Аберрация

      Даже забавно, что Чонгук находит смысл жизни на помойке.       Краски его мира открываются там, где остальные складируют то, что им перестало быть нужным. Для Гука же неприметный мусорный контейнер в незнакомом районе оказывается самой настоящей сокровищницей.       Это не случайность, а божественное провидение, не иначе. Подработка курьером заносит на улицу, до этого им не изученную. Когда Гук, ненадолго выплывая из омута своих мыслей, поднимает голову, картинка перед глазами кажется сюрреалистичной и дикой. Нетипично красивый молодой человек в уже кое-где покрытом мазками грязи, но идеально сшитом дорогом костюме абсолютно не подходит тому, чем сейчас занимается. Кажется, он, представляя себя профессиональным пловцом, вот-вот нырнет в мусорный контейнер с головой.       — Хэй! Может, помочь? — Чонгук осторожно приближается к нему, уже на расстоянии пары метров чувствуя, как нос атакует едкий запах.       Незнакомец поворачивается на зов, явно не ожидая, что кто-то заинтересуется его ситуацией. Чонгук нервно сглатывает, не в силах поверить, что глаза у людей могут быть настолько глубокими и манящими. Несмотря на отсутствие возможности видеть цвета, Гук ощущает жгучую яркость, словно бы она без капли жалости слепит его. Или даёт возможность прозреть?       — Не полезете же вы в мусор, — кривая полуулыбка украшает его лицо.       — Почему нет? — Чонгук подходит ближе, уже потихоньку привыкая к запаху и стараясь его игнорировать. — Вообще, это зависит от того, что вы там потеряли.       — Безделушка, — отмахивается парень, безжалостно вскрывая очередной мусорный пакет, — подвеска. Она ничего не стоит, просто очень важна для меня. Я кутил у друзей в этом доме, — кивает в сторону, — и уже утром подруга сказала, что видела подвеску в груде выкинутых бутылок. Не знаю, как так вышло, но вышло, — он тяжело вздыхает.       — Такие себе друзья, если Вы ищете важную для себя вещь здесь, в груде мусора, один.       Незнакомец на мгновение замирает, пораженный тем, что его мысли неожиданно звучат из чужих уст. Он отводит взгляд, явно грустнея, и Гук резко жалеет о том, что высказывание получается грубее, чем планировалось. Без лишних раздумий он присоединяется к поискам, попутно уточняя, как именно выглядит украшение.       Парня зовут Мин Юнги. Перепачканными руками он достаёт телефон из кармана и показывает Гуку фотографию, где видно подвеску. Изящный, но явно дешевый металлический полумесяц — и правда максимально просто, не совсем соответствует тому, что у Юнги телефон новее нового и картье на запястье. Но Чонгук вопросов лишних не задаёт, с большим энтузиазмом принимается вскрывать пакеты, надеясь поскорее найти звенящие бутылки и цепочку среди них.       Рядом с мусорными баками проезжает массивный автомобиль. Поворачивая голову на звук резкого торможения, Чонгук грубыми пальцами нащупывает тонкий металлический предмет, тут же воодушевленно улыбаясь.       — Господин Мин! Господин Мин, что Вы творите? — из остановившейся машины выходят двое мужчин в строгих костюмах, они тут же бросаются к новому знакомому Гука, словно пытаются спасти его от фантомного падения. Но тот вполне уверенно стоит на выброшенной кем-то тумбе и абсолютно не реагирует на зов. — Вы могли дождаться нас!       — Не мог, — без оправданий отвечает Мин.       — Я, — Чонгук запинается, — я нашёл.       Юнги спрыгивает со своего постамента, приближаясь к Чонгуку. Он напоминает ребёнка, который ждёт, что его вот-вот одарят долгожданной конфетой. Наблюдая за горящими глазами Юнги, Чонгук осторожно вкладывает в протянутую ладонь свою находку. Мин прижимает цепочку к сердцу. Облегчение, которое он испытывает, заразно: Чонгук почему-то тоже выдыхает. Двое в костюмах замирают в метре от них, не зная, имеют ли право приблизиться.       — Поможете надеть? — Юнги дожидается кивка и возвращает подвеску тому, кто её откопал.       Чонгук сглатывает, когда Мин поворачивается к нему спиной и уводит в сторону отросшие волосы, чтобы оголить заднюю часть шеи. Хочется как минимум продезинфицировать украшение, прежде чем позволить ему коснуться этой кожи, но Гук не смеет и слова проронить. Осторожно перекидывая цепочку, он приступает к борьбе с крохотной застежкой. Пальцы у него трясутся, и, скованный этой дрожью, он случайно дотрагивается мизинцем до чужого горячего тела.       В оживляющем касании он умирает.       Это не похоже абсолютно ни на что. Тонкий, едва ощутимый разряд проникает в плоть Чонгука, проходя сквозь мягкие ткани и пробираясь прямо в сердце, взрывая его, наполняя бесконечной энергией. Мгновенно прошибает пот. Прикрытые под натиском ощущений веки тяжело открываются, и Чонгук хочет тут же заплакать.       Он видит цвета.       Задержав дыхание, не веря в то, что это реальность, Гук медленно поворачивает голову, пытаясь впитать оголенную яркость мира не сразу, а наслаждаться тем, как медленно краски орошают его сознание. Ни одно описание цвета из учебника, ни одно интервью прозревших не стоит рядом с тем, что лавиной обрушается на Чонгука. Это похоже на волшебство, на сон, на самую смелую фантазию. Чонгук и не думал, что сможет встретить своего соулмейта, что дурацкое желание помочь копающемуся в мусоре обернется так: с этой свалки он без шуток захочет унести нечто ценное.       Его, одурманенного сорвавшейся на него глубиной настоящего мира, из забытья выводит взволнованный голос.       — Вам плохо? Помочь? — Мин Юнги оборачивается и треплет его по плечу. — Принесите воды! — кричит кому-то из своих людей.       — Разве Вы не видите? — Чонгук говорит медленно, хмуря брови, но не замечает в лице напротив удивления или восхищения открывшимся им двоим миру.       — О чём Вы, Чонгук? — Юнги поправляет цепочку, радуясь, что она на законном месте. — Возьмите, — протягивает ему бутылку, принесенную из автомобиля расторопным охранником.       — Цвета, — обводит взглядом двор, машинально сжимая в руках тару, — неужели Вы не видите? Почему? — горечь от осознания происходящего ломает рождающееся счастье Чонгука.       — Простите, но, — Юнги сглатывает, понимая. — Мой мир всё такой же чёрно-белый, как и двадцать пять лет до этого.       — Такого не может быть, — шепчет Гук, больше обращаясь к самому себе.       — Я, — голос Мина ломается, — мне очень жаль, — и лицо его правда омрачается гримасой сострадания.       Чонгук будто бы проживает удар с большой высоты. Мгновение назад получивший все цвета мира, он чувствует, что у него забрали даже чёрно-белую реальность. Надеясь получить в лице соулмейта вечное счастье вперемешку с идеальной совместимостью, Чонгук обретает лишь непонимание и разочарование, обвивающее сердце. Когда ты всю жизнь растёшь на сказках о соулмейтах, на мечтах о том, что когда-нибудь сможешь встретить своего и увидеть что-то помимо скомканной серости, сложно поверить, что природа может так жестоко подшутить, так невовремя сломаться именно на твоей истории, лишить именно тебя счастливого конца.       После встречи со своей родственной душой Чонгук остаётся с четырьмя новыми вещами: с лаконичной визиткой, возможностью видеть цвета, бутылкой воды и желанием во что бы то ни стало исправить глупую ошибку вселенной.       Чонгук находит смысл жизни на помойке — и правда иронично.       