Память в отсутствии

uno

— Эй, это китаёза! Китаёза здесь! — Не подходи, проваливай! — Ага! Нам не нужна твоя зараза! Маттео огрызнулся, что «заразная здесь только их тупость», но его слова потонул в гоготе. Из глубины группы, раздвигая других перед собой долговязой рукой, вышел Тони. Он был самым высоким среди мальчишек, поэтому считал, что имеет право верховодить. А ещё он был самым наглым, поэтому не давал никому шансов оспорить это право. Как будто кто-нибудь пытался. — Ну, пацаны, чего вы сразу так, — размеренно, неумело подражая кому-то из взрослых, протянул Тони. Он упёр руки в боки. — Только плохие хозяева сразу гонят гостей. — Чё забыл на нашем районе? — Осмелев, следом за вожаком выскочил косоглазый Лео — верный прихлебатель Тони, первый подлиза и яростный, невзирая на невысокий рост, драчун. — Папашу твоего искал, — ответил Маттео. Все знали, что отец Лео ушёл ещё до его рождения. Никто не знал, кем именно он был. — Давно в табло не получал?! Маттео быстро бросил взгляд по сторонам: двинулись ли другие, не подкрадываются ли, окружая? Пока что они только рассредоточились, рассыпаясь по улице. Пока что все в его поле зрения. Раз, два, три — всего семь человек — это вместе с Тони, который уже стоял отдельно от остальной банды, напротив Маттео, словно бык перед тореадором, разве что не бил ногой вместо копыта. — Не забывайся, узкоглазый, — сказал он. — У нас ценят манеры и уважение. И тебе, судя по всему, нужна пара уроков. — Ох, правда? Не знал, что ты можешь быть учителем, если умеешь читать только по слогам. — Погодьте, эт чё? — Вдруг подал голос один из шестёрок, парень с выпирающим жёлтым клыком, и ткнул пальцем в сторону Маттео. — Разве эт не из нашей церкви? — Где? — Что? — Да на груди у него! Мысленно выругавшись, Маттео попытался развернуться, чтобы карточка, болтающаяся на шнурке, стала менее заметной. Напрасно, Тони уже тянул рот в издевательской ухмылке: — О, посмотрите на него! Китаёза-попрошайка! — Воришка! Воришка! — Ходит в чужую церковь, обирает нас! — За такое по щам дают! — Накажем его, пацаны! Лео сорвался в драку. Маттео увернулся от первого выпада, но второго избежать не получилось. Летевший в живот кулак задел предплечье. Он ответил собственным ударом, который упал куда-то в район локтя. «Семь на одного» — лихорадочно подумал, краем глаза отмечая, как другие мальчишки двинулись, чтобы сомкнуть круг, а Тони уже подбегает. «Всех не вывезу.» Лео шипел, на секунду растерявшись от боли — видимо, Маттео попал по нервам — и он решил воспользоваться заминкой. Маттео побежал. Раздался пронзительный свист. — Лови суку! — Тони заорал. — Проучим китаёзу! Ноги обгоняли одна другую, они ощущались легче, чем обычно. Горло наоборот сжималось от частых вдохов, грудь распирало, трепетало сумасшедшее сердце. Щёлкали ботинки по мостовой. Сзади подгоняла неровная лавина из топота и криков. — Стой, падла! — Не уйдёшь! Маттео метнулся вправо, между домов. Хлестнули по глазам волосы, пришлось зажмуриться. Из-за этого он не видел, как стремительно приближается одежда, натянутая на бельевых верёвках. Чтобы выпутаться из простыни он потратил драгоценную секунду. Кто-то схватил его со спины за футболку. Ударил, повалил. Маттео пнул, замахнулся вслепую локтём. Раздался стон. Не оборачиваясь, он заставил себя подняться, сделать новый рывок. Семь на одного — всех не одолеть. Если он не убежит, то его отделают в фарш. Раздался гневный окрик откуда-то сверху: видимо, кто-то из жильцов