"Семь прикосновений к любви"

Часть 1. Путь через чужие руки В 17 лет Джереми Нокс впервые понял, что женщины ему не интересны. Он пробовал. Честно. Целоваться с девчонками после тренировок, держаться за руки на школьных вечеринках, позволять им гладить его по колену под столом в кафетерии. Это было... ничего. Ни плохо, ни хорошо — просто пусто. А потом был Брайон. Они не дружили. Даже знакомыми их назвать было сложно. Брайон курил за школой, дрался на спор и слыл той самой плохой компанией, с которой связываться не стоило. Но однажды, когда Джереми вышел на задний двор переждать перерыв, Брайон буквально прижал его к стене. — Слышь, — его пальцы скользнули под футболку, по животу, ниже, — давно тебя кто-то трогал? Это было быстро, грубо, почти механично — тёплая ладонь под резинкой боксёров, торопливые движения, сдавленные выдохи. Джереми кончил секунд через двадцать, уткнувшись лбом в кирпичную стену, и в груди у него щёлкнуло что-то новое. Интерес. Желание узнать больше. Уже через пару дней он сам пришёл к Брайону. Под прикрытием — якобы учить биологию, чтобы улучшить оценки перед поступлением. На деле же — чтобы опуститься перед ним на колени. Это был его первый минет. Резкий, неуклюжий, со вкусом пота и дешёвой жвачки. Брайон задыхался, путался пальцами в его волосах и в итоге просто сдёрнул его голову в сторону, чтобы кончить себе на живот. Это было плохо. Но Джереми не остановился. Он сделал выводы. Ему нужен кто-то чище, интереснее, тоньше. Когда начались вступительные экзамены, между блоками тестов была короткая 15-минутная пауза. Джереми вышел в коридор и сразу зацепился взглядом за парня — высокий, мускулистый, с длинными каштановыми волосами, стянутыми в пучок, и зелёными глазами, сверкающими как у хищника. Они переглянулись. Через минуту Джереми уже стоял в кабинке туалета, скидывая штаны, а тот парень — Джон, как он узнал позже, — нависал над ним, держась руками за стенки. Это был самый быстрый секс в его жизни — грязный, пьянящий, почти не оставивший следа. Джон ушёл, даже не спросив имени. Джереми смотрел ему вслед и впервые за долгое время чувствовал себя живым.

***

В университете всё стало проще и сложнее одновременно. Проще — потому что вокруг было слишком много людей, которые тоже искали себя. Сложнее — потому что теперь Джереми впервые задумался, чего хочет он сам. Он познакомился с Лайлой почти сразу. Рыжая, яркая, с громким смехом и лёгким характером, она стала его первой настоящей подругой. Лайла знала всё — про Брайона, про Джона, про десяток случайных контактов на вечеринках. — Когда-нибудь ты найдёшь кого-то нормального, — говорила она, жуя пиццу на его кровати. — Ага, — хмыкнул Джереми. — Или кто-то нормальный найдёт меня. Этого «нормального» звали Майк. Они познакомились на пляжной вечеринке — Майк смеялся слишком громко, пил слишком много и целовался так, что у Джереми сносило крышу. Они встречались четыре месяца, пока Джереми не застал его в баре, обнимающимся с какой-то девицей. — Ты был просто экспериментом, — сказал Майк. — Не более. Джереми напился в тот же вечер. И нашёл себе кого-то. Худенького, нервного, с фальшивыми стонами и пустыми глазами. Это был плохой секс. Пустой, как его первые попытки с девчонками. Джереми понял: ему нужно больше, чем просто тело.

***

Люмьер появился на втором курсе. Высокий, уверенный, с жёсткими руками и тяжёлым взглядом. Они встречались два года. Джереми почти любил его. Почти. Люмьер любил жёсткий секс. Горячий воск, верёвки, кляпы, удушение — каждый раз границы сдвигались всё дальше. Джереми старался. Любовь ведь должна быть разной, правда? Но ему хотелось другого. Поцелуев в волосы, тёплых обниманий после, разговоров в полутьме. Люмьер этого не давал. Ему всегда было мало. И на выпускной вечеринке Люмьер перешёл черту. — Это будет весело, — сказал он, подсыпая Джереми что-то в напиток. Это была оргия. Девять человек. Джереми почти ничего не помнил. Только обрывки — чужие руки, чужие рты, чужие тела. Наутро он ушёл. Блокировал Люмьера. Проверился — слава богу, чист. И решил: больше никаких серьёзных отношений.