Он соврёт, если скажет, что не хочет искать встречи. Ладони потеют каждый раз, когда взгляд натыкается на поставленную в белую рамку и скрытую плотным слоем стекла визитку. В общем-то, номер уже впечатан в сознание, так что картон остаётся лишь напоминанием о том, что ему ничего не приснилось.       И яркость. Он цепляется за каждый предмет, изучает реальные названия казавшихся некогда эфемерными цветов, понимая, как далека жизнь на самом деле от всего, что они проходят в Академии. Чонгуку открывается настоящая лестница в небеса: всегда мечтающий искусно рисовать, теперь он может гораздо больше, чем игра теней, чем смесь красок по скрупулёзно выверенным рецептам. Преподаватели мгновенно замечают перемену в его стиле, и скрывать от них правду абсолютно невозможно. Чонгук и не старается, лишь отмалчивается в ответ на вопросы о том, кто его обретенная пара.       Однако от себя не убежишь. От себя не скроешься. Засыпая под звучный храп соседа по комнате в общежитии, Гук, помимо переваривания очередного всё ещё непривычно яркого дня, видит перед собой лицо — идеально красивое. Для изображения Мин Юнги хватило бы и двух ранее известных ему цветов. В свежих воспоминаниях у соулмейта светлая кожа, белый костюм, глубокий тёмный взгляд.       Гук ничего не знает об этом человеке, но факт того, что природа решила, будто бы Мин Юнги — для него, говорит буквально всё. Он отчаянно цепляется за крохи памяти, воспроизводит в голове голос, чувствует кончиками пальцев невесомое прикосновение к задней поверхности шеи.       По статистике, лишь каждый десятый человек в мире умудряется за жизнь встретить своего соулмейта, того, кто предназначен Судьбой. Одни в надежде обрести любовь и способность видеть цвета устраивают бесконечные путешествия, другие без зазрения совести касаются всех вокруг, надеясь почувствовать заветный разряд, третьи пытаются изобрести электронную систему поиска. А кому-то просто везёт.       Чонгук не думал, что станет везунчиком. Хотя, в общем-то, он и не становится. Поиски в глубинах Интернета оказываются не бесполезными: такие случаи, как у него, бывают, но всего один на сотню тысяч. Ошибка. Чёртова аберрация. С одной стороны, Гук с цветным зрением уже богаче многих, но с другой… Он бы хотел видеть краски мира не один, а вместе с тем, для кого бы тоже их открыл.              Выдержки хватает на месяц, а потом, в дурмане, Чонгук набирает заветный номер. Они встречаются в ресторане, роскошь которого буквально давит на Гука — кажется, с люстры вот-вот может посыпаться золото. Сразу видно, что интерьер является делом рук прозревшего, иначе нельзя объяснить столь тонкую гармонию цветов вокруг. Обретя полноценное зрение не так давно, Чонгук всё ещё упорно учится видеть всё по-новому, оценивать не так, как раньше.       Мин Юнги прекрасен. У Гука сжимается сердце, потому что природа явно собирает в этом человеке всю идеальность мира. Бежевый костюм, не перетягивающий на себя внимание, прекрасно ему подходит, а глаза, чёрные, как и уложенные волосы, затягивают. Гипнотические.       Ему неловко садиться на этот бархатный стул, открывать меню с заоблачными ценниками, дышать напитанным деньгами воздухом. Словно Чонгук из другой вселенной и такого не достоин. Но у Юнги, очевидно, нет стереотипов в голове. Он мягко улыбается, а голос его, мелодичный и тёплый, укутывает Гука, заставляет расслабиться.       Цвета рядом с соулмейтом становятся куда сочнее, ярче, и Чонгук наслаждается, стараясь взять от этой встречи максимум. Юнги старше его на три года, Юнги богаче его на три жизни, Юнги умнее его на три высших. Чонгук ловит каждое слово, каждый жест, он упивается их общением, не замечая, что и собеседник безумно увлечен. Ему кажется, что ему лишь делают одолжение, однако Мин, как Гук со временем узнает, не умеет носить маски.       — А ты не думал выяснить, кто твои родители? — спрашивает Юнги, отпивая из фужера.       — В приюте мы любили придумывать, что являемся детьми великих людей, которые оказались слишком заняты спасением мира, чтобы о нас заботиться. Собственно, этих предположений мне до сих пор достаточно, — грустная улыбка всё равно появляется на лице Гука.       — Тогда выпьем за твоих маму и папу, супергероев со стажем! — Юнги поднимает фужер.       Чонгук смеётся, но выпивает вместе с ним. В конце концов, на тему семьи он за столько лет уже всласть настрадался — сейчас и правда легко. Юнги в этом плане везёт, но только на первый взгляд. Рождение с золотой ложкой во рту вовсе не означает обретение настоящего счастья, хотя, конечно, с деньгами грустить куда проще. Наследник, надежда, выгодная инвестиция — он может быть кем угодно, кроме безусловно любимого сына.       С ним не хочется расставаться. Разрешая подвезти себя до общежития, Чонгук делает большую ошибку, ведь сидеть на заднем в полуметре от соулмейта — это жестокое испытание. Он нервно хрустит пальцами, чтобы ни за что не тянуться к чужим рукам, не искать касания, не соблазняться переизбытком близости.       Юнги понимает. Он исподлобья наблюдает за очевидно волнующимся пареньком и едва заметно улыбается. Юнги жаль, что между ними всё вышло именно так, жаль, что ему самому не открылись цвета, что он не может без раздумий кинуться в чужие объятия, мгновенно признавая их принадлежность друг другу. Сегодня они лишь вскользь обсуждают эту тему, болезненную для обоих. Юнги не привык быть источником чужой боли, обычно он её проглатывает сам, наученный опытом фальшивых друзей и мимолетных, ненужных интрижек. А Чонгук, такой открытый, такой уютный, становится глотком свежего воздуха. Даже тот факт, что Чон в ресторане рьяно пытался оплатить свою часть, безусловно лишая себя денег на ближайшие пару недель, трогает Юнги до глубины души.        Он просит водителя не уезжать, пока не убеждается, что обернувшийся несколько раз Чонгук попадает в общежитие. Для Юнги это здание кажется убогим, хлипким, но и в подобных тёмных местах живут светлые люди. У него, в отличие от Чонгука, есть только такие цветовые критерии.              С ростом их хрупкой дружбы Чонгук расцветает. Его плечи распрямляются, подбородок больше не стремится упасть на грудь, а улыбка, до этого редкая, поселяется на лице. Если сперва ему кажется, что Юнги общается с ним из чувства беспричинной вины, то по прошествии нескольких месяцев их взаимная симпатия становится практически физически ощутимой.       Чонгук не надеется на романтику, не просит обещаний, но ждёт встреч с нетерпением и каждую старается сделать особенной, насколько это вообще возможно. Подработки приносят сплошное удовольствие, ведь после них он всегда может порадовать своего соулмейта не очень дорогим, но ценным и продуманным подарком.       Его творчество просыпается вместе с сердцем. Вдохновение, и без того преследовавшее Чонгука всю сознательную жизнь, сейчас обретает формы, впечатляющие и его самого, и преподавателей. Он чутко обращается с цветом, мазки становятся мягче, в каждой картине чувствуется напитанность жизнью и эмоциями. Оказывается, чтобы творить, нужно любить. И почему этого не было ни в одном учебнике?       Юнги впервые видит его творения на студенческой выставке. Как всегда, прекрасный, он заметнее всех в толпе, своей аурой стирает окружающих, делает их для Чонгука не просто чёрно-белыми. Невидимыми.       