заметил погоню. Ветер подхватил и развеял голос в ничто. В боку заныло. Маттео стиснул зубы. Переулки между домов виляли в лабиринте. Кошка испуганно взвизгнула, метнулась прямо поперёк дороги. Чтобы не налететь на неё, Маттео вильнул в сторону, огибая по дуге. Споткнулся о выступающий камень брусчатки. Но не упал: балансируя руками, удержался. Дыхание вырывалось с трудом. Он продолжал бежать. Пока из-за очередного поворота не появился Лео. — Попался! Нос взорвался болью. Маттео попятился назад. «Нет! Нельзя падать!» На глаза навернулись слёзы, всё расплывалось, поэтому замахнулся он наугад. Не попал. За что получил с разворота в челюсть. Уши словно забили ватой, всем, что он слышал, было биение сердца и собственные хрипловатые с присвистом выдохи, а также звон от двух ударов в лицо. Словно сквозь толщу воды, до него дошли и другие звуки: приближающаяся чечётка шагов, ликующее гиканье. Кто-то ткнул под коленями. Маттео покачнулся, упал на четвереньки. В ладони вонзились мелкие камешки. Будто пожарная тревога, в голове Маттео истерично завопил внутренний голос: «Поднимайся! Поднимайся!» Он всё ещё видел нечётко. Мир слегка кружился. Смаргивая пелену, он попробовал выпрямиться. Попытка удалась не совсем: Маттео немного повело влево, из-за чего он начал мелко, шаркая по булыжникам, перебирать ногами. Тони и остальные прихлебатели рассмеялись. Исподлобья он оскалился. — Помогите этому слабаку, — приказал Тони. Пара мальчишек схватили Маттео под руки, заставили встать ровно. — Если ты и правда думал, — слова вырывались из его рта с задыханием, — что сможешь убежать от нас в нашем же районе, то вы, узкоглазые, и правда такие дегенераты, как о вас говорят. Нос и челюсть справа пульсировали, ладони пощипывало от каменных крошек, некоторые из которых всё ещё оставались там, куда впились, прилипшие к вспотевшей коже. Грудь распирало, от бега гудели ноги. Сквозь свисающие волосы он различил плывущие черты лица Тони. Ублюдок самодовольно ухмылялся. — Отвечай, когда к тебе обращаются, — прохрипел Лео. — Иди нахер, — Маттео сплюнул ему под ноги. — И вот твой первый урок, — Тони подошёл вплотную. — Знай своё место. Он ожидал удара. В живот, по ногам, может ещё один в лицо. Но не пощёчины. Сначала мотнулась в сторону голова, только затем он ощутил, как горит щека. Шайка Тони разразилась хохотом, не уступая гиенам. — Ты — чужак и должен уважать нас. Мы здесь главные. Ты — никто. У тебя нет никаких прав. И унижение поднялось в Маттео, затапливая с головой, оставляя во рту кислый привкус. Следом за ним пришла обида. Он прожил в пригороде и в самой Мессине всю жизнь, он даже никогда не покидал Сицилии. Как они смеют говорить такую гнусную ложь?! Обиду быстро смыл гнев. Маттео бросил свирепый взгляд на обидчика. Не думая, выпалил: — Ну а у тебя нет мозгов! Твоё место в психушке для дебилов! — Слышали, пацаны? — Начал Тони, приближаясь. Издеваясь, он оттянул вверх уголки своих глаз и начал кривляться высоким голосом под всеобщие смешки. — Я из клана Альери, я всех умнее! А вы все дебилы, ха! — Альери не связываются с китайскими обезьянами! — Вклинился Лео. — Это всем известно! — Так что лжёшь здесь ты, мерзкий ублюдок. Это написано на твоём лице! — Урод! — Выкрикнул кто-то из шайки. — Ещё и причёска как у педика! Раздался новый взрыв гогота. — Хм, — задумчиво промычал Тони. И от его взгляда, брошенного на Маттео, внутри всё замерло в паршивом предчувствии. — Возможно, это поможет тебе наконец запомнить