***

А потом умер его брат. Джереми не успел попрощаться. Не успел ничего. Только вина — глухая, ледяная, впивалась в каждую клетку. Семья давила. Юрфак, карьера, «будь как все». Он убегал к Лайле. А когда Лайла съехалась с Кэт — к ним. Они не задавали вопросов. Просто давали ему место, где можно дышать. А потом к ним переехал Жан. И всё началось снова. Жан был особенным. Не таким, как Брайон — грубым и пустым. Не таким, как Джон — мимолётным и чужим. Не таким, как Майк — лживым. И даже не таким, как Люмьер — сломанным изнутри. Жан был красивым, когда спал. Когда задумчиво смотрел телевизор. Когда держал клюшку. Когда выходил из душа в одном полотенце, с каплями воды на коже. Джереми сходил с ума. Он ласкал себя по ночам, представляя, как Жан звучит, когда ему хорошо. Как он шепчет его имя. И однажды это случилось. Жан сам его поцеловал. Осторожно, сдержанно, но уже не играя в недотрогу. — Не спеши, — попросил он, и Джереми был таким нежным, каким не был никогда. Жан не поцеловал его после. Но Джереми не жалел. Потому что это был Жан.

***

***

Часть 2. Когда стены падают

Прошло две недели после той ночи, когда Жан впервые впустил его в свою постель. Жан не избегал его. Но и не искал. Они жили под одной крышей, обменивались короткими фразами за завтраком, смотрели одни и те же шоу, иногда сидели рядом на диване, не касаясь друг друга. Это было странно. Джереми привык к лёгкости. К людям, которые сами тянулись к нему. К прикосновениям, которые ничего не значили. С Жаном всё было иначе. Он хотел большего. И это пугало до дрожи. Однажды ночью, когда дом уже спал, Джереми вернулся из душа и увидел, что дверь в комнату Жана приоткрыта. Он не знал, зачем заходит. Просто шагнул внутрь — босиком, затаив дыхание. Жан сидел на кровати, с ногами под одеялом, с книжкой в руках. В тёплом свете ночника его лицо казалось мягче. Уязвимее. — Ты чего не спишь? — голос Жана был хриплым от тишины. — Не могу, — честно ответил Джереми. Жан молчал. Но сдвинулся чуть в сторону, освобождая место. Джереми сел. Ощутил тепло его тела сквозь ткань простыни. — Жан… — выдохнул он. — Не надо, — тихо сказал Жан. — Не сейчас. — Почему? Жан закрыл книгу, положил её на прикроватную тумбу. — Я не умею так. — Так как? — Быть с кем-то. Просто быть. Не только в постели. Джереми медленно протянул руку, касаясь его плеча. — А я научу, — сказал он. Жан вздрогнул, но не отстранился. — Почему тебе так важно это? — его голос дрожал. — Потому что ты важен, — ответил Джереми. — Не как тело. Как человек. Жан повернул к нему голову, и в его глазах было столько боли, что Джереми перехватило дыхание. — Ты думаешь, я умею быть человеком? — Я знаю, что ты умеешь. Просто тебе нужно, чтобы кто-то это напомнил. Жан вдруг резко прижался к нему лбом — так, что их дыхания смешались. — Я сломан, — выдохнул он. — И что? — Джереми сжал его ладонь. — Ты — мой. И мне плевать, насколько ты сломан. Жан задрожал — так, как дрожат люди, которые слишком долго держались и наконец сорвались. Джереми накрыл его лицо ладонями, осторожно, будто это тонкое стекло, и поцеловал. Медленно. Нежно. И Жан ответил. По-настоящему. Это был не тот поцелуй, в котором нет ничего, кроме спешки. Это было прикосновение к чему-то живому, ранимому, настоящему. Они целовались долго. Не торопясь. Учились друг другу, открывали заново. Когда Жан впервые лёг на него сверху, целуя шею, Джереми сжал его бёдра — не чтобы поторопить, а чтобы показать, как сильно он здесь, как сильно он с ним. — Ты правда хочешь этого? — шёпотом спросил Жан, касаясь губами его уха. — Больше всего, — ответил Джереми. И Жан был нежным. Невероятно нежным. Каждое движение — будто извинение. Каждый поцелуй — обещание. Они занимались любовью. Не