Они вместе изучают картины, смело трогая полотна, чувствуя подушечками пальцами текстуру, различая крупные мазки. Этот способ познания творчества нередко встречается в мире, лишенном цвета. Чонгуку, чтобы проникнуться, не нужно ничего трогать, но он намеренно проводит по стойкой краске после Юнги, чтобы никто другой не смел получить даже его призрачные касания.       — Это твоё, — полувопросительно произносит Мин, но он и без того знает, что прав. Мурашки проносятся по телу, а рот приоткрывается, не в силах, правда, выпустить слова, бегущие прямо от ускоренно бьющегося сердца.       — Да, — Чонгук смущается, видя реакцию.       Картина полна любви. В абстракции сложно угадать сюжет, однако Мин помнит этот момент, а потому весьма чётко соединяет кажущиеся несвязными элементы. Пару месяцев назад после очередной ссоры с отцом Юнги в порыве эмоций написал Чонгуку, и тот, сорвавшись посреди ночи, приехал к его дому, вытащив на прогулку до утра, заставляя чувствовать лёгкость, отвлекая от забот своими спонтанными идеями. Тогда, под приятным не пугающим их дождём, они впервые обнялись, впервые смогли почувствовать биение чужого сердца своей кожей.       Юнги не знает, но в тот момент Чонгук почти ослеп. Его захлестнула яркость, захлестнуло несдерживаемым потоком эмоций. Если бы не усмиряющий жар дождь, он бы сгорел, не оставив после себя даже горстку бесполезного пепла.       Задерживая дыхание, Мин подходит ближе, бегая глазами от мазка к мазку, пропитываясь чужими чувствами, так похожими на его собственные. Он видит, как стесняется Чонгук, ведь за всё время они говорили о том, что происходит, всего дважды. А сейчас он словно даёт прочесть себя. Оголяется.       — Потрясающе, Гук. Очень красиво, — оборачивается к создателю шедевра. — Я хочу показать картину одному знакомому. Он, кстати, видит цвета, поэтому явно оценит её ещё выше.       — Выше твоей похвалы нет, — вкрадчиво шепчет Чонгук.       Юнги поджимает губы. Он понимает, что между ними всё заходит слишком далеко, они уже по горло в чувствах, вот-вот готовые захлебнуться. Но в Юнги ещё живо туманное желание однажды увидеть цвета, пусть его сердце и остаётся навсегда здесь, молящееся на прекрасную картину, так его любящую.              Знакомый Юнги, Ким Намджун, не просто оценивает мастерство Чонгука. Он за руку выводит его в свет, открывая только-только получившего базовое образование художника своим друзьям, становится его меценатом, искренне заинтересованным.       Первая собственная выставка кажется никому не нужной, несмотря на приличное количество посетителей. Вторая, третья, десятая…. Чонгук уверен: он не достоин тех денег, что постоянным потоком приходят на его счета. Обретая цену, его творчество будто выцветает, теряет свою значимость. Факт того, что отражение его к Юнги любви будет украшать чей-то зал, вызывает противоречивые эмоции. То, что Чонгук усердно в себе прятал, что взращивал, сейчас кажется вовсе не личным — это может увидеть каждый.       Юнги видит. Он рядом на каждой выставке, рядом с каждой победой и даже с каждым лёгким разочарованием. Рядом во время прочтения первой заметки о Чонгуке в журнале, рядом во время покупки квартиры, рядом в периоды застоя и рядом — в моменты ярчайшего вдохновения.       Мин Юнги не умеет притворятся, не любит ложь. Он честно признаётся, что тот кулон, который Чонгук отыскал среди мусора в первую их встречу, был подарен его первой любовью, которая живёт в сердце отголосками боли. Девушка ушла от него, встретив своего соулмейта.       Он не говорит этого вслух, но Гук понимает. Думая, что чувства к родственной душе могут перекрыть сознание и перечеркнуть всё, что ты испытывал «до», Юнги боится даже думать об отношениях, боится влюбляться и дарить надежду. Боится, что однажды, окрыленный внеземными чувствами, легко, как и его бывшая, оставит того, кто видит в нём весь мир.       