уроки. Из кармана куртки выскользнул складной нож. Маттео задёргался. Хватка на локтях сжалась, причиняя боль. Двое шестёрок начали хихикать. Тони подошёл вплотную. Неторопливо поводил он выкинутым лезвием перед ним. Не веря, что это действительно происходит, широко раскрытыми глазами Маттео следил за движением у своего лица. А потом Тони резко схватил его волосы спереди. Ещё одно быстрое движение — светлые пряди полетели вниз. — Только поглядите на него! — Ликовал Лео. Маттео, всё ещё в шоке, слышал его приглушённо. — Ну и морду скукурузил! Ухмыляясь и глядя прямо в глаза, Тони теперь уже гораздо медленнее, напоказ схватил ещё одну прядь, отрезал. Поднёс, вытянув руку, сжатый кулак прямо перед Маттео. Раскрыл пальцы. Его волосы. Волосы Маттео, отрезанные ножом, падали ему под ноги. Тони наступил на них, растёр носком ботинка, будто тушил бычок. Маттео очнулся от ступора. Зарядил коленом в пах. Смех стих мгновенно. А следом едва возникшая тишина растворилась в криках. — Сволочь! — Сквозь зубы шипел Тони. — Получай, тварь! И Маттео увидел звёзды: Лео ударил в правый глаз. Двое, державшие его за локти, повалили его. Щека, всё ещё саднящая от пощёчины, уперлась в холодный булыжник. Его прижимали крепко, однако это не значило, что Маттео готов был сдаться. Он извивался, отказывался признавать поражение, несмотря на то, как от оскорблений скручивало живот, как хотелось плакать от нарастающей боли в носу и челюсти, резонирующей с синяком, наливающимся под правым глазом, как от тошнотворного ощущения беспомощности кружилась голова. Маттео никогда не сдастся, никому не позволит увидеть его слёзы. — Держите его, — прохрипел Тони. На голову легла чья-то рука. Маттео чувствовал, как она смещается периодически, как натягиваются пряди его волос, как их обрезают, словно ветки дерева в саду. Под гнусные смешки и «так тебе и надо, китаёза!» его волосы постепенно кромсали всё короче. На эти бесконечные минуты боль притупилась, отошла на второй план. Маттео казалось, что его душа вышла из тела. Оно ему не принадлежало, оно никак не ощущалось. Всё, что он мог, так это лежать, зажмурив глаза. Мыслей не осталось, слова перестали складывалась в предложения, всё исчезло, оставив после себя только отупляющую пустоту. Когда Тони закончил со стрижкой, он ознаменовал это парой пинков по рёбрам. Для Маттео они были не более, чем слабыми тычками. — Чтоб мы тебя больше не видели в своём районе, усёк? Маттео ещё какое-то время лежал, приходя в себя. Когда он смог, наконец, хотя бы сесть, онемевшими руками он ощупал лицо. Как и подозревал, правый глаз начал опухать. Осторожно, пошевелил челюстью, сделал несколько вдохов через нос. Вроде, ничего не было сломано. Аккуратно он поднялся сначала на колени. Помедлив, следом распрямился полностью, рукой опираясь о ближайшую стену. Мир немного качался перед ним, но довольно быстро пришёл в равновесие. Маттео проверил карточку, висевшую на шее. В пылу драки Тони забыл о ней, и это было небольшим утешением. Когда он добрался до церкви и показал карточку служительнице, та ахнула и, не обращая внимания на все протесты, повела его в медпункт, вместо столовой. — Что же с тобой приключилось, дитя? — Спросила дежурная сестра, доставая из аптечки перекись и вату. Маттео сглотнул, пересохшее горло лишь сжалось в спазме. — Упал с лестницы, — удалось ему прохрипеть. — Промахнулся мимо ступеньки. Он старательно не глядел в зеркало над рукомойником в углу. Позже, за ужином у него выпал зуб.