сексом. Не механическими толчками в углу чьей-то квартиры. А медленным, тёплым процессом, в котором они были целиком. И когда всё закончилось, когда Жан остался лежать рядом, не убирая руки с его груди, Джереми понял — впервые за всю жизнь — что его не просто использовали. Его любили. Может быть, Жан ещё не знал этого. Но Джереми знал. И этого было достаточно Эпилог: семь шагов к себе Первое утро после той ночи было неловким. Жан проснулся раньше, сел на край кровати, повернувшись к окну, а Джереми лежал, наблюдая за его спиной. В мягком утреннем свете Жан казался хрупким. Тонкие лопатки, чуть сутулые плечи, линия шеи — слишком открытые, как будто не защищённые ничем. Джереми не хотел спугнуть его. Он просто вытянул руку и тихо коснулся его ладони. Жан вздрогнул, но не убрал руку. Это был первый шаг. Жан не стал сразу прятаться. Не ушёл в себя. Но и не раскрылся полностью. Они снова ходили по дому в обыденной тишине — ели завтрак, смотрели сериалы, перебрасывались фразами. Джереми не давил. Он ждал. Жан иногда касался его — коротко, будто случайно. Садился ближе, чем нужно, когда они вместе ели пиццу перед телевизором. Пару раз Джереми просыпался от того, что Жан приходил к нему ночью — молча ложился рядом и просто дышал. Это был второй шаг. Они не называли это отношениями. Жан не верил в такие слова. Для него «отношения» — это клеймо, ловушка, конец свободы. — Мы просто... есть, — сказал он однажды, когда Лайла спросила, что между ними. Джереми тогда улыбнулся, хотя внутри кольнуло. Он хотел большего. Всегда хотел. Но с Жаном это не работало. С Жаном можно было только ждать. Это был третий шаг. Иногда они спали вместе. Не всегда — Жан по-прежнему любил своё пространство. Но всё чаще Джереми просыпался с его рукой на своей талии или лицом в его волосы. Они не всегда занимались сексом. Иногда просто лежали, переплетаясь ногами, обмениваясь медленными поцелуями. Жан учился быть нежным. И Джереми не торопил его. Это был четвёртый шаг. Первый раз, когда Жан поцеловал его на публике, был случайным. Они выигрывали важный матч, команда орала, болельщики аплодировали, а Джереми бросился обнимать Жана. И Жан поцеловал его. Быстро, сбито, но так, что у Джереми закружилась голова. — За что это? — спросил он потом, когда они умывались в раздевалке. Жан пожал плечами. — Просто захотелось. И это был пятый шаг. Первые слова о любви сказал Джереми. Они возвращались домой после вечеринки. Джереми был чуть навеселе, Жан молчаливый, как всегда, но держал его за руку в кармане куртки. — Знаешь, — выдохнул Джереми, когда они уже стояли у двери, — я тебя люблю. Жан напрягся. Совсем чуть-чуть, но Джереми это почувствовал. — Знаю, — ответил Жан. — Ты слишком прозрачный для тайн. — А ты? Жан не ответил. Только наклонился, поцеловал его — медленно, вдумчиво, как будто пробовал слова на вкус. Это был шестой шаг. Они не ссорились. Жан не умел ссориться. Он просто уходил в себя, когда что-то не нравилось, и Джереми приходилось вытаскивать его оттуда голыми руками. — Ты ведь тоже любишь меня, да? — однажды спросил он в темноте, когда Жан в очередной раз отвернулся к стене. Жан долго молчал. — Я... — его голос был тихим, будто боялся, что слова разобьют его изнутри. — Я не знаю, как это чувствуется. — Это как сейчас, — Джереми прижался к нему сзади, обнимая. — Когда тебе хорошо просто потому, что я рядом. Жан не ответил. Но пальцы его сжали Джереми за запястье. Это был седьмой шаг. Они не были идеальными. Жан всё ещё боялся слов. Джереми всё ещё хотел большего. Но когда Жан впервые сам, без намёков и вопросов, обнял его за завтраком, уткнувшись лицом в шею, Джереми понял: Они справятся. Потому что Жан научился. И теперь это был их общий путь. Конец.