Не скрывает он от Чонгука и то, что отец настаивает на его помолвке с сыном своего партнера. Юнги знает, что однажды всё же станет разменной монетой для не желающего уходить на отдых родителя, но надеется откладывать этот момент до бесконечности, пока хватает сил, пока есть стержень. Но обреченность беспощадна.       Чонгука на части разрывает. Он купается в их чувствах, видит в каждом взгляде на себя тёплые искры, знает, что (не)случайные касания для них обоих обжигающие. Он считывает сомнения Юнги, их ходьбу по грани дружбы с любовью. И Чонгук понимает, что, будь у него кто-то в момент знакомства с соулмейтом, он бы бросил его без колебаний. Один вопрос остаётся без ответа — дело в природе или именно в Мин Юнги?       К сожалению, недостаточно выбрать самому. Нужно, чтобы в ответ выбрали и тебя.       Этой простой истине Чонгук учится, отчаянно любя, каждую встречу надеясь услышать заветное признание, согласие. Но поведение Юнги понятно. Встретив соулмейта, хоть на мгновение испытывав счастье рядом с ним, ты больше никогда не будешь счастлив с кем-то другим. Чон Чонгук навсегда принадлежит Мин Юнги. Мин Юнги навсегда ничей.       Со временем он начинает думать, что аберрация вовсе не в запечатлении Чонгука, а в нём. Не Чонгук испытывает притяжение ошибочно, а Юнги, так больно израненный концепцией родственных душ, закрывает все каналы, вырывает из сознания саму идею любви по зову природы.              Эта выставка для Чонгука особенная. Он волнуется, несколько раз переодевается, постоянно думая, что наряд не подходящий. Намджун, забирая его по пути, присвистывает, явно высказывая таким образом своё одобрение. Чонгук благодарен, хотя нервничать от этого не перестаёт.       Юнги пишет, что опаздывает. Открытие проходит без него. Чонгук собирается с мыслями и даже не запинается во время своей приветственной речи, а ценители, взбудораженные, рвутся скорее увидеть то, зачем сюда пришли. Под гвалтом аплодисментов Чонгук кладёт микрофон, позволяя себе раствориться в толпе, изучающей его картины. Он подслушивает лестные разговоры, мельком подмечает и критические высказывания, намереваясь обратиться к ним позже, а ещё слышит восторженную тишину. Она приятнее любых хвалебных од.       Чонгук чувствует: он здесь. Сердце невозможно обмануть, оно бьётся чуть быстрее, зная, что любимый рядом. Юнги пытается отдышаться, когда Чонгук встречает его недалеко от входа.       — От кого убегал?       — От клетки, — хмыкает Юнги, не давая других пояснений. — Извини, что припозднился.       — Ты всегда вовремя.       Они медленно переходят от картины к картине, Чонгук позволяет ему глубоко изучить каждую, не мешая, слушая рассуждения, наслаждаясь тем, что переданные образы работают правильно. Юнги застывает у одной, седьмой по счёту. Эта работа отражает внутренний конфликт творца: светлые и тёмные оттенки борются друг с другом, создавая ощущение неугасимой надежды среди хаоса.       — Ты умеешь видеть мир так, как никто другой, — говорит Юнги, его голос звучит восторженно. — Наверное, в цвете всё ещё прекраснее.       — Все тридцать девять полотен здесь чёрно-белые.       — Но почему ты назвал экспозицию «Цвета любви»?       — Чтобы ты наслаждался каждой картиной и видел её именно так, как я её изобразил. Цвета моей любви такие, Юнги.       Мин застывает, переводя свой взгляд с волшебных изображений на человека, который столь красив внутри и снаружи, что может смело соперничать с собственными творениями, безупречными от и до.       — Тридцать девять картин. Тридцать девять месяцев со дня, когда ты впервые меня обнял.              Они сидят на детских качелях, лениво болтая ногами. Юнги оборачивается, кивая своим телохранителям, и те отходят чуть дальше, зная, что нужно будет подождать звонка. Чонгук поднимает голову к небу, украшенному россыпью сияющих звёзд, и улыбается им, мысленно приветствуя каждую.       — Небо напоминает мне твои глаза, — произносит он, не открывая взгляд.       — Почему? — Юнги вскидывает брови.       — Они такие же глубокие. Такие же притягательные. И так же сияют.       — Только тогда, когда я смотрю на тебя.       Чонгук замирает, ногой останавливая движение качели, и поворачивает голову в сторону Мина, притворяющегося святой невинностью. На самом деле его сердце, заведённое, просится вырваться из груди, попасть в руки того, кому принадлежит по праву.       — Знаешь, почему я опоздал? — Юнги вытягивает левую руку вперёд. — Сегодня на моём безымянном пальце могло появиться кольцо, — никакого украшения нет. — Но я отказал. Отец был в бешенстве, мол, такой позор, он ведь договорился!       — Как ты решился пойти против его воли? — Чонгук сглатывает.       — Мне почти тридцать. Он меня кое-как любит, так что точно не убьёт. У меня есть своё дело и на его деньги мне плевать, — делает паузу. — И у меня есть ты. Знаешь, сегодня, когда Чхве Усок во время званого ужина встал передо мной на одно колено, я явственно понял, что хотел бы видеть на его месте другого человека. Пусть даже чёрно-белым.       Чонгук вскакивает с места, садится на колени меж ног Юнги, пачкая брюки не успевшей высохнуть после вечернего дождя землёй. Он смотрит на него снизу, видит, как румянец, такой не привычный для этой бледной кожи, внезапно проявляется, а звёзды, рассыпанные по небу, помогают заодно рассмотреть и искренность в глазах Юнги. Руками опираясь на его бёдра, чувствуя их мягкость, скрытую плотной тканью, Гук приподнимается, сближая их лица, ощущая тёплое сбитое дыхание. Стук сердец бешеный, быстрый, в унисон. Пересохшие вмиг губы Юнги не успевает облизнуть — Чонгук накрывает их своими, трепетно смакуя первый поцелуй, наслаждаясь текстурой чужой кожи и тем, как нежно ему отвечают.       Перед закрытыми глазами взрываются фейерверки красок. Кажется, словно все цвета мира сейчас сосредоточены в их единении. Чонгук сильнее жмурится, хоть это и не способно его спасти от накатывающей из раза в раз цветной волны. Юнги же, не испытывающий подобного волшебства, млеет всё равно сильнее, погружается в негу крепче, чувствует, что рассыпается на крохотные частицы счастья.       Обхватывая лицо Чонгука руками, спутывая пальцами волосы на его затылке, Юнги углубляет поцелуй, понимая, что ему, чёрт возьми, мало, мало, мало! Он хочет восполнить дыру от нескольких лет своих сомнений, от каждого часа внутренних пререканий, от каждой минуты спора с самим собой. Жар чужого (но такого родного) тела обжигает, сводит с ума, заставляет умирать и воскрешаться раз за разом. Губы Чон Чонгука — его личный наркотик.       Здесь, на пустынной детской площадке, Юнги без сомнений выбрасывает кулон, которым когда-то дорожил, который познакомил его с любовью всей его жизни, подарил ему смысл. Вместе с кулоном он лишается старых обид, лишается страхов и сомнений, обретает уверенность в том, что сможет сохранить свою любовь, даже если в природе случился сбой.       Крепко сжимая его ладонь в своей, Юнги прекрасно понимает, что навсегда закрывает для себя даже призрачную возможность увидеть цвета, но он готов на эту жертву.       Ведь он знает.       Чонгук готов раскрасить его реальность своей любовью.