due

Гокудера сидел над книгой, которую он раскопал в залежах библиотеки. С каждым разом найти что-то хорошее становилось всё сложнее. Он прочитал почти все книги, которые представляли хоть какой-нибудь интерес. Возможно, в следующий раз он всё-таки попробует заглянуть на стеллаж «Другие планеты» и найдёт не только скучную идиотскую астрономию. Книга, которую он взял в этот раз, была старой, тканевый корешок рассыпался на нитки прямо в руках, неровные картонные края обложки наводили на подозрение, что предмет либо бросали вместо меча в какой-то игре, либо ею успели полакомиться мыши. Страницы были настолько старыми, что успели не то что пожелтеть, они приобрели оранжевый оттенок. Хоть слова оставались читаемыми, и на том спасибо. Подперев голову, Гокудера настолько погрузился в чтение, что не услышал, как хлопнула дверь. Поэтому приглушённый женский смех застал его врасплох. По коже пробежались мурашки. Он передёрнул плечами, распрямился, соскользнул с табурета. Руки сложились в кулаки. Замер, выжидая. Звук повторился. Значит, не показалось. Колеблясь мгновение, Гокудера схватил раскрытую книгу и с ней двинулся ко входу в квартиру. — Ну же, детка, — мурлыкал знакомый мужской голос. — Мы же уже зашли внутрь… — Ах, но не на пороге же, — хихикала девушка. — Это негигиенично! — Я врач, красавица, я эксперт в гигиене. Поверь, это место не лучше кровати! Гокудера настороженно выглянул в коридор. И поджал губы от открывшейся картины. Шамал прижимал к стене какую-то раскрасневшуюся девицу в коротком платье. Та сразу обнаружила, что у них появился наблюдатель. Весёлость тут же исчезла с её лица, брови нахмурились. — Трайдент? Ты не говорил, что у тебя есть дети. — Что? Шамал обернулся. Его расфокусированный взгляд, шатаясь, прошёлся по коридору, пока не упал на голову ребёнка. Едва он посмотрел на Гокудеру, последний понял, что Шамал пьян. Опять. Это осознание заставило его сморщиться в отвращении. — Что ты тут делаешь? — Спросил Шамал. Будто Гокудера должен быть сейчас где угодно, но только не в квартире, которую Шамал сам предложил ему в качестве места проживания. Будто он просил его не приходить сегодня. Будто существование Гокудеры было оскорблением. — Ничего, — проглотив ком, буркнул он. — Сейчас уйду. Развлекайтесь. — Трайдент? — Снова позвала девушка. В этот раз настойчивее. — Откуда у тебя ребёнок? — Он не мой отец, если ты так боишься, — Гокудера огрызнулся. — Просто… нянька. Последнее слово он выплюнул с презрением. — Эй, — смазанный из-за алкоголя звук возмущения вырвался из Шамала. — Где благодарность за всё, что я для тебя сделал, мелкий негодник? — Там же, где ты оставил свою трезвость. Гокудера продолжил путь мимо двух взрослых, словно его не выгоняли, а это он сам решил, что хочет уйти. В какой-то степени это было правдой. Он не хотел становиться невольным свидетелем чего бы то ни было, что планировали делать эти двое. Когда он захлопывал за собой дверь, до него донеслось возмущённое: «Маттео!» Следующие три часа он провёл на пожарной лестнице. Пока солнце не начало садиться, он продолжал читать захваченную книги. После — смотрел на закат и наблюдал за людьми во дворе. Кто-то танцевал под музыку, доносившуюся из вынесенного магнитофона. Кто-то просто разговаривал. Старики играли в домино, смеялись и курили. Сидеть без движения на железной лестнице становилось холодно. Гокудера растёр плечи, но упрямо отказался делать что-либо ещё. Он не вернётся в квартиру. Не сейчас. В животе скрутило от голода, но Гокудера притворился, что не заметил этого. Только когда компании во дворе начали