***

Бонус: взгляд Жана Жан не любил делить пространство. Слишком долго его личные границы растаптывали грязными ботинками. В Гнезде никто не принадлежал себе — тела, мысли, желания, даже страхи были общей собственностью. Всё, что у тебя есть, можно забрать. Всё, что ты хочешь сохранить, можно уничтожить. Когда его поселили в одну комнату с Джереми, внутри сразу сработал инстинкт: не подпускать, не привязываться, не смотреть лишний раз. Он был уверен — Джереми будет шумным, навязчивым, пытливым. Такие всегда срывают все замки, даже если ты молчишь. Но Джереми не лез. Он просто был. Со своим смехом, своими вечными шутками, с растрёпанными волосами после душа и футболками с нелепыми принтами. Он смеялся с Лайлой, дразнил Кэт, закидывал ноги на диван, когда смотрел сериалы. И ничего не требовал от Жана. Это было странно. Жан не сразу понял, когда начал смотреть на него иначе. Возможно, в одну из тех ночей, когда он возвращался домой после поздней тренировки и находил Джереми, свернувшегося калачиком под пледом, с пультом в руке и пустой банкой колы рядом. Или когда Джереми на автомате передавал ему его любимую чашку на завтрак, даже не спрашивая. Или когда они пересеклись в коридоре, оба с мокрыми волосами после душа, и взгляд Джереми скользнул по нему чуть дольше, чем нужно. Он видел, как Джереми смотрит. И от этого было тепло и страшно одновременно. Жан не привык быть объектом желания. В Гнезде его хотели — да, но это не имело ничего общего с теплом. Только с властью. Только с грязью. А Джереми смотрел иначе. И Жан не знал, что с этим делать. Первый поцелуй был ошибкой. Спонтанностью. Жан не планировал. Он просто чувствовал, как взгляд Джереми обжигает его даже через стол, как напрягается рядом с ним воздух, как внутри дрожит тонкая пружина, и что-то сорвалось. Они целовались жадно, как люди, которым не положено, но слишком хотелось. И даже тогда, когда Джереми был уже под ним, тёплый, доверчивый, распахнутый — Жан остановил его. — Не спеши, — сказал он. Потому что спешка всегда приводила туда, откуда он так долго бежал. Джереми был нежным. Чертовски нежным. И Жан почти испугался этого. Потому что после нежности всегда приходит боль. Поэтому он не поцеловал его после. Следующие недели Жан жил на грани. Каждое прикосновение, каждый взгляд, каждое случайное соприкосновение ног под столом — всё это было слишком. Он чувствовал себя не в своей коже, будто примерял чужую жизнь, которая не могла принадлежать ему. Он привык быть использованным. Он не знал, как быть желанным. Джереми ничего не требовал. Не торопил. Не давил. Просто был рядом — со своими глупыми шутками, с вечными попытками угостить его чем-то сладким, с прикосновениями, которые не просили ответа. Это пугало даже больше, чем секс. Потому что впервые в жизни Жан был важен. Не как тело. Как человек. Жан не сразу понял, что любит его. Он не знал, как это должно чувствоваться. Любовь в его мире всегда была инструментом — манипуляцией, страхом, оружием, которое можно направить против тебя самого. А тут… тут был Джереми. С его открытой улыбкой. С его «Доброе утро» даже тогда, когда Жан был невыносим. С его горячими пальцами, которые умели просто держать за руку, не требуя ничего взамен. Жан любил его. И это пугало до чёртиков. Когда Джереми впервые сказал «Я тебя люблю», Жан замер. Внутри всё сжалось. Хотелось убежать, закрыться, отбиться колючими словами. Но Джереми стоял перед ним — тёплый, уязвимый, настоящий. И Жан понял, что если сейчас он снова сбежит, то потеряет это навсегда. Он не ответил. Потому что не умел. Но он поцеловал его так, как не целовал никого никогда. И это был его способ сказать: «Я тоже». Теперь Жан учился. Он учился жить с тем, что его любят. Он учился отвечать на прикосновения. Он учился сам тянуться к ним. Это было страшно. Это было сложно. Но каждый раз, когда Джереми терпеливо улыбался ему, когда не отступал даже после молчания, когда ждал — Жан понимал, что впервые в жизни он не один. И это было больше, чем любовь. Это было спасение. Конец.