши, пребывая в ступоре, почувствовал, как к нему прямо сквозь ленту прикоснулись чужие, теплые губы. Этот жест нельзя было назвать полноценным поцелуем, но губы их действительно попытались коснуться друг друга.       Вся ситуация казалась ему до абсурда нереальной: он всего несколько минут (или часов?) назад работал, провожал постоянных клиентов теплой улыбкой и рассматривал очередную стопку фотографий с счастливыми лицами семей на них, как вдруг его заточили… в собственном доме? Глаза, с подрагивающимися ресницами, закрылись, его разум пытался придумать логическое объяснение происходящему.       Кажется, Лу Гуан понемногу сходил с ума. Он начал раздеваться, продолжая кусать и облизывать выпуклую клейкую ленту, представляя, что он целовал эти губы взаправду. Его голод лишь увеличивался, поэтому тишина на чердаке сменилась звуками от шуршания одежды и едва слышного учащенного дыхания. По лицу Чэн Сяоши стекала капелька пота, находя свою дорожку на его щеке. По какой-то причине его голова стала необычайно тяжелой, глаза едва приоткрыты.       Неужели он… накачал меня чем-то? Почему я чувствую себя так?       В таком состоянии картинка перед его глазами становилась очень прерывистой: вот, Лу Гуан наконец справляется со своими штанами, бросая их на пол, немедленно возвращаясь к укусам губ, а руки сами по себе стали бродить по чужому телу, словно собирая или же возвращая утерянные воспоминания былых дней. Сколько же раз он трогал это хорошо слаженное тело? Сколько раз он трогал его мышцы, ощущал на вкус его кожу, знал, в каких местах нужно было прикоснуться, чтобы услышать стоны?       В следующее мгновение, лишь один раз моргнув, он увидел, как Лу Гуан, борясь с ураганом эмоций, охватившим его, нахмурился и расстегнул чужую ширинку, приспуская одежду и открывая доступ к определенной области. Сквозь дымку, что накрыла его разум, Чэн Сяоши смог разглядеть вспыхнувшие огоньки в его глазах. Он словно жаждал испробовать то, что увидел, словно не мог дождаться, чтобы вернуть то, что всегда принадлежало одному ему.       – Сяоши… – звук доходил до его ушей как из-под толщи воды, как будто кто-то звал его из глубины океана. Владелец голоса, казалось, был на грани безумия. – Ты можешь принадлежать только мне… Никто, даже смерть, не сможет тебя забрать…       Что он имеет в виду? Почему он…       Третья картинка, что увидел Чэн Сяоши, была следующей: Лу Гуан, целуя его шею и подбородок, медленно поднялся над ним только для того, чтобы, помогая рукой, придерживая чужой едва успевший затвердеть член в вертикальном положении, сесть на него, погружая внутрь. Его пронзила боль, но он продолжал вбирать все больше и больше длины, пока окончательно не сел.       Сердце Лу Гуана отбивало невероятно быстрый ритм, пока сзади он чувствовал боль от внезапной, глубокой растяжки. Он обнял Чэн Сяоши, несмотря на это, наслаждаясь тем, что человек перед ним был живой, а то, что оказалось внутри, определенно точно говорило о том, что тот был как никогда раньше полон сил и не собирался покидать его.       – Сяоши… – шептал он, накрепко вцепившись в плечи, вплотную прижимаясь к его излучающему живое тепло телу. Он точно сошел с ума, ведь этого тепла было недостаточно. Он хотел закрепить их связь актом, он хотел сковать вечно бросающего его в холодных объятиях одиночества человека, сделать его своим пленником. Своим человеком. – Сяоши, ты мой… Ты… останешься со мной?       Лу Гуан стал двигаться, когда член внутри него дрогнул, словно сигналя о своей готовности. Он поднимал и опускал зад, не выпуская из объятий своего пленника. В комнате послышались стоны, такие тихие, что их было слышно одному лишь Лу Гуану и Чэн Сяоши. Глаза его покраснели, а на на сердце внезапно стало так тяжело, что он смог лишь протянуть одну руку к чужой связанной ладони, пытаясь охватить ее, переплести их пальцы. Хорошо, что они были свободны. Хватка стала невыносимо крепкой.       Чэн Сяоши выглядел совершенно растерянным, но его чувства притупились от тех веществ, что оказались в чашечке чая, что был предложен его последнему гостю. Он оставил напиток без присмотра всего на несколько секунд, когда отходил в соседнюю комнату, но по возвращении оказалось, что Лу Гуан не хотел пить. Пришлось осушить чашку самостоятельно.       – Сяоши, я люблю тебя…       Оказавшись так близко, начав акт соединения при первой же встрече, он считал, что их связь должна стать настолько прочной, что никто не сможет их разлучить. Даже эта надоедливая смерть, что преследовала Чэн Сяоши на протяжении всех его коротких жизней.       Оседлав его таким образом, он мог чувствовать, как член толкался глубже, чем обычно. Мурашки пробежали по его выгнутой спине, тело стало горячим, но на сердце было так холодно, что из глаз брызнули слезы. В глубине души осознавая, что он делал нечто непоправимое, то, что испортит их отношения с самого начала, Лу Гуан всхлипнул и снова попытался поцеловать скрытые за лентой губы, подбородок и затем – шею, оставляя горячую голову в этой складке, словно в этом тепле он мог найти прощение.       Слова стали отрывистыми, они постоянно прерывались на всхлипы и стоны, когда кончик члена задевал сладкие точки внутри.       – Сяоши, я хочу, чтобы ты принадлежал мне. М… Чтобы не бросал меня… Мы с тобой были так близки. Но каждый раз… – всхлип заставил его вжаться в чужое тело, вдыхая родной запах, – я оставался один. Ты можешь… Ха… не оставлять меня? Всего один раз?       Чэн Сяоши смотрел на то, как спина, бедра, руки, все тело человека, оседлавшего его, дрожали. Он всегда был глубоко эмпатичным, поэтому боль, что тот испытывал, казалась ему осязаемой. Он не знал Лу Гуана, но отчего-то в его туманной голове возникло странное чувство: они знали друг друга раньше?       Лу Гуан плакал, слезы капля за каплей стекали по его щеке, но он продолжал держать голову на чужом плече, двигаясь так быстро, словно от этого зависела его жизнь. Вскоре зубы сами вцепились в кожу, когда послышались горловые стоны где-то сверху. Он не хотел знать и не мог набраться смелости, чтобы узнать, отчего тот издал подобные звуки.       Это приятное трение внутри него стало очередным напоминанием, что Чэн Сяоши жив. Насаживая самого себя на его член, он надеялся, что сможет оставить его частичку в своем теле. Это должно помочь, верно?       Жарко, слишком жарко.       Но почему так холодно, а тело пробивает на дрожь?       Эти пальцы в его хватке теплые, плечо под его лицом – теплое, то, что внутри него…       Как так вышло, что он стал таким?       Сменив угол проникновения, Лу Гуан стал двигаться быстрее, желая скорее покончить с этим. Было немного больно, но важнее было заставить Чэн Сяоши кончить внутрь. Он стал помешан на этой идее. Похоже, что над ним снова послышалось мычание, недовольное или нет – сложно понять.       Только вот так, привязав к стулу и опоив его чем-то, он не сомневался, что Чэн Сяоши не пропадет. Он чувствовал себя живым, он чувствовал его живым. По часто вздымающейся груди можно было понять, что тот на пределе. Лу Гуан снова поднял голову и, предварительно облизнув клейкую ленту, снова впился в нее губами. Вскоре внутри появилось долгожданное чувство – Чэн Сяоши кончил, а Лу Гуан, словно специально, довольно промычал, прекращая двигаться.       Он не мог и не хотел открывать его рот, чтобы позволить озвучить свои мысли. Что, если он возненавидит его? Нужно лишь дождаться, когда препарат подействует – и Чэн Сяоши забудет все, как страшный сон. События этой ночи сотрутся из его памяти, оставляя лишь их первую, невинную встречу. Лу Гуан сможет начать все с начала, зная, что он уже забрал его первый секс, первый поцелуй и первые, настоящие любовные объятия. Он один будет знать об этом, но он способен притвориться, что это снова произойдет для них в первый раз. Он заключил сделку с его телом, он соединил их жизни еще до того, как они стали друзьями.       Не важно, каким способом, не важно, как долго ему придется ждать, не важно, какой ценой.       Он перешёл ту грань, когда стал готов убить любого, кто попытается причинить ему боль.       Он только мой. Даже смерть не имеет права трогать его.       Очень больно, так больно, что кажется, что вот-вот закончится кислород, что вскоре это безумие поглотит остатки разума… Но назад пути нет.       Можно ли убить смерть?