расходиться, он решил, что теперь можно безопасно вернуться. — Твоё поведение было ужасно, Маттео, — отчитывал Шамал, стоял у плиты. Он что-то помешивал в кастрюле. Из голоса ушла нечёткость, поэтому Гокудера решил, что он немного протрезвел. Совсем немного, если судить по запаху. — Ты заслужил это, — сказал он, не поднимая глаз от книги. Ему не хотелось смотреть на помятого мужчину, и он делал вид, что погружён в чтение. Заодно скрывая хмурое, совсем не обиженное выражение лица, привычно положив голову на одну согнутую руку. — Может быть, но не дама! Ты должен извиниться перед Сарой. — Если она останется в твоей кровати до утра, то я, наверное, подумаю над этим. — Дева Мария, за что мне такое наказание! Маттео, сколько раз я- Почему ты всё ещё чешешь голову? Резкая смена тона и темы озадачили. Гокудера развернулся к Шамалу. — Чего? — Ты не перестаёшь чесаться уже несколько минут. С тех пор, как зашёл в кухню. — Я не чешусь. Именно в этот момент он поднял ладонь, поддаваясь зудящему импульсу. Осознав, что только что, по сути, противоречил себе же, он отдёрнул руку. Но было поздно. Шамал усмехнулся. — Иди ты! Мужчина бросил лопатку в раковину, выключил конфорку. Закатывая рукава мятой рубашки, он подошёл к Гокудере. Выглядел он обеспокоенным. Гокудера сглотнул нервно. — Ты чего задумал? — Собираюсь проверить кое-что. Не двигайся. — Э- эй! Рука Шамала легла на лоб, заставляя сидеть смирно. Через пару минут Гокудера понял, что ему не выкрутиться, и перестал вертеться. Какое-то время он сидел на табурете, сердито вздыхая. Зуд возникал то тут, то там, следуя за движением пальцев Шамала, перебирающих его волосы. Гокудера дёргался, тянулся почесать, но Шамал цыкал на него и бил по рукам. В конце концов, экзекуция прекратилась. Шамал подошёл к окну, закурил в форточку. — Ты откуда подцепил блох, паршивец? — Я не собака! — Вши откуда? — Невозмутимо он повторил. Гокудера побледнел. — Ты шарахаешься по улицам или сидишь тут. Вшами можно заразиться только через длительный контакт. Когда я в последний раз тебя видел, твоя голова была в порядке. Так где ты мог заразиться? В каких местах, где много детей, ты был с прошлого четверга? — М-м, — Гокудера промычал, в задумчивости жуя нижнюю губу. — Наверное, библиотека? — Библиотека? — Едва не подавившись дымом, Шамал переспросил с недоверием. — Кто тебе выдал читательский билет? У тебя же нет документов. — Ты как опекун подписал моё разрешение. — Я ничего не подписывал. — Знаю. Я подделал твою подпись. — Чёрт, Маттео. Ты… — Шамал покачал головой. Гокудера съёжился, отвёл взгляд. — И что теперь? — Тихо спросил он. — Что, что, — Шамал скривился, затушил окурок. — Возиться с тобой и вычёсывать твои лохмы у меня нет ни времени, ни желания. Гокудера тут же понял, куда клонил Шамал, и почувствовал, как сердце замирает, а следом падает куда-то в желудок. Шамал достал из кармана пару купюр, бросил на стол, вернулся к плите, снова разжигая газовый цветок под дном кастрюли. — Завтра сходишь в аптеку. Купишь специальный шампунь. После возвращения из аптеки на следующий день Шамал встретил его с машинкой для волос. Сразу после стрижки он сказал, что опаздывает кое-куда, и велел Гокудере навести порядок. Оставшись один, он долго смотрел на разбросанные по полу обрезки. Все его волосы поместились в небольшой пакет. Оставив тот у двери, чтобы вынести завтра, Гокудера свернулся на диване калачиком. Голова всё ещё зудела, но он отказывался прикасаться к неё. Ему не хотелось трогать щетину, бывшую когда-то его нормальной причёской. В тот вечер Гокудера плакал до тех пор, пока не уснул.

tre

Нонне Беатриче было под семьдесят, но она могла дать фору многим молодым. Последние сорок лет нонна успешно руководила небольшим бистро в паре кварталов от квартиры Шамала. Также оно располагалось как раз по пути в отделение почты. Сначала он забегал в бистро только по работе: чтобы доставить письма и счета. В первую их встречу нонна удивилась, увидев вместо знакомого почтальона Луки невысокого мальчишку, которого едва ли не перевешивала громоздкая почтовая сумка. На вопрос, не маловат ли он, чтобы начать работать, Хаято ответил, что в самый раз. Нонна посмеялась, совершенно безобидно, и сказала, что стремление к самостоятельности в таком раннем возрасте достойно похвалы. Хаято не стал её поправлять, что это не стремление к независимости. Его мотив был не только в этом. Через неделю регулярных визитов она начала давать ему пару центов — «на чай», как она выражалась. Постепенно она стала предлагать кусок пиццы, или стакан лимонада, или шарик джелато. Хаято отказывался. Из принципа, в первую очередь. Он считал, что вполне способен заработать на еду своими силами и не хотел принимал подачек, даже от добросердечной старушки. Беатриче смеялась, щипала его за щёку, вопреки всем протестам, и теперь давала по пол евро. Деньги Хаято принимал гораздо охотнее. Так продолжалось пару месяцев. Пока кто-то в почтовом ведомстве не узнал, что Лука переложил всю свою работу на несовершеннолетнего, чей возраст едва достиг двузначного числа, и того не уволили. Хаято потерял работу вместе с ним. После того, как Лука прогнал его, ругаясь и угрожая сдать его соцслужбе, Хаято не видел Беатриче несколько дней. Однако бросать нонну вот так, без объяснений не хотелось. Хаято никогда бы не признался, но нонна напоминала о временах, когда он ещё знал — или, по крайней мере, думал, что знал — что такое дом. И так он решился нанести последний, прощальный визит. С утра и в обед у нонны было много хлопот, потому Хаято решил зайти после одиннадцати, но до часу. Старушка выкладывала с лопаты свежую пиццу, когда он зашёл в бистро. В нос сразу ударили сухой запах теста, жжёный аромат кофе и тяжёлый —взбитых сливок, которыми здесь обычно украшали корзинки со свежими фруктами и ягодами. — Малыш Тео! — Воскликнула Беатриче, заметив его. — Бог мой, как я рада тебя видеть! Вытирая руки о передник, она вышла к нему. Кроме них двоих в зале больше никого не было, и Хаято выдохнул от облегчения. Ему не нравилось, когда нонна называла его «малышом», тем более при других людях. Ему скоро исполнится 12, он не был ребёнком! А то, что она называла его Тео, на это он уже перестал обращать внимания. Старушка не могла произнести «Хаято», сколько бы он не пытался научить её. Вытерпев оттягивание щёк, он кивнул приветственно в ответ. — Ну, какие новости малыш Тео принёс для своей любимой Беатриче? — Ворковала нонна, поглаживая его волосы. Хаято сдержался от того, чтобы передёрнуть плечами. Ему не нравилось, когда его голову трогали. Но нонну он был готов потерпеть. — Наверное, что-то большое, раз его так давно не было! Хаято почувствовал, как краснеет. — Нет, нонна, — выдавил из себя тихо. — У меня нет для тебя писем. Я больше не разношу почту. — Ах! Боже правый! Как же так! — Ну… так получилось… — Мария милосердная! Что же делается! — Нонна, не надо, всё в порядке. Ему всего лишь снова придётся рассчитывать на Шамала, который появляется, в лучшем случае, раз в две недели и практически все свои заработанные деньги пропивает или спускает на девушек, оставляя на еду для Хаято какие-то гроши. Всего лишь снова придётся пойти в благотворительные столовые. За последние два года про него, наверное, уже успели забыть, хотя бы в одной из многих церквей города, может быть, у него получится ещё раз получить абонемент на бесплатное питание. Хаято всего лишь нужно будет немного поунижаться… — Ах, бедный, бедный малыш Тео, — Беатриче обняла его, притянув к себе. — Я знала, знала, что так и будет, Лука — истинный прохиндей, конечно, он бы обманул ребёнка. Что же, что же теперь делать? — Всё будет хорошо, нонна, не переживай. Ложь на языке была кислой, как подступающая рвота от голода. Что могло быть вполне реальной перспективой: последние пару дней Хаято растягивал немногие свои запасы, как мог, и сейчас его живот слегка сводило. — Нет, нет! Нет, так не пойдёт, дорогой! Как же я могу тебя бросить? Нет, нет. Ты такой ответственный молодой человек. Бог не зря свёл наши дороги. Беатриче присела на корточки, чтобы быть на одном с ним уровне, хотя это не требовалось, ибо она была невысокого роста и, согнувшись, оказалась ниже Хаято на полголовы. Нонна взяла его ладони в свои сухие мозолистые руки, испещрённые узлами вен. Заглянула большими, слегка навыкате выцветшими глазами в лицо. Хаято напрягся. — Иди помогать мне. С утра так много людей, что я с Вале не всегда успеваю. Мы будем рады помощи такого старательного молодого человека как ты, Тео. Хаято не мог поверить своим ушам. Она действительно только что… — Обещаю щедрую плату. И, конечно, кусочек пиццы на обед, — старушка подмигнула. — Что нужно будет делать? — Немного поспешно выпалил он. Нонна улыбнулась. Хаято потупился, снова ощущая, как краска смущения заливает уши. — О, ничего сложного, милый. Нам нужна помощь с посудой и разносом тарелок. — И всё?! Я могу гораздо больше! — Я не сомневаюсь, — рассмеялась Беатриче. — Но давай пока начнём с этого, хорошо? — Она снова потрепала его по щеке. — Ты в какую смену ходишь в школу? Во вторую, верно? Хаято промычал согласно. Ни в какую школу он не ходил, ни сейчас, ни в прошлом. — Тогда приходи завтра к девяти часам. Вале тебе всё покажет и расскажет. — Ладно! — Хаято улыбнулся. — Но будет одно условие, дорогой. Нонна подняла указательный палец. Он кивнул, показывая, что безоговорочно согласен на всё, что только потребует старушка. Её предложение было самым настоящим подарком судьбы, и Хаято не собирался упускать его ни в коем случае. — Тебе нужно будет немного подстричь волосы. Он недоверчиво уставился на нонну. В ответ она положила руку на плечо и с сердечностью в голосе пояснила: — Твои волосы недостаточно длинные, чтобы заплести их, как это делаем мы с Вале. Нельзя просто так их оставлять, если собираешься работать с едой, Тео, милый. Только недавно он заметил, что наконец отрастил волосы до той же длины, которая была у него до того случая со вшами. И ему снова приходится обрезать их? Просто нечестно! Волосы — единственное, что осталось у него от матери. Почему все так хотят, чтобы он избавился от них?! — Довольно будет всего пары сантиметров, малыш, нет нужды отстригать всё, Тео. Заметив, что Беатриче смотрит на него, взволнованная и ожидающая, Хаято подавил вздох и снова кивнул. Волосы отрастут, а есть ему нужно уже сейчас.

quattro

— Чё- кха-кха- Чёрт возьми, Хаято! Кха! Что ты наделал?! — Это был простой эксперимент по изготовлению чёрного пороха: древесный уголь и сера. Я не ожидал, что искры полетят на меня! Я думал, что отошёл на достаточное расстоя- Ай! — Тебе просто фантастически повезло! Боже правый, ты понимаешь, что мог бы отделаться не только подпаленной чёлкой и лёгкими ожогами! — Если ты не собираешься меня лечить, то так и скажи! — Тц, садишь, паршивец. И не двигайся, иначе я подстригу тебя под горшок! — Может, начнёшь лучше с ожогов? Они хотя бы, в отличие от волос, болят. — Не ёрничай мне тут! Они воняют палью. И замри уже, мать твою!

cinque

Не удержавшись, Хаято стонет. Движения приносят боль, но если он хочет от неё избавиться, ему нужно добраться до коробочки. Поэтому он продолжает ползти на локтях. Его бок просто убивает его. В буквальном смысле: если он не сделает с ним что-нибудь в ближайшее время, вариант истечь кровью становится всё более и более реальным. Дважды проклятый Бьякуран и трижды — Гамма. Хаято не ожидал такого отчаянного нападения. Будто не они загнали их в угол, а Вонгола прижала Мельфиоре к ногтю. Молниеносный ублюдок разошёлся на полную с этой атакой. Проглотив проклятье, Хаято останавливается перевести дух. Бок горит, будто факел с олимпийским огнём. Он ещё не смотрел вниз, но этого ему и не требуется, чтобы узнать, что вся его рубашка давным давно окрасилась бордовым. Совсем скоро она начнёт высыхать, по ощущениям превращаясь в нечто, лишь немного податливее древесной коры, и тогда её придётся отдирать, что сулит только лишние проблемы для его раны. Он также знает, что у него как минимум три сломанных ребра. Пока что ни одно не сместилось и не прокололо лёгкое. Но это пока. Он не двигается, пытаясь перевести дыхание. Хаято прислушивается к другим ощущениям, игнорируя очевидные проблемы. Отмечает, что голова даже с закрытыми глазами немного кружится. Подташнивает, так что обойтись без сотрясения не получилось. Последние полчаса он может дышать только ртом, и, по ощущениям, у него течёт, пачкая верхнюю губу, из носа. Хаято не нужно гадать, что. Кажется, ещё правая лодыжка растянута. Закончив, Хаято делает вдох и совершает очередной бросок в сторону заветной коробочки. Медленно, методично, но он, вопреки срочности собственных ран, не спешит. Хаято знает, что нельзя поддаваться панике. Важно правильно распределять силы, тем более когда их не так много. Вскоре пальцами он нащупывает шероховатую поверхность коробочки. Он сдерживается ликование. Сделано всего полдела. Пламя отзывается быстро и легко поднимает на поверхность. Хаято молится, сам даже до конца не осознавая, кому или чему именно, чтобы кольцо, треснувшее во время обвала стены, выдержало. Хотя бы минуту. Минуту, чтобы закрыть самые опасные повреждения, а с остальными травмами он справится по старинке. Даром Шамал учил его первой помощи. Объятый золотистым пламенем жаворонок выпархивает из коробочки. Какое-то время, пока питомец занят его лечением, Хаято пристально смотрит на кольцо, ожидая, что оно развалится вот-вот, на его глазах. Оно держится. Проходит пять минут, жаворонок вылечил всё, что Хаято обозначил как первостепенный приоритет. Его бок исправлен, голова ощущается целее и стабильнее, лодыжка тоже в порядке. Хаято решил пока не трогать рёбра. Он лучше сделает для них бандаж — до тех пор, пока не выберется из-под завала. Когда у него будет запасное кольцо, когда он окажется в относительной безопасности, он займётся ими, но пока что хватит. Он чешет голову питомцу в знак признательности. Жаворонок ластится немного, но потом клюёт пальцы и спрыгивает с его плеча, обращаясь вихрем пламени. Хаято остро усмехается из-за схожести с другим знакомым жаворонком и тут же отбрасывает эту мысль. Сейчас важно другое. Пытаясь не сильно напрягать лёгкие или грудную клетку, осторожно он вдыхает. Снова мысленно проводит проверку состояния. Всё в порядке. По крайней мере, в том порядке, который он ожидал. Как и всегда, пламя солнца стимулирует за компанию не только клетки в конкретном участке тела, но и рост волос и ногтей. Ногти Хаято по-варварски отгрызает, отмечая, что они поддаются слишком легко и что после надо будет заняться их укреплением. Для волос он достаёт из кармана складной нож. Для подрывника это — необычный предмет, чтобы иметь при себе, однако Хаято с восьми лет завёл привычку всегда носить его с собой, и до сих пор не было ни случая, когда бы он не пригодился. Благодаря пламени солнца волосы отросли настолько, что спадают с плеч. Хаято быстро собирает их в кулак и одним движением отрезает настолько много, сколько может. Мыслями он уже далеко. Разжигая пламя урагана, он планирует, где раздобыть бинты для бандажа, аптечку первой помощи и оружие. Когда подносит отрезанный светлый хвост к огню, он просчитывает вероятность натолкнуться на врага, какие перевалочные пункты ещё можно использовать на пути от разрушенного итальянского штаба до подземной базы Намимори. Хаято отстранённо наблюдает, как горят в рубиновом огне светлые пряди, и не испытывает никакого сожаления из-за них. Они — улика, что он ещё жив. Потеря тактического преимущества — преступление, если не смерть. Красота и сантименты потом. Сейчас его главная задача — выжить и вернуться к Семье во что бы то ни стало.